Фарфор

Томная Франция. Томный Октябрь.  Одинокий путник шествовал под успокаивающую слух мелодию пожухлой листвы. Он выбрал самый тернистый и дальний от субботних вакханалий путь. На французских улочках покоя ведь не сыскать: вечный хохот, лепет заводных картавых песен в подворотнях да толпа пестрых зевак, что вышли поразвлечься, вдохнуть жизнь в свой единственный выходной, вспоминая о том, что они, оказывается, живут в центральном городе именитой Галлии, лишь один раз в неделю.  Об этой части города ходили красочные слухи, но самым громким и настораживающим простой люд из них был слух о том, что тут работает и живёт много иностранцев. Как и в обычной стране, во Франции их не очень-то жаловали. Гуляющий сам был метисом, но вырос здесь, потому считал себя коренным французом, да и не смущало его это всё; он, кажется, и не помнил об этом знании, пока наслаждался своей вечерией. Единственный бич его жизни – необычайное уныние средь окружающих его самаритянинов и пребывание в постоянных отчаянных поисках веселья.  Видит Бог, он выбрал эту тропу намеренно.  Сегодняшний бесцельный променад обещал не скрасить ни дюйма его скучающей ипостаси, если бы не мелькнувшее на периферии новшество.  Витрина, тускло освещённая светом лампы с изящным абажуром, была уставлена множеством фарфоровых кукол. Одни были наряжены в крошечные платья с кружевами, другие стояли в строгих костюмах, третьи – с выражением грусти и даже некоторого беспокойства. Все они смотрели наружу своими неживыми, но удивительно глубокими глазами, и юноше на мгновение показалось, что они наблюдают за ним. Ни секунды не раздумывая, он потянул за медную ручку, ознаменовывая свой приход дружелюбным звоном колокольчика над дверью.  Внутри было душно и немного темно. Мерцал слабый свет нескольких свечей, отбрасывая длинные тени на полки с куклами. Помимо всего, атмосфера царила сказочная: витражи с цветастыми занавесами и расписными карнизами и средь всего тысячи кукол самых разных размеров. Шатен огляделся и подошёл к одной из стоящих неподалеку от входа. Внутри немного похолодело, когда он посмотрел ей в глаза – было в них что-то до жути реалистичное, словно и не мёртвый то фарфор.  — Чем могу помочь, месье? – обратился из-за спины некто, вытянув тем самым шатена из раздумий.  Мурчащий голос принадлежал высокому юноше с миндалевидными тёмными очами и хитрой улыбкой, уголки которой скрывали спадающие на лицо смольные пряди волос. На вид они были ровесниками, а то и тот был помладше, что весьма поразило шатена.  — Меня заинтересовала витрина, вот и решил заглянуть. Вы тут помогаете? – с тёплой улыбкой отозвался шатен, не переставая бегать по незнакомцу взглядом. Не то чтобы у него был акцент, но Дазай был уверен, что стоящий перед ним юноша – иностранец. Было в этой изящности нечто иноземное, с чем ещё он не имел дело.  — Помощников здесь достаточно, – незнакомец обвёл взглядом помещение и прикрыл рот в тихом смешке. — Я владелец этой лавки, добро пожаловать.  Нетривиальный прошёл вглубь помещения, жестом зазывая идти за ним. Дазай лишь хмыкнул сам себе и поплёлся следом. Даже если грозит ему здесь цугцванг – так тому и быть.  Они остановились у огромного шкафа, переполненного куклами сверху донизу, что дивило, как только выдерживает наверняка непомерный вес. — Эти куклы… – разрушил немое любование Дазай. — Они ведь словно живые? Хозяин лавки издал смешок, обойдя юношу со спины. — Живые, говорите? Разве не удивительно то, как безмолвная фигура может создать иллюзию жизни? – он почти невесомо огладил плечо шатена, вызывая приятно тревожный мандраж у того. Его движения были странно плавными, почти театральными. — Но, может быть, Вы сами наделяете их жизнью? Люди часто видят то, что хотят видеть. — Возможно, – протянул юноша, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Что-то в манере разговора этого человека – его мягкий тон, загадочная улыбка, которая чувствовалась в голосе, ведь лица он не видел – заставляло ощущать лёгкое волнение. Владелец, почти с нежностью, принялся поглаживать одну из кукол, стоящую на прилавке. Её фарфоровое лицо было покрыто тончайшей паутинкой трещинок, но глаза – большие, словно у невидящего ребёнка – смотрели на юношу. — Они, будто отражения нас самих, – продолжил хозяин, медленно приближаясь. — Каждая из них хранит в себе кусочек души того, кто на неё смотрит. Мы все немного куклы, заметьте. Разве Вы не чувствуете этого в себе? – последнее тот произнёс на ухо Дазаю. Волнение, что окружало цепким вакуумом, заставляло всё внутри ликовать, а на губах расползалась торжественная улыбка. Эта игра ему определённо была по душе. — Может, и чувствую, – с удовольствием проговорил Дазай, оборачиваясь к незнакомцу. — Позвольте спросить, месье, а как давно Вы их собираете? Хозяин загадочно улыбнулся и склонил голову, словно задумавшись над чем-то. — Время… Оно текучее, разве нет? Кто может сказать, когда что-то началось и когда закончится? Куклы всегда были рядом со мной, с самых ранних лет, – он окинул юношу пристальным взглядом, и тот почувствовал, как по спине пробежал холодок. — А Вы, любопытный гость, хотите ли Вы узнать, что хранится в глазах одной из них? Юноша сглотнул, чувствуя, как в горле слегка пересохло. — Узнать? – пробормотал он, чуть наклонившись торсом ближе. Хозяин лавки сделал тот же жест навстречу, и юноша почувствовал его тёплое дыхание на своей щеке. — Там — отражение Ваших самых тайных желаний, – прошептал он, и его голос прозвучал почти как песня. — Куклы ведь не лгут, милый гость. Им не нужно притворяться, в отличие от людей. Юноша почувствовал, как румянец охватывает его щёки, казалось, что в воздухе между ними пульсирует напряжение. — Поделитесь своим откровением или же вопрос зададим кукле? – медленно протянул брюнет, пристально смотря в глаза напротив, словно провоцируя на реакцию, на эмоцию. — Но не все готовы услышать правду, даже от таких, как они, – он провёл пальцами по губам Дазая прежде, чем тот поддался искушению и припал к губам владельца антикварной лавки. В моменте, когда пальцы шатена расстёгивали чужое фиолетовое убранство, а губы того впивались в его шею, ему показалось, что фарфоровые уста кукол, сидящих на полках, дрогнули в слабой улыбке. В следующий миг его шею пронзило толикой боли, напоминающей микроинъекцию.

***

Глаза разлепились с большим трудом, а кошмарная тяжесть в теле не оставляла и шанса почувствовать себя менее ленно. Сознание постепенно прояснялось, и Дазай вспоминал. Что же этот обольститель ему вколол? По сей видимости, мысль о предстоящем цугцванге была своего рода чутьём. Вокруг было темно, воздух пропах сыростью и тяжёлым запахом воска. Куклы – их было не сосчитать, стояли по углам комнатушки, сидели на полках и даже висели над потолком каменными изваяниями. Пугающая картина для всех, кроме него. Может, он ещё в себя не пришёл, а может, настолько был увлечён игрой, стремительно набирающей обороты. Дазай попытался шевельнуть рукой, но ощутил тугие верёвки, обвившие его запястья, лодыжки и шею. Он осмотрелся и увидел, что его тело привязано к деревянной конструкции, похожей на марионеточную раму. Нити крепились к его конечностям, словно он был одной из тех кукол, которые обычно развлекают взгляд публики в театре теней. Но вместо паники в груди разливалось тёплое, почти захватывающее чувство возбуждения. «Интересно» – подумал он, не подавив смешка. Это было абсурдно, даже красиво в своём мрачном великолепии. — Мой дорогой гость очнулся? – послышался знакомый мурчащий голос из тени. Хозяин лавки неторопливо вышел на свет, его фигура словно парила меж тусклым светом от свеч, не отбрасывая тени. Его глубоко тёмные глаза были чуть прищурены по своему обыкновению, словно привычка или тот всегда находился в задорном расположении духа, и смотрели на шатена всё с тем же странным, загадочным интересом, что и раньше. — О, какой сюрприз, – усмехнулся Дазай, с трудом повернув голову к мрачному. — Месье, Вы, оказывается, ещё и очень забавный человек. Решили поразвлечь меня кукольной постановкой? Брюнет не ответил сразу, подойдя ближе и присев перед ним. Его тонкие пальцы погладили его по щеке, а затем с лёгкостью скользнули к подбородку, чуть приподнимая его голову. — Дазай Осаму, — усмехнулся юноша, смакуя своё собственное имя. — Вы даже постарались отыскать моё имя средь вещей. Умилительно. Позвольте спросить Ваше имя, кукловод. Тот чуть наклонился, его губы почти касались уха Дазая. — Фёдор Достоевский, – прошептал он тем же сокровенным тоном, от которого у многих пробежал бы холодок по коже. — Я же говорил, что куклы не врут. Ты можешь быть одним из них, если захочешь. Вечным. Неподвижным. Красивым, – его тон стал почти мечтательным. — Навсегда. — Ну, – протянул Дазай, голос его был хрипловатым, но звучал удивительно весело, — должен признаться, это интересный поворот событий. Ты часто так развлекаешь своих гостей? Фёдор не отвечал. Его холодные пальцы аккуратно провели по подбородку Дазая, заставив того ощутить тонкую грань меж нежностью и угрозой. Затем он наклонился ближе, так что их губы оказались всего в паре сантиметров друг от друга. — Ты другой, Дазай Осаму, – прошептал Фёдор, его голос звучал, как призрачный шёпот в этом мрачном месте, а сомнений в том, что он наслаждался звучанием его имени, не оставалось. — Не боишься, даже наслаждаешься этим. Дазай прищурился. Его глаза наполнились огоньком веселья, когда он ощутил, как дыхание Фёдора коснулось его кожи. — Да, я такой же больной псих, как и ты, Фёдор Достоевский, – не без труда вымолвил Дазай. — Что теперь делать будем? Нити, конечно, очень меня возбуждают, но немного мешают развлекаться, знаешь, – в доказательство он повёл закованным запястьем в сторону, и то отскочило обратно. В ту же секунду в блеклом свете блеснула сталь и нити разорвались, освобождая лишь руки шатена. Кукловод постарался принести стул и усадил туда частично повязанного. — Ох, ну это многое меняет, – на вздохе произнёс шатен и подтянул ближе за шею Достоевского, утягивая в поцелуй. Он едва не рассмеялся от возбуждения, которое всё это вызвало. Ему нравилось ощущение контроля, которое Фёдор пытался над ним установить, и, в то же время, ему нравилось, что он сам мог позволить себе быть в этой власти. Брюнет разорвал поцелуй, но остался близко, их лица почти касались друг друга. Его пальцы медленно, с опасной нежностью, провели по волосам Дазая, прежде чем снова легли на его губы. Это движение было одновременно притягательным и пугающим. — Ты играешь с огнём, очаровательный, – мягко сказал Фёдор. — Но я не уверен, что ты понимаешь, насколько опасна эта игра. — Не думал, что я как раз этого и хочу? – произнёс Дазай с лёгким вызовом, его глаза блестели желанием. — Ждать конца, зная, что он близко и что это мой персональный выбор. Может, я даже жду, когда ты окончательно потеряешь голову. Фёдор не сдержал тихий смех, который отразился эхом в мрачном помещении. Он наклонился ближе, снова покрывая губы горячими поцелуями. Это было больше, чем просто желание, — обещание, почти приговор. Их дыхания смешались, и Дазай почувствовал, как холодные руки опускаются на его грудь, затем ниже, властно сжимая выделяющуюся и порядком намокшую область на брюках. Тихие стоны срываются с уст Дазая и когда лёд забирается под ткань убранства. Фёдор стягивает мешающую одежду и тянет за нить, чтобы вновь запечатлеть жеманный поцелуй на припухших губах, после разрывая её, отбрасывая ненужное пока холодное оружие. Проворные пальцы образуют кольцо и приступают к делу. Федор не медлит и сразу наращивает темп на подрагивающем от возбуждения члене шатена, проводя по всей длине всё с большей скоростью и давлением. Голова Дазая безвольно откидывается назад, он считает искру за искрой, воспламеняющейся на потолке с каждым падением. Во взгляде брюнета отражается вожделение, его пронизывает до мурашек каждый хриплый стон своего мученика. Фёдор чуть сбавляет темп и прикасается языком к головке пульсирующего члена. Это становится отправной точкой, Дазай изливается прямо на чужие уста, что недавно целовал с таким упоением. Фёдор пару раз вбирает в себя горячую плоть, чуть втягивая губы, образуя вакуум и чувствуя, как ноги, кои сжимали его ладони, крупно дрожат. Он улыбается и прикусывает член своей пассии, отстраняясь под несдержанный вскрик. — Прекрасный, просто восхитительный, – решает быть впору несдержанным. Кукловод с нежностью зачёсывает назад чужие взмокшие пряди, прикасаясь холодной кожей к жару и наблюдая за роем возникших мурашек. Он стягивает свои одеяния с присущей ему элегантностью и забирается на чужие ослабшие колени. — Поработай руками, мой милый гость, – говорит тот прежде, чем вновь впиться с желанием в шею метиса, вызывая чувство дежавю. — Надеюсь, в этот раз без транквилизаторов: я и так в твоей власти, – шепчет Дазай, небрежно прикасаясь каждой фалангой пальцев к чужому члену. С каждым движением дазаевской руки кукловод впивается в кожу сильнее, прикусывая до синих отеков – заглушает пошлые вздохи. Одного хлюпающего звука достаточно для этого больного перформанса. Фёдор не даёт извести себя до предела и останавливает, затем уходит в непроглядное, возвращаясь с нечто похожим на подушку, и помогает встать своей кукле. Дазая переворачивают и роняют на пол, коленями в мягкую опору. Забота во всей красе, а что дальше, то секрет Полишинеля – давно известное. Только открыв рот, чтобы озвучить свои мысли, шатен остаётся обескуражен. Резкий толчок выбивает из него мнимую трезвость сознания, заставляя перекочевать на другую орбиту. Бабочки наслаждения вспархивают целым стадом внутри него, готовые тут же выйти с новым сладким стоном. Член Фёдора заполняет его целиком, не оставляя свободного места не только физически, но и для сожалений. Безупречно. Нити на удивление крепкие, не обрываются даже тогда, когда Дазай весь извивается под чужим напором. Удары тело о тело сокращают пространство до ничтожного, заставляют задыхаться от нехватки кислорода. Удушение страстью – верх наслажденья. Дазай крайний раз выгибается под стать кошке и кончает прямо на мягкую ткань подушки. Фёдор на миг выходит из него, чтобы перевернуть и подхватить за бёдра, словно шатен ничего не весит. На глазах Дазая наворачиваются слёзы, но блестящий от испарины возвышающийся над ним силуэт заставляет тугому узлу снова затягиваться. Тягучие стоны кукловода затуманивают рассудок, когда они снова соединяются в симбиозе, оставляя приют для одной похоти и желания выбить из Дазая всю душу. Шатен сдирает локти и костяшки пальцев о каменный покров пола, но не обращает на это внимания. В их случае боль не отрезвляет, а добавляет масла в огонь. Дазай окольцовывает ногами спину хозяина, припадая к нему ещё плотнее и позволяя тому кончить внутрь себя. Пару порывистых манипуляций всё тех же рук, и повязанный заканчивает сам, обессиленно откидываясь на пыльную ткань под ним. Федор садится в ногах шатена и оглаживает всего его тело – от посиневшей шеи до натёртых нитями икр. — Я освобожу тебя, – произносит он медленно, почти с нежностью. — Ты ведь этого хочешь, не так ли? Дазай не дрогнул. Наоборот, его губы вновь растянулись в довольной улыбке, когда он поднял лежащий поодаль нож, коим недавно его освободили, но лишь в привычном для простолюдинов понимании, и протянул его владельцу. — Может быть, – сказал он тихо, чувствуя, как его только успокоившееся сердце забилось с новой силой от предвкушения. — Только не разочаруй меня, Фёдор. Брюнет не ответил, лишь наклонился, ещё раз поцеловал его, уже более жадно и властно, а затем взял нож из кровоточащих рук. Он вновь уселся на полюбившегося, и лезвие сверкнуло в тусклости, когда он медленно провёл его по шее Дазая, оставляя за собой тонкую алеющую линию. — Ты явишь свету мою лучшую куклу, – прошептал Фёдор с восхищением, наблюдая за тем, как жизнь медленно покидает тело Дазая. Юноша искренне улыбался до последнего вздоха, чувствуя, как его тело расслабляется. Последнее, что он увидел – тёмные очи возлюбленного, полные тихого восторга. Кукловод убрал взмокшую прядь с ещё горячего фарфорового лица и оскалился. Дазай Осаму стал его самой прекрасной куклой, навсегда оставшейся на сцене, которую сам и выбрал.