VIEW

Свет на сцене мерцает, создавая фантомные блики на бархатной ткани занавеса. В зале, где царит тишина, предвкушающая спектакль, музыка, будто вырвавшись из самых недр, оживает — низкие, пульсирующие аккорды — биение сердца дикого зверя, проникают в каждую клетку тела. На сцене, освещенной прожекторами, сгущается атмосфера таинства. Главная фигура вечера, одетая в костюм, сшитый из черного шелка, с блестящими, словно драгоценные камни, пуговицами, выглядит точно как демон обольщения. Движения, плавные и грациозные, почти как у хищника, не просто шаги, а волны изящных, пластичных жестов. Феликс — белоснежный котенок, бесшумно скользящий по сцене. Каждое движение — завораживает. Каждый шаг — гипнотизирует. Каждый взгляд — вызывает желание. Ценители искусства, смирно сидя в богатом зале, не могут отвести глаз и оценивают артистичность и красоту молодого восходящего актера. И только один думает отнюдь не о профессионализме. Идеальная осанка, потрясающий запах, одежда подобрана с иголочки — Ли Минхо. Склонив голову чуть на бок, подперев двумя пальцами левой руки, изучающе бегает от босых потрясающих ножек к прелестной, миловидной мордочке. Вертикальные зрачки многозначно и заметно увеличиваются на желтом фоне радужки. Мужчина неподвижно сидит в кресле, обтянутом темно-бордовым бархатом. Глаза не отрывает с первой секунды, как котенок вышел на сцену. Совсем юный, хрустальный, словно сотканный из серебра и сатина… альфа. Удивительно, но альфа. Минхо еле заметно дергает уголком вздернутых губ. Музыка, сменяя спокойные аккорды, переходит на более тревожные, напряженные. Басы бьют в уши, но Минхо, словно просачиваясь сквозь звуковые волны, может поклясться, что слышит судорожное дыхание Феликса, когда тот, все еще играя, получает мнимые удары плетью. В воздухе чувствуется ярко выраженный запах смеси корицы и ванили. Юный актер испускает его, абсолютно не скупясь. Пальцы тонкие, изящные, непроизвольно сжимаются в кулачки; ушки пушистые, белые с плавными переходами в бежевые волны подрагивают. Минхо чувствует, как в его жилах вскипает кровь, реагируя на слишком разогревшийся интерес. Минхо повезло, он не фанат театра и идиотских театральных постановок. Минхо повезло, он имеет возможность наблюдать за тем, что является гораздо более искусной вещью, не отвлекаясь на остальное происходящее. Минхо не ценитель, но он гурман. Змеиные, полупрозрачные чешуйки на увитых мириадами вен локтях потрескивают, альфа водит удлиненным языком по внутренней стороне щеки, прежде чем добраться до уголка рта и увлажнить иссохшие губы. Пластика Феликса, его яркие голубые глаза, каждое движение тонких пальцев — не утоляют ни единого процента жажды. Хочется протаранить. Разбить. Бесчувственно, беспощадно, безостановочно. Спустить с небес на землю, обязательно в позе воскресной молитвы, чудными коленками вниз. Маниакальная заинтересованность очень быстро вызывает нервозную нетерпеливость. Складывается ощущение, что за каждым движением Феликса, за каждым изгибом его тела стоит провокация, которая выполняет свою роль вполне исправно. Провоцирует. Невыносимое, несравнимое ни с чем вожделение сверкает в глазах Минхо ярче всех прожекторов на сцене. Минхо воистину задыхается. Запах котенка — все более сладкий, древесный, с оттенком ванильной пудры и корицы. Аромат заполняет все существо, проникает в кровь, в мысли, в желания. Извращает их. В одном из моментов сцены Феликс, улыбнувшись в пустоту, поднимается на цыпочки, тонкие пальцы нежно поглаживают щеку партнера. Жилистое, желанное тело открывается во всей красе из-за расположения полубоком. Кадык, который хочется вырвать передними зубами, даже не используя клыки и яд, очаровательный, придающий еще более невинный — обманчивый — вид общему образу. Феликс своей внешностью мог бы надурить кого угодно. Феликс и дурит. Потому что может. Замкнутый, ебучий круг. Партнер Феликса возносит руку над ним, мгновенно оставляя на прозрачной коже лица алый след от пощечины. Громкой. Хлесткой. Самой, что ни на есть, настоящей. Вдох, который выходит слишком опьяняюще-взбудораженным. На короткую секунду прикрытые глаза. Сглатывание слюны, слишком очевидно громкое. И ему дали роль омеги? Этому альфе с голосом Тараниса, бога грома? Янтарные зрачки Хо сверкают недобрым огнем. Вот оно. То, на что можно было ставить собственную родину. Та самая трещина в идеальной, сделанной под миллиметры чужого лица, глиняной маске. Минхо зацепило. Тело змея мгновенно наполняется жаром, в жилах струится кровь. Волнение отдает мелкими уколами даже на кончиках пальцев. Минхо чувствует каждое колебание сцены под ногами Феликса, визуализирует каждую мысль, каждое чувство внутри него, не желает даже моргать, лишь бы не упустить еще один звоночек. А Феликсу… тоже повезло. Потому что больше, чем наебывать и иметь, Минхо любит только разрушать. Разрушать в чистом виде. Не потаскух и поблядушек, которые и так смиренно подставят вторую щеку для тысячного удара. Разрушение для Минхо — целый процесс, сравнимый с природным явлением, чем-то вроде сезона цветения сакуры в Японии. Он стабилен, постоянен, неотвратимый, должен быть красив и эстетичен. А цель должна быть выносливой и стойкой, чтобы там было что ломать. Красиво ломать. Так, чтобы результат можно было без тени сомнения нести на выставку современного искусства. Сцена заканчивается так же пафосно, как и началась. На ебливо громкой ноте, когда в грудину главного актера вонзают кинжал за предательство короля, якобы пронзая сердце. Сердце, которого там явно нет. Циркуляция абсурда. Имитация фальши еще большим враньем. Занавес опускается. Минхо, словно в трансе, не может и мускулом дрогнуть на протяжении нескольких минут. Словно прибитый к креслу, на спинке которого прикреплен маленький зеркальный кружочек, где красивым шрифтом и золотым цветом выгравировано число одиннадцать. Казалось спустя вечность альфа манерно встает и, после того, как поправить пиджак по бокам, а штаны в районе паха, идет в сторону кулис, мгновенно направляясь в уже знакомый кабинет. Кристофер Бан Чан сам пригласил в свой театр людей из высшего общества, желая получить финансовую поддержку и за рубежом. Поддержку он обязательно получит, заслужил. Подарил Минхо то, за чем он гнался столько времени. Вот только маленькую звездочку придется отдать. Если она и будет светить, то только в тени коллапсара, где его мягкое, ненавязчивое, проникающее тихим шепотом в каждую клеточку свечение, будет незаметным, непримечательным и не станет понапрасну притягивать взоры зевак. Там, где ему и стоит находиться. Феликс — с этого дня его личная, антикварная, непомерно дорогая фарфоровая статуэтка. И не дай бог хоть кому-то оставить на ней малейший дефект. *** Гримерная, хоть и негласно, считается святой святых, тайным миром, где актеры преображаются, где рождаются образы. Процесс почти магический, всегда неспешный, насыщенный, напоминающий некий обряд. Воздух наполнен ароматом пудры, духов и театрального грима. В центре стоит большой стол, покрытый скатертью цвета бордо, оттенок которого напоминает о старых лучших винах, которыми актеров часто одаривают поклонники. На нем хаотично разбросаны косметические принадлежности — палитры теней, кисточки, помады, блестки, все то, что подойдет для создания волшебства. Рядом висит зеркало, окруженное витиеватой деревянной рамой. Оно такое старое, что его поверхность покрыта тонкой сеточкой трещин, напоминающую узловатую паутину. А рядом старые и стертые афиши с яркими цветами и гламурными актрисами, улыбающимися с постановочной искринкой в глазах. Месяц. Хватило одного месяца, чтобы Феликс сдал позиции. Потому что не глупый. Потому что понимал, что такие люди не отступают. Сопротивление лишь раззадоривает тех, у кого имеется хоть какая-то власть. И букеты, которым не была конца, Феликс хотел бы засунуть по цветочку поглубже в задницу отправителя. Он, блять, не омега. Его подобной ерундой купить никогда и никто не смог бы. Угрозы, мольбы, просьбы Кристофера еще можно было пропустить мимо ушей, но театр действительно уже развалился на глазах. Былое величие уступило безденежью. Дальнейшей разрухи Феликс допустить не мог. Позволить потонуть тому, чему отдал половину жизни, тоже не мог. Напряжение. Первое чувство, которое проникает в глубину сознания острой стрелой, пока Феликс агрессивнее обычного пытается стереть грим, левой рукой приглаживая пушистый хвост. Дурацкая привычка, всегда выдающее его тревожность на общее обозрение. Сердце сжимается и разжимается слишком интенсивно. Кристофер был предельно резок. Его слова невозможно поделить на два или оспаривать. Сохранить все в тайне — основное требование влиятельного покровителя, который буквально взялся и парил над ним как блядская тень, не зная сна и отдыха. На самом деле и сам Феликс не ожидал чуда, когда Кристофер пришел на место старенького господина Кима. Буквально ипостась волка в овечей шкуре, только шкуру-то овечей здесь не назвать. Но и подвоха, честно говоря, ждал минимального. Поменьше выплат, возможно. Точно не подобной ебанины спустя столько лет работы в театре. Дверь открывается с противным скрипом, Феликс замерает, опасливо поглядывая на входящего через отражение старого зеркала. Глаза. Которые без устали наблюдают уже долгих тридцать дней. Желтые, словно налитые адским пламенем и песчаными бурями. Оттенок которых невозможно описать какими-либо прилагательными, как бы он ни старался. — О, как желанно быть на их месте, в вихре страстей, в блеске свечей, — бархатистый, с приятной оттяжкой хрипотцы, особенно слышимой на окончаниях слов, голос звучит, разрезая тишину надвое. Феликс поджимает губы, глядя на преступно притягательное лицо мужчины, выходящего из тени мучительно медленно. — Но судьба, словно злодейка, держит нас, в стороне от веселья, в плену затей. Классический костюм бесподобного темно-синего оттенка, запонки, выдающие толщину кошелька, даже если смотреть невооруженным глазом. Начать знакомство с тем, с кем собираешься провести ночь за неописуемую сумму со стихов в шекспировском стиле — странно. Но молчание затягивается, Феликс сглатывает слюну сокрушительно громко, прежде чем выдать свой низкий баритон. — Судьба? — берет себя в руки, в привычной манере ведя подбородком выше. — Не верь в ее капризы, друг, она не шьет, не пишет, не рисует, — это змей. Самый что ни на есть настоящий, породистый, до отвращения притягательный. Который съест, не оставив ни кости, который не скупясь демонстрирует свое обожание. — За нас создают, Эдмунд, жизни круг. И то, что в нем случится, не от нас зависит, — мужчина довольно ухмыляется, делает еще несколько уверенных шагов, прежде чем встать в двух метрах от Феликса. Богоподобный альфа, манерам которого позавидовал бы весь английский двор. Зрачки сужаются, когда гибрид ласкает взором каждую открытую частицу тела, не забывая особенно щедро наградить косточки на ключицах и очаровательную тонкую шею котенка, которая предстает во всей красе благодаря собранным волосам в хвост. — Кровать находится за дверью, — сразу приступает к делу котенок, стараясь не выдавать ни процента дрожи. А как себя еще должен был вести альфа, в чьей постели и омег то толком не было? Который должен был лечь под другого альфу? — Оперативно, — хмыкает Минхо, с наигранным интересом осматривая гримерную. Чешуйки на шее приковывают взгляд, заставляя рассмотреть каждую по отдельности. Феликсу никогда не нравились пресмыкающиеся. В этих гибридах человечности меньше капли. В отличие даже от хищников, что бродят в тенях, в ночи. С хищниками — схема, план, уловка, а эти твари — чистый, пугающий знак вопроса. — Милые колготки. — Это… трико, — Феликс не знает, зачем ерничает. При желании этот человек одним словом мог бы разрезать нити его успеха, параллельно натягивая на свой член совсем узкую девственную дырочку без единой капли смазки. Феликс понятия не имеет, зачем визуализирует самый плохой расклад, делая хуже только себе. — Хвостику не тесно? — Кровать там, — снова настаивает, мечтая поскорее справиться с нахлынувшим отчаянием. Минхо и бровью не ведет, когда подходит до невозможности близко, когда заставляет Феликса вжиматься в стул, хвататься пальцами за затертую поверхность искусственной кожи на подлокотниках. Мужчина склоняет голову, изучающе заглядывает в хаотично бегающие, почти умоляющие о пощаде и определенно расширенные зрачки, прежде чем поднять ладонь и обвести сердцевидный подбородок двумя пальцами. Минхо изголодался. Удлиненный торс, природная ловкость, чувствительность к запахам — настоящее, чешуйчатое пресмыкающееся. Феликса начинает откровенно трясти. Но взгляд не отводить сил хватает. А это только забавляет тварь напротив. Потому что еще недавно ласковое прикосновение превращается в цепкую хватку. Большой палец вжимается в нежную кожу, не давая двинуть головой ни на миллиметр. — Быть может, я хочу не на кровати, — голос переполнен вожделением. Феликс чувствует до кончика пушистых ушей. — Мне важно, чтобы ты расслабился, иначе процесс не удовлетворит мои потребности и тебе будет уготовано изворачиваться всю ночь, лишь бы я наконец был удовлетворен, — Минхо поддевает тем же пальцем нижнюю губу. — Если захочешь, я могу пустить яд, под которым ты останешься обездвижен, — Феликс напрягается пуще прежнего. Минхо издает тихий смешок, но в нем нет шутки, лишь холодная, как он сам, истина. — Но ты не захочешь, поэтому… — чужая ладонь обжигающе лезет под ребра, игриво обволакивая прикосновением каждую косточку. Ледяные пальцы второй руки проходятся по самому уязвимому месту — по хвосту. Пройдясь по хребту, по шерсти, против ее роста. Феликс шикает. Это предупреждение. Прикосновение откровенно неприятное. Его хвостик, его пушистый символ грации и силы, внезапно стал объектом грубой, постыдной игры. Хвост для кошачьих — слишком интимное место, чтобы его просто так брали и оскверняли без разрешения. — Я был терпеливым. И буду ласковым. Пока что. Холодные пальцы, не зная стыда, слегка надавили, как будто бы играя с огнем. В жестах мужчины нет ласки, нет тепла. Только безжалостное желание, от которого стынет кровь. Хвост дергается, точно как крыло раненой птицы. Больно. Феликса бесстыдно хотят унизить. — Никаких меток и узлов, я тебе не течная омежка, молящаяся присесть на член. И, с твоей стороны, я хочу тоже услышать обещание о…конфиденциальности. Это даже не страх, нет. Это уже подходит на реакцию. Минхо видит его, знает, как трепещет сердце под тонкой тканью, как кровь бьется в висках. Врожденная хитрость и умение видеть то, что недоступно взору других, снова помогают. Возможно, Минхо не был таким сильным, как тот же Кристофер. Но чувство страха вызывало нечто другое — его талант к тактике, стратегии, скрытности. Нечеловеческое умение держать себя под контролем и ждать сколько потребуется. — Всенепременно, — шепчет Минхо, отводя палец от подбородка Феликса и проводя им по шее, оставляя легкий след от заостренного ногтя. — Не бойся, я не причиню тебе боли. Не сейчас. Минхо видит, как напрягается хрупкое плечо, когда медленно скользит ладонью по его спине, освобождая пушистую конечность. — Ты можешь полностью расслабиться. Доверься мне. Минхо спускается ниже, пальцы теперь очерчивают бока, нежно проводят по позвоночнику. Он не спешит, не торопит события. Ему нравится наблюдать за тем, как Феликс вздрагивает под его прикосновениями, отзывается на каждое. Как ускоряется дыхание, как глаза закрываются в сладостной буре ожидания и испуга. — Ты готов? — Феликс не отвечает, лишь кивает, не отрывая взгляда от лица гибрида. — Хорошо, — шепот Минхо, за которым следует странное подобие поцелуя. Губы встречаются с губами Феликса. Но это не поцелуй. Скорее неожиданно нежный укус, который заставляет котенка вздрогнуть. Минхо не отпускает, продолжает держать дрожащие губы в своих зубах. — Боги, ты весь… блять, — сбивчивый шепот, еле различимое рычание, из-за которого Феликсу хочется обернуться предметом мебели и наблюдать лишь со стороны. — Твой запах — безумие, — зубы на чужой губе снова смыкаются, вызывая первый, хрипловатый стон. Безумие — это не запах. Для Феликса безумие — позволять поэтапно себя разложить на собственном же столе, давая немое согласие на владение телом. Минхо сначала аккуратно ставит Феликса на ноги, только потом разворачивает одним движением лицом к зеркалу, заставляя прогнуться почти как хорошо обученную шлюху. Минхо напирает, но словно оставляет крошечную расщелину в заколоченной двери, дабы оставлять котенку хотя бы малейший шанс на свободный вдох. Блудливая ладонь уже снимает остатки нижней части одежды, высвобождая розовый, полустоячий гладкий член. Феликс чуть ли зубами не вгрызается в туалетный стол, короткими ногтями царапая деревянную поверхность. — Посмотри на себя, — голос, который заглушает все живое и проходится молнией по каждому инстинкту, подавляя и сминая под себя, как ему угодно. Феликс почти до крови кусает губы, когда чувствует, как холодная капля попадает по краям пульсирующего ануса. Это слюна. Минхо снова собирается над ним поглумиться. Сначала несколько ласковых прикосновений, чтобы потом достать кнут вместо пряника. — Я сказал: взгляни на себя, — и Феликс оказывается прав, потому что уже через мгновение ощущает все пять чужих пальцев на загривке. Голову насильно вздергивают. Веки Минхо тоже, если понадобится, раскроет, поэтому котенок, не желая доводить и до этого, послушно цепляется за отражение. Лучше бы не цеплялся. Феликс не до конца понимает, в чем дело: в альфе, который садится на корточки, чтобы обвести языком края его дырочки; в долгом сексуальном покое; в приближающемся гоне, но увиденное настолько бьет по голове, что удержаться на ногах выходит едва ли с божьей помощью. Прохладный, удлиненный язык тем временем неспешно, смакуя, начинает смазывать розовый вход. Укус, который приходится по правой ягодице — страшнее пощечин, что Феликс получает на сцене в роли омег. — Не смей… Блять, не делай, — выдавливает с усилием, не успевая уследить за стонами, которые вырываются практически из груди. Хвост то и дело пытается прижаться к причинному месту, но змей ловким движением ухватывается за него, безболезненно прижимая повыше, почти к талии. Первое рычание котенка за вечер. Феликс дергается всем телом, будто пытаясь совершить последнюю попытку борьбы, но жалкое подобие мгновенно пресекают, резко вжимая кота лицом в столешницу. Какой позор. Какой же вздор. — Пусти. — Не отводи взгляд, — нежно лепечет, пока язык, заостренный и юркий, вылизывает всё агрессивнее, а цепкие руки раздвигают половинки ягодиц, раскрывая сокращающийся вход и без стеснения проникая внутрь. — До одури вкусный Феликс, — Минхо впервые произносит имя, из-за чего член актера мучительно дергается. Неправильно. Все это — до пиздеца неправильно. Феликс с каждым новым прикосновением все больше отчаивается. Твердую почву под ногами безжалостно и жадно вырывают, пока тело идет против хозяина, поддаваясь врагу. Феликса никогда не трогали там. Изголодавшийся змей творит то, что ему вздумается. Жадный, эгоистичный, бесцеремонный. Ласки прекращаются только тогда, когда Минхо, словно насытящийся хищник, облизываясь, поднимается на ноги. Змей не медля становится сзади, быстро скидывает пиджак, а затем подворачивает белоснежные рукава. Феликс уже с трудом соображает, завороженно наблюдая за тем, как на полупрозрачных чешуйках радугой переливается свет. — Хочу услышать свое имя с твоих прелестных уст. Сделаешь это для меня? — лепечет, пытаясь поглотить в ненасытное нутро, гипнотизируя и вводя в транс. — Пошел нахуй. Минхо, откинув голову, смеется. Феликс не поддается. Минхо от этого хорошо. Так самонадеянно надеется, что эта ночь будет лишь абзацем на одном из многочисленных листов его жизни — было исключительным заблуждением Феликса. Минхо хватается обеими лапами за оголенные худые бока, прежде чем двинуть чужой таз на себя. Дорогая ткань брюк останется намоченной, но увлекшемуся альфе сейчас до этого нет никакого дела. По спине Феликса бегут мурашки, вперемешку с чувством подрагивающих конечностей, которые словно бьют небольшими разрядами тока. Минхо окончательно слетает с катушек, когда проводит головкой по привлекательному комочку сжатых мышц, имитируя трение. Гиперчувствительно. Несмотря на два слоя лишней собственной одежды, тепло котеночка — слишком долгожданное удовольствие. — Ты ведь растягивал себя? Крис… — осекается. — Крис ведь рассказывал как надо? — альфа, чьи ногти все еще впиваются в столешницу, с трудом выпускает судорожное «да». И этого вполне хватает, чтобы расстегнуть ширинку. Феликс сглатывает снова. Это конец. На мгновение всё замирает, мир будто останавливается, тоже желая проследить за самым ответственным моментом. За моментом, когда Ли Минхо, спустив штанину лишь до икр, пристроится, дразняще проведет членом от ануса до яичек и обратно. И, совершенно точно, за моментом, когда наконец толкнется, врываясь в тугие ткани только головкой. — Б-боже, — неестественно высокой нотой, почти плаксиво, ноюще, пока ладонь змея накрывает член, начиная медленно надрачивать. — Убери… не делай… я не… не могу. Не смогу. Феликс прогибается до хруста в спине, не желая получать хоть маломальское удовольствие от этих извращений, подкачивается на месте от переизбытка. Слишком много. Адски больно. — Тише, — томный шепот прямо в ухо, а затем мягкие губы обхватывают мочку уха, неспешно и нежно обсасывая. — Ты умница, вот так. — Ты меня разорвешь сейчас, — Минхо вошел только наполовину, но Феликс абсолютно искренен в своем заявлении. Потому что чувствует честно только сказанное и ничего более. Ожидания чего-то отвратительно ужасного пошагово оправдываются. — Расслабь вот здесь, — ледяная ладонь, вызывающая табун холоднющих мурашек, отпускает член, осторожно дотрагиваясь до подрагивающего низа живота. — И я войду легче. И Феликс, скрипя зубами, неожиданно слушается. Собирает в кучу остатки воли, а затем отпускает себя. Минхо вдыхает аромат, еле сдерживая желаемый напор, придерживает за невыносимо тонкую талию, наконец проталкивая всю длину одним рваным движением. — Сука… — Сука, — одновременно, но интонации абсолютно разные. Феликс готов раскрошиться на атомы от новизны не самых приятных ощущений, а Минхо уже расщепляется от удовольствия. — Ты бы знал, как тяжело держаться, — и Феликс, блять, знает, как тяжело держаться. Потому что держится здесь больше всех он. Однако понимает, о чем вторит Ли. Альфа не двигается, лишь ласково одаривает поцелуями спину, ждет, пока Феликс будет готов принять его мощь полностью. На привычной Минхо скорости, в привычной Минхо манере. — Закончи. Это. — вроде беспомощно, но с характерными нотками приказного тона выплевывает котенок, опаляющее учащенное дыхание которого будоражит Минхо сильнее любого омеги. И он слушается. Два-три толчка на пробу еще щадящие, но вот дальше… Дальше происходит то, благодаря чему Феликс обязательно лишится способности разговаривать без царапающей боли в горле. Потому что крики и вой, которые он издает при интенсивных, беспощадных толчках — новые возможности его низкого тембра. Минхо наконец показывает свое настоящее лицо — безжалостное, ненасытное, животное. В какой-то момент сиплые стоны, уже наполненные чем-то большим, чем просто дискомфортная, острая боль, будто преобразовываются. Минхо не может не улыбнуться, судорожно хватаясь за каждую миллиморщинку на покрытой испариной лице, доступной его взору только благодаря старому зеркалу. Феликс мурлычет. Так Феликс выглядит, когда ему наконец хорошо. Так Феликс выглядит, когда член альфы бьет прямиком в простату. Наконец-то. Та картина, которую он задумал еще наблюдая за юным актером в первый вечер, вырисовывается. Толчок. Вскрик. Толчок. Стон. Толчок. Оскорбление. Толчок. Мурлыканье. Феликс в сексе не разочаровывает. Такой же контрастный, как и на сцене. Глаза котенка закатываются от наслаждения, ресницы подрагивают, ушки прижимаются к светлой макушке. Ласкающий слух скулеж становится заметно тише, размереннее. Феликс близко. Не желая пропустить момент и возможность сокрушить полностью, Минхо вновь хватается за наряженный до предела член. — Убери! Не трог… Мих-х-м, — хватает всего пару фрикций сквозь сопротивление, гораздо меньше, чем Минхо ожидал, чтобы Феликс с криком излился в шершавую ладонь, окуная каждый палец в густую, вязкую жидкость. Змей замирает, с маникальным любопытством разглядывая кристальную липкость на руке. А затем делает невозможное, ненормальное, что-то по-настоящему чудовищное — слизывает каждую каплю с ладони, не забывая вылизывать фаланги, пошло причмокивая. Феликса сносит окончательно и бесповоротно. Минхо становится совсем невыносимо. Вкусно. Как же, черт возьми, вкусно. Альфа ломает брови, приоткрывая рот и не сдерживает себя. Треск чешуек, переходящих с острых скул на шею, вдруг будто поочередно вставая, играют собственную симфонию. Минхо не успевает. Да и не старается успеть. — Прости, сладость, — может только извиниться, прежде чем зашипеть и выпустить узел. Феликс, сокрушенный оргазмом, мгновенно мычит что-то в ответ, реагирует. Змей не разбирает ни единого слова, полностью прибитый долгожданной разрядкой. — Мин…хо, — еле слышится хныканье, граничащее с плачем. — Блядское животное… И это ощущается как чистая победа. Но, справедливости ради, Минхо правда пристроился так, чтобы пульсация отдавала в нужную точку. Потому что Феликс, сквозь оскорбления и угрозы, сквозь слезы и мат, кончит еще трижды, параллельно принимая сперму, точно как течная омежка, молящаяся присесть на член.