О пользе и вреде храпа

Горчица — не птица,

Фламинго — не человек,

Жизнь — индейка,

Судьба — злодейка.

(Фольклор)

Утро не задалось. Начало досадным происшествиям положила Минэтт, опрокинув забытый на столе соусник прямо на новое платье Рене. В расстройстве та не глядя отхлебнула чай из кружки и тут же закашлялась. Напиток оказался непривычно крепким, а все потому, что предназначался Александру: Рене перепутала чашки. Супруг обожал смесь из корицы с кардамоном на крутом кипятке, и теперь брови Рене взвились до самой прически, столь яркими оказались впечатления. Она метнула гневный взгляд в сторону Александра, но он, обычно чуткий к любым колебаниям настроения жены, на сей раз не обратил на нее ни малейшего внимания. Месье Бонтан смотрел перед собой, нервно постукивая по столу пальцами, образовавшаяся на его лбу складка свидетельствовала о сильном душевном напряжении. Подобное наблюдалось в двух случаях: кто-то из королевских шпионов серьезно сплоховал и попался на задании (обычно речь шла о Клоде Витре), или вовсе на задание не отправился, предпочтя провести время в обществе дамы, кружки с вином или чем покрепче (речь все еще шла о Клоде). Второй случай был серьезнее первого и означал поручение или жалобу от Его Величества (что, в общем, требовало знака равенства: любая просьба переходила в жалобу почти непременно или ею сопровождалась). В следующий момент Александр оторвался от изучения поверхности стола и воззрился на Рене. — Людовик обратился ко мне с деликатным вопросом, — растерянно произнес он. Рене вздохнула. Ну вот, предчувствия ее не обманули. Деликатные вопросы Людовика охватывали широкие области бытия: от невозможности навсегда избавиться от мух (Александр, ну сделайте же что-нибудь! Александр, зачем вы меня бьете? Говорите, на камзоле сидела муха?) до желания приобрести новую пару туфель в четыре утра (Александр, велите заложить карету! Что значит «все еще спят»? Для короля никогда не бывает слишком рано). Прежде, чем она успела что-либо сказать, супруг выпалил: «Мадам де Ментенон отказывается…проводить с Его Величеством вечерние часы». Да уж, вряд ли бы кто-то сумел высказаться деликатнее Александра. — Другими словами, — усмехнулась Рене, — мадам Скаррон не испытывает желания разделить с королем ложе? Если подумать, я могу ее понять. Александр закашлялся, лицо его вмиг посерьезнело. — Мадам? — У меня не было ни желания, ни возможности опровергнуть слухи, — тут же поспешила пояснить Рене, коря себя за неосмотрительность, — но говорят, что Его Величество не отличается тактом и внимательностью в столь тонких делах, как близость, и порой излишне порывист и несдержан. — Не было? — глухо повторил Александр. — Прошу меня простить, разумеется. Черт бы побрал придворных сплетниц во главе с княгиней Монако. Признаться, в свое первое лето в Версале Рене едва не совершила ошибку, оказавшись в объятиях короля. Их с Александром отношения тогда были крайне далеки даже от просто дружеских, не говоря уже о романтических, и Рене попыталась освободиться от его внимания в надежде…нет, она не хотела об этом вспоминать. Все давно поросло сорной травой, не стоило ворошить прошлые обиды. Не рассказывать же Александру об охватившем ее тогда отчаянии, нескольких бокалах вина в попытке притушить душевную боль и душном вечере в саду наедине с Людовиком. О лихорадочных поцелуях, за которыми ничего не стояло. Об измятом платье и противно прохладных руках короля, с вожделением поднимающего ее юбки. Об оторванной в пылу фальшивой страсти ленте корсета (ох и ворчала же наутро Жюли). И, наконец, о ее тихом: «Прошу меня извинить, месье», с ускользанием в темноту. Ничего будто и не было, память почти все стерла, оставив лишь лошадиное ржание вдалеке и окрики великого конюшего: «Уж он-то эту кобылку оседлает, наш жеребчик!» — под дружный хохот младших конюхов. Возможно, именно конюший оказался повинен в ее стремительном побеге от Людовика, и кто знает, как сложилась бы ее жизнь, если Рене тогда осталась и позволила… Нет, рассказать об этом решительно невозможно, да и незачем. Но не всем повезло как ей, и мадам де Ментенон была достойна самого искреннего сочувствия. — Нет, месье, — повторила Рене и нежно провела по лицу Александра ребром ладони, — никогда. Он тут же приободрился, досадливо поморщившись на свою минутную слабость. — Мадам Скаррон утверждает, что Его Величество совершенно чудовищно храпит. Вот причина ее нежелания оставаться подле короля. Ах вот значит как. Звуки, которые его дражайшее величество издавал во сне, давно стали версальской притчей во языцех. Многие предпочли бы их не слышать, но увы, особенности планировки дворца, включавшие наличие тайных проходов, способствовали распространению шумов, доносившихся с королевской половины практически в любой уголок здания. Рене с ужасом вспомнила первый год в Версале, когда ее комната оказалась в той же галерее, что и покои Людовика. Завывания короля мешали ей уснуть. В ответ на жалобу, Александр, чья комната находилась почему-то в другом крыле дворца, лишь пожал плечами и сообщил, что многие сравнивают храп короля с музыкой Люлли, настолько тот ритмичен. Рене стоило немалых трудов не влепить нахальному камердинеру пощечину (в том, что он намеренно поселил ее рядом с королевской опочивальней, сомневаться не приходилось). Усилием воли она сдержалась, сумев едко заметить, что предпочитает слушать сочинения Люлли в авторском исполнении, но никак не в перепевке, пусть даже и от самого короля. После подобной сентенции на лице Александра появилось крайне озадаченное выражение: так обычно выглядит человек, сделавший неожиданное открытие и не вполне уверенный в области его применения. Во всяком случае в ту же неделю Рене под каким-то пустячным предлогом переселили поближе к комнате месье Бонтана и подальше от рулад Его Величества. Да уж, их с Александром отношения тогда и правда были весьма незавидными. И вот теперь проблема храпа всплыла снова. Сам Людовик сие обстоятельство трудностью не считал вовсе, отнекиваясь от рекомендаций месье Валло подобрать более удобную подушку или разнообразить рацион, дабы уменьшить пищевой калораж. Удивительно, что желание получить в свои объятия мадам де Ментенон перевесило его самомнение и гордость, однако факты говорили сами за себя: Людовик совершенно серьезно просил, а, точнее, требовал от своих придворных решения маленького неудобства в виде издаваемых Его Величеством звуков. — Так король ждет, что вы каким-то образом заставите шум исчезнуть? — Рене с интересом посмотрела на супруга. — Я нисколько не принижаю ваши таланты, однако сдается мне, здесь вы потерпите неудачу, месье. — Едва ли, — Александр вздохнул, — скорее он пытался понять, возникают ли у меня подобные проблемы. Рене расхохоталась. — Погодите, вы хотите сказать, что Людовика интересовало, не сбегаю ли я от вас в отдельную спальню? — Ммм, почти, — внимание Александра вдруг привлекла фреска на потолке, и он принялся разглядывать ее с небывалым тщанием. Делиться подробным содержанием беседы с Людовиком ему не хотелось. Его Величество не отличался ни тактом, ни приличествующим некоторым темам смущением. — Вы не испытываете трудностей, друг мой? — зазвенел в голове голос короля. — Мадам Бонтан всем довольна? — Насколько я могу судить — да, сир, — ответствовал Александр, успев не раз мысленно чертыхнуться. — И она никогда не просит вас остановиться, если вы… — Людовик впился в Александра своими водянистыми глазами, — ну вы понимаете… Излишне, на ее взгляд, настойчивы? Память тут же услужливо воспроизвела прелестную картину: разметанные по подушке волосы, прикушенная в вожделении нижняя губа и жадный взгляд. — Вы мой, Александр, — нежно выдыхает Рене в его ухо, — я вас никуда не отпущу, пока вы меня не поцелуете еще раз. Он трясет головой, отгоняя видение. — Я так не думаю, сир. — И мадам не видит у вас никаких недостатков? — изогнул бровь Людовик. — Кажется, ей не по нраву мой чай, — Александр позволил себе чуть улыбнуться, — мадам Бонтан считает его излишне крепким. Для нее я всегда держу запас сливок или молока. — Мы ведь о чае говорим? — уточнил Людовик. — Сир? — Александр в недоумении воззрился на короля. — Нет, ничего, — Людовик вздохнул, — что ж… Видимо, придется мне попробовать средства от Валло. Какая-то хитрая штука для челюсти или для подбородка. Раз нет других способов. Александр только развел руками. Разумеется, другие способы были. Отстать от Франсуазы Ментенон и обратить свой взор на кого-нибудь более лояльного к невольным вокальным экзерсисам. Отправить вышеуказанную особу подальше от любвеобильного Людовика под каким-нибудь благовидным предлогом вроде болезни тетушки. За отсутствием оной на ее роль могла сгодиться любая родственница или желающая стать таковой мадемуазель, нуждающаяся в помощи мадам де Ментенон почти так же сильно, как в щедром денежном вознаграждении. Но высказать свои мысли Александр не решился, поскольку дорожил занимаемым при дворе положением. С учетом многолетнего опыта служения королю, месье Бонтан, как никто другой, мог предугадать реакцию солнцеликого: от швыряния в сообщающего неугодные Его Величеству вести предметов одежды или интерьера (казна значительно истощилась от регулярного приобретения новых ваз и туфель) до нудных плаксивых монологов Его Величества с сетованиями на судьбу-злодейку. Еще неизвестно, что казалось предпочтительнее: от летящей в макушку туфли хотя бы можно увернуться. — Я приглашу месье Валло во дворец, — вздохнул Александр. Внимательно выслушавшая его злоключения Рене с сомнением покачала головой, будто предрекая неудачу придуманной затее.

***

Месье Валло прибыл. С ошеломляющей серьезностью он извлек из своей сумки хитроумные приспособления, с виду похожие на орудия пыток. Подвязки, ремешки, тесемки, сплетенные между собой в некое подобие силка. Зажимы для челюсти. Полоски ткани, которые предлагалось зафиксировать на подбородке на всю ночь. Присутствовавший при демонстрации приспособлений Александр поначалу ужаснулся, а после задумчиво покрутил в руках связанные в один клубок ленты. С виду они выглядели куда прочнее тех, что он часто заимствовал из корсета Рене, разумеется, с ее согласия, для… Определенного рода нужд, упоминать которые в обществе вряд ли было бы уместно. Эти ленты едва ли порвутся в самый ответственный момент. Пока никто не видел, месье Бонтан незаметно поместил моток ткани себе за обшлаг жюстокора и неспешно отошел от сумки месье Валло. Тот между тем подробно разъяснял королю принцип функционирования подвязки. Вид у Людовика был довольно потешный: с помощью врача кусок ткани зафиксировали на затылке, две перекрещивающиеся полоски проходили за ушами и смыкались на подбородке, лишая последней возможности совершить хоть какое-нибудь движение. Создавалось впечатление, что на короля надели намордник. — Укротили коняшку, — невольно подумал Александр и лишь в последний момент спохватился, придав лицу серьезное выражение. — Месье, — Людовик с раздражением сдвинул повязку, — а как, скажите на милость, мне общаться с дамой? Я же и пары слов с этой штукой сказать не могу. — Хм, эммм, — Валло смущенно переминался с ноги на ногу, — видите ли, сир, предполагается, что вы будете спать. — То есть…— король гневно сверкнул глазами. — То есть я должен буду надеть это…— он брезгливо отшвырнул ткань, — и стать немым как рыба? А нет ли других способов, любезный? Может, вы придумаете что-то еще? Красный как рак Валло пробормотал нечто невразумительное. — Ну ладно, — Людовик страдальчески закатил глаза, — в конце концов, если дама желает…если ей будет угодно… Я согласен. Александр мысленно выдохнул. И эксперимент стартовал. Прошла неделя. Мадам Скаррон исправно навещала короля в его покоях в вечерние часы, более не делая попыток сбежать. Со слов первой версальской сплетницы, Катерины де Грамон, мадам сочла страдания короля в повязке чуть ли не подвигом, и в благодарность не смела его покинуть. — Она обмолвилась, что тем самым он доказал ей серьезность своих намерений и свою любовь, — фыркнула Катерина, — можете себе представить? Какая наивность! — Или, — подумала Рене, — мадам де Ментенон просто осознала тщетность сопротивления. Перед напором Людовика едва ли был способен устоять хоть кто-нибудь, и Франсуаза продержалась достаточно долго. Возможно, она поняла, что сдаться необходимо именно сейчас, под благовидным предлогом. Рене неожиданно захлестнула острая волна жалости к гувернантке дофина. Мадам Скаррон не пользовалась популярностью при дворе: она не нравилась ни своей чуть ли не одержимой набожностью, ни показным благочестием, и все же ее незавидная участь вызывала у Рене толику сочувствия. Возможно, в судьбе этой женщины, как в кривом зеркале, мадам Бонтан видела отражение собственной участи. Помимо мадам Скаррон Рене думала и о той, что была до нее. Анжелика де Фонтанж яркой звездой мелькнула на небосводе Версаля, но сколь быстро случилось ее восхождение, столь стремительным оказалось и падение — не прошло и двух лет, как Анжелика покинула местное общество навсегда. Рене помнила хорошенькую девушку, почти еще ребенка, с ямочками на щеках и нежным смехом, похожим на перезвон колокольчиков. Поначалу Людовик проводил с нею все свои вечера, наслаждаясь кротким нравом и жизнерадостной натурой новой фаворитки, разительно отличающихся от повадок капризной мадам де Монтеспан. Но все рухнуло в один миг: стоило Анжелике неосторожно упомянуть о будущем ребенке, как король тут же поскучнел. Едва на свет появился мертвый младенец, и измотанная родами Анжелика имела несчастье попасться Людовику на глаза, он чуть ли не отшатнулся от девушки, до того та показалась ему безобразной. Тем же днем король вызвал к себе Александра и потребовал немедленно увезти мадемуазель де Фонтанж как можно дальше от Версаля. Память сохранила уродливые картины прошлого: длинную лестницу, освещаемую одной-единственной свечой, заплаканные глаза Анжелики под вуалью, и Александра с посеревшим лицом, в одиночестве ведущего бывшую фаворитку короля к карете в темноту. Больше никто и никогда не слышал о мадемуазель де Фонтанж. Людовик одним своим словом был способен заставить людей кануть в небытие. Кажется, именно тогда в волосах Александра появились первые белые пряди. Рене не осмелилась спросить о том, куда исчезла Анжелика, и лишь спустя время узнала о ее мучительной смерти от неизвестной болезни. И вот теперь пришел черед Франсуазы Ментенон. Чем она сумела привлечь Людовика? Мадам де Ментенон не могла похвастаться ни красотой, ни живостью ума, и все же при взгляде на почти сердитое, с нездоровым желтым подтоном, лицо гувернантки чувствовалась некая внутренняя сила натуры, не привыкшей сдаваться. Спустя неделю после визита Валло Людовик пригласил в Версаль месье Люлли, по случаю чего ожидались представления и увеселения. Александр с Рене прибыли ко двору, и, расположившись в старой своей комнате, в первый же вечер обнаружили, что храп короля никуда не исчез, а, как заметила Рене, скорее усилился. Если раньше звуки, издаваемые Его Величеством, отличались ритмичной монотонностью и примерно одинаковой громкостью на всем протяжении сна, то теперь к басовым раскатам добавился и легкий, постепенно возрастающий, присвист. — Ххо! — раздалось в галерее, и Рене чуть было не подпрыгнула на постели с непривычки, нервно заозиравшись. — Ххо-дооо-доо. Ппсс, хо! — Что же король, избавился от своей повязки? — пробормотала она огорченно. — А как же мадам Скаррон? — Видимо, она посчитала одно его намерение достаточным, — вздохнул Александр, — надо будет поинтересоваться у Валло есть ли у него ушные затычки. — Брраш, хо! — заявил в ответ Людовик где-то за стеной. — Пожалуй, мне они тоже потребуются, — с грустью согласилась Рене. Следующим утром она нос к носу столкнулась с новой избранницей короля. Та неспешно шла по галерее, сжимая в руках четки. — Мадам Бонтан, — обратилась она к Рене своим глубоким, грудным голосом, — не присоединитесь ли вы ко мне на мессе? Что-то в ее обращении заставило Рене кивнуть и молча пойти рядом, украдкой рассматривая спутницу. Мадам де Ментенон выглядела уставшей. Под глазами залегли синие тени, лицо, и без того не отличавшееся здоровым цветом, осунулось и пожухло, словно старая бумага. Пришпиленные к корсажу четки болтались из стороны в сторону, и Франсуаза исступленно вцепилась в них побелевшими костяшками пальцев. — Нет, — подумала Рене, — ей не нужно мое утешение и сочувствие. Такие, как она, перегрызут глотку любому, кто встанет на пути, если цель оправдывает средства. Упорные слухи о заключении морганатического брака между мадам де Ментенон и королем означали, что она увидела все возможные риски и посчитала цену приемлемой. На мессе Рене преклонила колени рядом с Франсуазой. Та почти ничком легла на холодные каменные плиты. Молилась она беззвучно, с истовостью фанатички яростно шевеля губами, ничего вокруг не видя и не слыша. Где-то стукнула дверь, и мадам де Ментенон резко обернулась, обратив свое обескровленное лицо к Рене. Взгляды их пересеклись. Никогда ни до, ни после Рене не доводилось видеть в глазах такого неприкрытого страдания и боли. Всего лишь на миг маска отрешенности слетела с Франсуазы Ментенон, явив миру испуганную и измученную женщину. Повинуясь порыву, Рене протянула ей руку, и та с готовностью стиснула ладонь холодными пальцами, хватаясь за нее, как утопающий за соломинку. Измятое платье, оторванные ленты корсета, скользкие руки короля, поднимающие юбки. Казалось, в глазах мадам Бонтан, Франсуаза читала свое будущее. — Я понимаю вас, — молча сообщала Рене, — и поверьте, я вас не осуждаю. Франсуаза разжала пальцы, в бессилии опустив руку на платье. Мгновение она смотрела в пол, затем подняла голову. Затравленность во взгляде исчезла, уступив место мрачной решимости. Отныне пути назад были окончательно отрезаны. Вечером, слыша очередные рулады короля, Рене плотнее прижалась к Александру. — Если бы не он, — думала она напряженно, — то на месте Франсуазы оказалась бы я. Ей просто не оставили выбора. У меня этот выбор был. Вы моя пешка, Рене. Так, кажется, он сказал однажды? Помните ли вы об этом, мой милый Александр? Помните, что я выбрала вас? Говорят, мужчины живут тем, что они забыли. Порой это и правда благо. Но я надеюсь, что королю хотя бы иногда снятся глаза Анжелики де Фонтанж. Очередной сонный рев сотряс стены. Рене уткнулась в подушку, с изумлением обнаружив, что та насквозь пропиталась влагой: непрошеные слезы уже давно безостановочно текли по лицу. Александр вдруг заворочался, встал с постели. Рене испуганно подняла голову. — Что-то случилось? — Не могу видеть ваши слезы, — отрывисто бросил он, — пусть это немного вас порадует. Тут же зафырчал чайник. Минута, и перед Рене стояла чашка с дымящимся напитком и белой шапкой сливок. — Но как вы…? — Я знаю вас достаточно давно, чтобы видеть, когда вы расстроены. В груди вдруг сделалось тепло и тесно. — Вы и понятия не имеете, как сильно, — голос Рене предательски задрожал, — как сильно я вас… — Хррраш! — раздалось за стеной. — Прраш. Александр подмигнул Рене и с грохотом уронил чайник на пол. Храп тут же прекратился. — Бонтан, какого черта? — рявкнул Людовик из своих покоев. — Муха, сир! — крикнул Александр. — Вы просили от них избавиться. — Делайте это потише! Некоторые пытаться уснуть! — ворчливо отозвалась стенка. Александр скорчил презрительную гримасу. — Прошу меня простить, мой король. Ответом ему было угрюмое молчание. — Ах вы мелкий вредитель, — захихикала Рене, — никакого слада с вами нет. После ребяческой выходки Александра ей стало легче дышать. В конце концов, Франсуаза — не Анжелика, она сумеет за себя постоять. — Ммм, говорите, нет слада? — Александр хитро прищурился и достал из-за манжеты жюстокора припасенный моток ниток. — Вы бросаете мне вызов, Рене? Она с готовностью поставила недопитый чай на блюдечко: «О, определенно, месье». — Хррраш! — подвел итог Людовик за стеной, — рраш-шта!