Убивайте тех, кто жив по вашей вине.

Когда бритва «Спутник» — твой верный спутник Выходные, будни — герцоги Бургундии Запираясь в опустошенной квартире, как в своëм храме В заблеванном углу сортира ищешь спасения в селфхарме Диппер всегда был хорошим мальчиком. Но он не был хорошим подростком-взрослым-мëртвым. Диппер отклеивается от стены, как пластырь со свежего пореза. Отрывает сигарету от губ, как корочку с раны. Дым хлещет струйкой, мешается в сумраке дня. Ему кажется, что на ухо пищит аппарат жизнеобеспечения. Пищит, предупреждая о том, что Диппер сдохнет сейчас же, если не прыгнет к кому-то в койку, не объебëтся неизвестно чем, не потеряется в заевшей пластинке жизни. Разрывает воздух, обступая ветер, спотыкается и сплëвывает слюну, будто умирающий ящер плюëтся ядом из глаз. Худющее бледнющее лицо бледнющему скуластому лицу друг. Человеку человек. Экзистенциальная полиция на хвосте, оторваться сложно. Большой брат-глаз-око всегда наблюдает. От этого не скроешься, от этого вскроешься. Шаркая ботинками, чëрными, как смоль, пыльными, как изъеденные червями книги. Вообще во всем чëрном, только трусы непонятные, на них просто наплевать. Их видно только когда, развалившись и хихикая по кайфом, закатывая глаза и глотая воздух, Диппер хочет показаться вызывающим, и они лишь показывают своë уродство, не позволяя наблюдать дрыщавое тело. Тело неброское, в родинках и веснушках, безнадежно уторченное, изрезанное и краснючее на сгибах. Страшные знакомые с губами сплошными заедами, с глазами сплошными впадинами, с руками сплошными метками. Их страшные жилища, мерзкие и грязные, вонючие и чумные, там прогрессируют новые заболевания, там копошатся только раковые гидры, оттуда сбегают тараканы. Там можно ссать только с балкона, если не хочешь сойти с ума в маленькой комнатушке, где на стенах газеты, где течëт ржавая вода и едва умещается поросшее чëрной плесенью зеркало. Диппер помнит, как ему нравилась девушка, как постепенно впадали еë глаза, как еë тело начинало пестрить синяками, нервными прыщами и безжизненностью, как он убирал что-то с еë слипшихся волос и уточнив, что это, получил в ответ безразличное: «сперма». Девушка, даже больше девочка, недолюбленная, странная, со смехом не к месту и соглашением на всë. С анорексией и под фенозепамом, стоявшая в центре города, глядящая на прохожих и сжимающая ладонь Диппера худенькой ручкой, она твердила что-то про ад. Про дьявола, который хочет забрать еë, про мëртвых, которых она видит, про хороводы чертей с вилами. Но она не знала, эта девочка, что она уже находится в девятом кругу, что для неë ада не существует, что ей в могиле лежать куда лучше, чем жить. Она умоляла, чтобы Диппер спас еë, она падала на асфальт, сделав несколько шагов, уëбанная настолько сильно. И Диппер бы сжал еë тоненькое, как у бабочки, тельце. Сжал бы и поднял. Но он сам одна сплошная палка-палка-вроде-человек и поэтому только хиленько тащил еë за запястья. И где-то на полянке, засыпанной хвойными мокрыми иголками, с выползшими после дождя слизняками, с одной лишь вспаханной землëй, поворачивал еë голову вбок и всë лепетал: «ты если блевать будешь, то ничего, не стесняйся». А она ничего не стеснялась, ей было всë равно. Диппер слушал еë, готовый как собака зализать каждую еë душевную рану, пока она всë говорила про ад. А он объëбанный не меньше еë, трясся от холода и страха, но кутал в олимпийку еë, эту маленькую дурочку, которая покончила с собой через месяц. Диппер нуждался в тепле, получаемом из алкоголя-наркотиков-голых-обезличенных-тел. Диппер — мокрая червивая земля, обрамляющая место для гроба. Диппер — трупный холод губ. Диппер — блевотина, застывщая сосулькой на льду. Желудок бурлит-шипит сорокаградусным. Мозг молчит на максималистичное, лицемерное и глупое. Тело обмякающе-неподъëмное, прибитое к левому непокаявшемуся кресту. Дрожать, стучать зубами, шариться руками в поиске тепла. Не греет. Не греет. Не греет. Откуда все счастливые получают горячую кровь и здоровый румянец? На пятнадцатилетнюю девочку орëт мать через трубку, а та лишь кусает губы, едва не хныча, пьяный голос щебечит недовольства в ответ. Это опаляет лживые лица рядом, потерявших собственных матерей морально или физически. Девочка уходит и забирает с собой последнее здравое и весëлое. Таких девочек и мальчиков много. Бунтующих и маленьких, отказывающихся курить вонючий гарик из ведра, в которое не раз блевали. И остаются одни уроды, мешающие смерть только со смертью. Чëрные полосы жизни только с жëлтыми полосами порошка. А медленное с быстрым, не думая ни секунды о последствиях. Диппер с трудом поднимается с табуретки и открывает окно, пропуская холодный ветер, бьющий под рëбра мëрзлым холодом. Постепенно с его маленькой квартирки расползаются люди, а он глушит бутылку и смотрит в стену, не слушая, не внимая, не вникая, даже не думая. Губительность мыслительного процесса плавится в томности мелководных бездумий алкоголя. Теряется всë былое: мерзко смотреть на себя, мерзко есть мясо и рыбу, мерзко жить, мерзко существовать в мерзкой оболочке, облачëнную в уродливый эластичный скафандр. Сейчас мерзко бурлит только сорокаградусная жидкость внутри и мерзко тошнит. Добровольно расползаются тараканы-знакомые по подъездам, улицам и лавочкам. Стена тоже расползается не только под взглядом чëрных глаз, но и расползается в трещинках, откуда по ночам выползают мокрицы и лакомятся заблудшими насекомьими душами. Детерминизм. Детерминизм. Детерминизм. Заела новая пластинка. Детерминизм. Диппер не вылезал из влагалища, Диппер — овод, вылупившийся в желудке, вспорхнувший и улетевший нести грязь самим фактом существования. Диппер вегетарианец. Диппер ненавидит мертвечину, потому что все его знакомые на неë похожи. Диппер ненавидит оводов, как люди ненавидят людей, вот примерно так же Диппер ненавидит оводов. Диппер бесталанный торчок, питающийся безысходностью. Диппер находит себя в промëрзлой одинокой квартире, дырявящим взглядом стену. Встаëт и закрывает окно и смотрит на паренька, жмущегося к батарее. Дипперу сегодня исполнилось девятнадцать, если не прошла неделя с начала просмотра психологических триллеров по каналу «настенные трещины». Диппер опускается на корточки, в глазах запотели зеркала-роговицы. — Хочешь покончить жизнь самоубийством? — Диппер выдыхает облачко пара, осознавая холод, впитавшийся в каждый милиметр пространства. В каждую извилинку мозга. В каждый гаусениц на его покусанных, вечно разодранных пальцах. Парень поднимает к нему голову, поднимает голову, поднимает голову. Заедает пластинка. Поднимает голову и улыбается тонкими обветренными губами. Улыбается скулами и глазами. Улыбается адским пламенем в глазах. Улыбается так, как улыбается виселица идущему на казнь. Диппер прижимается спиной к батарее, шлëпается рядом. Жмëтся лопатками, готовый отдать на истязание чугуну своë обморожение. Готовый на ожоги и приставшую, как размягчëнный пластелин, плоть. Парень в свитере, грязно-жëлтом, будто сделанном из собачьей шерсти, кивает, и пряди таких же грязно-жëлтых волос падают ему на лицо. — И я хочу. Тебе сколько? — Семнадцать, — тихо хрипит парень и прижимается плечом к Дипперу, моментально отстраняясь из-за его мертвецкого холода. — Для самоубийства нормально. Чем раньше, тем лучше для таких, как мы. Диппер, — он протягивает озябшую ладонь. — Билл, — так же тихо проговаривает он и пожимает руку. Его ладонь чуть теплее ладони Диппера. В Билле жизни больше. Билл пока горит, горит дребезжа, перед тем, как взорваться, как фитиль, как звезда. Горит, как свечка, утопающая в песке. Чувствует редкую циркулируюшую кровь. Чувствует деяния жизни. Чувствует, что нужно говорить в диалогах. И он всем нравится, как кукла с кнопочкой, выдающая: «я люблю тебя» при нажатии. Но постепенно кукла ломается и пресловутое, выдаваемое механизмом: «я люблю тебя» превращается в пугающие темы монологов. Голос куклы становится шипящим, как сотни отгоняемых мух, демоническим, некрасивым, слабым, иссякающим. И кукла выдаëт последнее страшное: «я люблю тебя» конченному наркоману, туповато жмущему ей на грудь, и наконец пускает себе пулю в висок. — Домой не пора? — Диппер всë равно спрашивает, зная ответ. Когда он задаëт вопросы, зная ответ, то чувствует себя и плохо и хорошо. То есть ничего не чувствует уже давно. Это заевшая пластинка этого многообразно-одинаково-никакого мира. Получает одни и те же ответы. Заедает пластинка. — У меня нет дома. — Заедает пластинка. Одни и те же ответы. Одни и те же ответы. Одни и те же ответы. Луны не видно, атмосфера загрязнена, надвигающееся безумие в личине человечества. — Есть хочешь? — Одни и те же вопросы. Одни и те же вопросы. Одни и те же вопросы. Диппер не смотрит в глаза, потому что давно видит в них только бездны и несчастья. В голубых видит дохлых рыб брюхом кверху, с бельмом на выкате. В зелëных видит последствия смертоносной оспы, помазанные зелëнкой. В карих видит рыжеватых тараканов, ползающих в своëм же точечном дерьме и лакомящихся гнилью. Диппер получает утвердительный кивок и поднимается. Ему не жалко делиться последним. Он давно планирует смерть, ему на всë плевать, во всëм он видит один только беспробудный кошмар. Его будто насилуют в пространстве метр на метр на протяжении пяти месяцев, поддерживая в теле жизнь, лишь чтобы продолжать цикличную бесконечность мучений. Греет макароны с сыром прямо в кастрюле. Ему не жалко, хоть желудок и продолжает выкручиваться-изводиться от алкоголя и пустоты. Сыр плавится, и плавится с ним голова-башка-чердак. Течëт и плавится с остатками сознания и жадно съедается голодными бездомными подростками с глазами-безднами. Диппер не ждëт, пока макароны согреются до приемлемого состояния, изголодавшимся подросткам плевать. Как плевать котам на то, кто именно был их хозяином. Как плевать собакам, чьи кости они по-оглоедски грызут. Диппер ставит кастрюлю на пол рядом с Биллом и протягивает ему вилку. Билл быстро ест, чавкая, напихивая желудок едой. Диппер знает, что он не спросит, голодный ли Диппер. А Диппер голодный, изголодавшийся. Изголодавшийся по адекватности рассудка и неизведанному теплу. Диппер живëт в гетто. Диппер в нëм плавает, как рыба в воде. Диппер знает, у кого купить крэк. Диппер знает, у кого купить пушку. Диппер знает, как гетто влияет на эмоциональность. Диппер знает, как на лице выглядят последствия употребления алкоголя и различных наркотиков во время беременности. Диппер знает наверняка, что Билл не играл в детстве с машинками, Билл играл с ножом-бабочкой. Билл учился считать с помощью выбитых, чужих, кривых, молочных зубов. Билл учился писать не по прописям, а по тегам граффити. Билл учился читать не по книгам и азбуке, Билл впитывал в себя все мерзкие надписи на улицах и буквы из квитанций по задолженностям по счетам. Билл не мечтал стать космонавтом, Билл мечтал сходить в Макдональдс. Билл отпихивает кастрюлю ногой и не говорит спасибо. Билл прижимается к батарее и выжидающе смотрит на Диппера. — Что? — Сигарету. Диппер послушно даëт ему сигарету и зажигалку. Он замирает и смотрит на Билла. В его знакомых безжизненность, как в говне, как в чëм-то мерзком, что никогда живым не было. В Билле безжизненность другая, как в разлагающемся смердящем коте, некогда красивом и свободном. Диппер внимательно скользит по нему взглядом, изучая каждую ранку, каждое пятно на скатавшемся свитере, каждый шрам и каждый синяк. Билл докуривает до самого фильтра. Билл ценит каждую затяжку. Билл из тех, кто соскабливает крошки жëлтого вонючего порошка вместе с пылью и донюхивает. — Что смотришь? — Билл улыбается и Диппер видит в этой улыбке ложь и отвращение. — Потрахаться хочешь? — Билл не хочет трахаться. Билл хочет спать в тепле, курить сигареты и жевать макароны с сыром, а не похотливо облизываться. — Это можно, — он уже едва не кладëт пальцы на колено Диппера, как замечает отвращение в его взгляде. — Я тебе не нравлюсь? — в его словах, замаскированных под флирт, Диппер легко замечает что-то гневное и по-глупому обиженное. Диппер кривится. — Нет, нравишься, — учтиво говорит Диппер, не желая оскорбить его. — Я не собираюсь тебя трахать за, блять, — Диппер отворачивается, ему мерзко даже просто думать об этом. В таких маленьких обыденных вещах, к которым он уже давно должен был привыкнуть, он чувствует только безысходность волокиты существования. — Не собираюсь трахать тебя за то, что дал тебе поесть и покурить, сиди уж спокойно у батареи и береги задницу. Натянутая улыбка моментально слетает с лица Билла и растворяется, как воспоминания о детстве. Он просто подвигается ближе к Дипперу в желании согреться и подбирает ноги. Диппер позволяет Биллу остаться спать под одеялом на полутороместной скрипящей кровати, а сам запирается в ванной и долго плачет, заглушаемый шумом воды. Он сжимает в руках лезвие и старательно издевается над собой, утопая в живительной боли. Ему кажется, что вместо крови сочится варево из блевотины и грязи, которыми он напичкан вместо составляющей человека. Ему нравится смотреть, как по мокрым запястьям стекает кровь, мешается с водой, иногда застывает хлипким свернувшимся куском, когда Диппер откидывается в перерыве. Диппер хочет засунуть пальцы внутрь, разорвать ткани, пошариться и вырвать к чертям лучевую и локтевую артерии. Воткнуть нож себе в живот, провернуть пару раз, откинуть в сторону и впихнуть руку по локоть, лишь бы наверняка. Лишь бы наверняка. Лишь бы наверняка. Заедающая пластинка. Лишь бы наверняка. Диппер полосует по животу и бëдрам, чтобы боль всегда напоминала о себе. При каждом движении, чтобы порезы стягивались и постоянно кровили, пропитывая ткань. Режет плечи, чтобы старый колючий свитер доставлял ещë больше неудобств. Дипперу давно не хватает одного-двух-трëх-десяти. Диппер обмокает в остывшей ванне, тело пощипывает и даже слегка никак-смешно. И пахнет от Диппера смертью и металлом. Дипперу не бывает стыдно, Дипперу бывает никак-паршиво. Диппер набит дерьмом по уши. Диппер не знает, как избавиться от этого дерьма. Диппер нечасто читает книги, у Диппера нет талантов, у Диппера нет сил. Диппер не выносит счастливых людей, Диппер им никак-завидует. Как они предлагают ему встать на ноги? Порваться на части? Проснуться не в отвращении к себе и изрыгнуть из себя что-то полезно-дельное? Жизнь давно была предрешена заточенной плахой. Диппер выходит из ванной и ложится с самого краешка рядом с Биллом. Мозг засран меланхолией и разложением. Диппер надеется, что у него нет прививки от столбняка. Диппер готов сдохнуть любой смертью. Диппер паразит, огромная язва на жопе у культа здоровых-красивых-счастливых, геморрой у них же. Диппер надеется, что его ткани сожрëт некроз. Диппер хочет переродиться или проснуться, осознав всë кошмаром. Диппер выходит курить раза четыре перед тем, как действительно не решить уживаться с предсонными навязчивыми мыслями, что колошматят по затылку, как тысячи молоточков колошматят винтовых.

***

— А это больно? — спрашивает Билл, смотрит немигающим взглядом. Билл стух. Билл не смог выблевать всю грязь, копившуюся годами. — Нет, совсем нет, мой хороший, — Диппер впервые улыбается на памяти Билла, мягко кладëт холодные ладони на его щëки и нежно, даже полюбовно оглаживает и любуется. Их жизнь — предупреждения на пачках сигарет. Существует мерзостная, существует, но сминается-портится-игнорируется. Каникулы в задрипанной квартире, прерываемые селфхармом, блядством и некачественными продуктами. Мольбы Диппера со слезами и соплями, его просьбы Билла не делать всë это с собой. Прекратить калечить себя, прекратить продавать своë тело за деньги. То есть, каникулы без каникул, с вечным экзистенциализмом, с плевками в потолок, со скопом насилия, в котором увязло всë существующее. Диппер не представляет, как можно трахать Билла. Он ненавидит каждого, кто к нему прикасался, кто воплощал в нëм всë извращëнное. Он готов был убить каждого из них. Задушить своими руками, пытая часами. Билл как-то оговорился, что начал заниматься этим в тринадцать. Тогда Диппер превратил свои руки-ноги-живот-талию-грудь-плечи в сплошное кровавое месиво, лишь бы забыть об этом, лишь бы никогда не вспоминать, лишь бы выдворить это из мозга. Он зажимал рот руками, рыдая, царапал лицо ногтями и бил себя по щекам, рвал на себе волосы. А потом скрыл всë это под одеждой и вышел, только бы Билл не начал винить себя в чëм-то. Однажды Диппер начал молиться, когда Билла не было. Он бился лбом об пол, вымаливал у бога, чтобы у Билла всë было хорошо. Он готов был сделать что угодно, но всë, что он делал — напоминало самобичевание. В люди выбиться не получилось, с криминалом не заладилось, с творчеством не выходило. Он смотрел, как помирало всë рядом с ним, как увядало и жижилось. Поначалу Билл смотрел на Диппера оголтело, привыкая постепенно, как дикий зверëк. А Диппер никогда не считал его зверьком. Сейчас Билл держался за острые плечи Диппера с нечитаемыми под слоем одежды рубцами. А Диппер улыбался ему чисто и искренне. — Ты обещаешь? — тянет Билл как-то слишком серьëзно, и Диппер до последнего держится, чтобы не разрыдаться. — Обещаю, конечно, конечно обещаю, Билл, — Диппер кивает для убедительности и мягко целует его в лоб, прижимая к себе. Диппер бы хотел запустить Билла в сердце, чтобы там он был отогрет любовью и защищëн от потных рук и немытых хуëв. Билл расслаблен, когда Диппер его обнимает. Билл обнимает в ответ, сложив на его спине руки в замок. Диппер хочет застыть каменной статуей, оттягивая момент до последнего. — Диппер, давай уже начнëм. — Билл отстраняется и по-кошачьи щурится. — Хорошо, — Диппер оглядывает его таким и закусывает нижнюю губу, сдерживая слëзы. — Да ладно тебе, увидимся в лучшем мире, — Билл улыбается и от этого только больнее. Полощет-выдрачивает-колошматит-потрошит душу. — Конечно, — Диппер глубоко вздыхает, стараясь свести слова к минимуму, чтобы не уничтожить себя окончательно. Диппер покрепче затягивает ремень на руке Билла и смотрит в его глаза, держа щприц, наполненный смертельным ударом по организму. В голубых глазах Билла плещется чистый океан, голубой коктейльчик, замораживающий мозг, вызывающий детские миловидные смешинки. Блики в глазах заходятся искрами полярной звезды. Билл смотрит в ответ и улыбается. Диппер вводит содержимое шприца в вену, пока Билл кусает щëки изнутри. Диппер бережно гладит и обнимает его, чувствуя, как обмякает его тело. Как его начинают бить конвульсии. Как его тошнит и колотит. Как Билл всхлипывает и пытается вдохнуть воздух. Диппер рыдает, много-много-много раз целует Билла в горячий висок и шепчет ему, что всë хорошо. Что он с ним. Что он здесь, с ним, что всë хорошо. Когда Билл начинает захлëбываться рвотой-пеной в конвульсиях, когда его чëрные зрачки едва не занимают всë пространство глаз, Диппер сжимает его ладонь и смотрит расплывающимся взглядом. Дипперу невыносимо, но он опускает веки Билла вниз и встаëт. Только с третьего раза получается сделать крепкую удавку. Диппер намыливает шею, встаëт на табурет и закрепляет верëвку. Он обещал Биллу, что будет жить. Но Диппер напиздел. Диппер выдыхает и шагает в пустоту. Странный парень этот Бог: из-за любви к нам Он бросил на растерзание нам своего сына Страх и отчаяние, чувство вины и бессилие Надеюсь, когда-нибудь нас захватят дельфины Странный парень этот Бог: почему не смог Остановиться ещё после создания растений? Мрачные желания, страх и отвращение Вот тебе свобода, пользуйся, сынок.