Пять раз, когда Цзян Чэн ничего не понял, и один раз, когда понял всё

РАЗ — Ах! Цзян Чэн оборачивается, встревоженно хмурится. — Я, кажется, ногу подвернул, Цзян-сюн! — стонет Не Хуайсан, тщательно контролируя голос. Этому он научился: стоит переборщить, и дагэ начинает ругаться. Недожать — и сочувствия не дождёшься. Цзян Чэн чем-то похож на дагэ. — Не-сюн! Что ж ты такой… — Неудачник, — грустно заканчивает Не Хуайсан, опираясь на протянутую руку. Делает шаг и снова охает. — До чего же больно! Цзян Чэн хмурится сильнее, а потом — да! — подхватывает Не Хуайсана на руки и несёт, догоняя ускакавшего вперёд Вэй Усяня. — Стой, придурок! — кричит он вслед шисюну, а Не Хуайсан млеет, чувствуя, как вибрирует грудь Цзян Чэна от этого окрика, и прижимается теснее. — Ой, Не-сюн, что такое? — охает Вэй Усянь, оборачиваясь. Он суетится вокруг, шутит, подбадривает обоих, предлагает Цзян Чэну уступить ему ношу. К великой радости и вспыхнувшей надежде Не Хуайсана тот не соглашается и так и несёт его до самой цзиньши, где поселили учеников. Доносит, аккуратно устраивает на кровати и велит Вэй Усяню подать мазь. — Я сам, Цзян-сюн, спасибо, ты и так… — бормочет Не Хуайсан, прикрываясь веером, и надеясь, что Цзян Чэн его не послушает. Он и не слушает, продолжает хмуриться, а потом велит снять сапог. И держит ступню Не Хуайсана своими сильными руками, втирает в неё мазь, и Не Хуайсан не рискует опустить веер и посмотреть на него, потому что лицо его сейчас точно красное, как лента Вэй Усяня. — Легче? — спрашивает Цзян Чэн. — Чего красный такой, жарко, что ли? Вам, небось, после Цинхэ здешние ветра нипочём, а мне, блин, холодно! Не Хуайсан бы с радостью его согрел, но Цзян Чэн встаёт, хлопает его по плечу и уходит с Вэй Усянем, совершенно спокойный, как будто ничего не случилось. Не Хуайсан падает спиной на кровать, сжимая веер. ДВА Попавшему в засаду разведывательному отряду клана Не приходится туго, и когда Не Хуайсан, из последних сил орудуя веерами, думает, что спасёт их только чудо, появляется Юньмэн Цзян. Цзян Чэн мгновенно оказывается рядом, отбивает атаки, закрывая Не Хуайсана собой. Саньду поёт песнь смерти, и весь Цзян Чэн — чистая ярость. Не Хуайсан готов прикрыть ему спину, но Цзян Чэн справляется сам, завораживающе прекрасный в своей смертоносности. А потом на поле боя появляется Вэй Усянь с флейтой, и исход предрешён. Цзян Чэй бросает Саньду в ножны и оборачивается к Не Хуайсану. — Где ты потерял саблю? И какого гуя вообще делаешь на поле боя? — Такого же, что и ты! — огрызается Не Хуайсан, стряхивая с веера капли крови и складывая его с громким щелчком. Удобно, когда тебя считают слабым и никчëмным, но и чертовски обидно иногда. Впрочем… — Глава Цзян, Цзян-сюн, ты меня спас! — Не Хуайсан подаётся ближе, прижимается к груди Цзян Чэна, пользуясь разницей в росте, выдыхает. — Что бы я без тебя… Цзян Чэн неловко похлопывает его рукой по спине и отодвигает в сторону, устремляя взгляд к Вэй Усяню. Тот кивает в ответ, флейта издаёт короткую трель, и стоящие истуканами мертвецы падают в пыль. Не Хуайсан смотрит вслед уходящему главе Цзян и тяжело вздыхает. ТРИ Заклинатели веселятся, как же, победили чудовище — Старейшину Илина. Поднимают тосты в честь великих кланов и лично главы Цзян, но тот всякий раз морщится, как от зубной боли, и ничего не говорит, лишь сумрачно кивает в ответ. Не Хуайсан его, кажется, понимает. Он тоже не радуется победе над чудовищем, он скорбит по Вэй-сюну, хорошему другу, в чьей голове была тысяча проказ, кто звонко смеялся и всегда был готов прийти на помощь… Погрузившись в воспоминания, он упускает момент, когда Цзян Чэн уходит из зала. Не Хуайсан оглядывается на дагэ, видит, что тот занят беседой с Лань Сичэнем, и ускользает, пряча лицо за веером. Почему-то он уверен, что Цзян Чэн ушёл в сад. Ему и самому не очень-то хочется оставаться под сводами Башни Кои. Он выходит и не спеша прогуливается по дорожкам, всё дальше и дальше от дворца, пока наконец в дальнем глухом уголке, около маленького пруда, не находит того, кого искал. Цзян Чэн сидит прямо на земле и крутит в руках… флейту Вэй Усяня. Не Хуайсан неслышно отступает за поворот тропинки, а потом идёт, нарочно топая погромче. Когда он снова видит Цзян Чэна, флейты в его руках уже нет. Цзян Чэн поднимает голову, и в глазах его такая тоска, что Не Хуайсану хочется немедленно обнять его, прижать к себе и убеждать, что всё будет хорошо, пусть это и бесстыжее враньë. Он давит в себе порыв, который, конечно же, отвергнут, и осторожно садится рядом, почти вплотную. — Мне жаль, Цзян-сюн, — говорит он. — Мне очень, очень жаль. Цзян Чэн стискивает челюсти, сжимает кулаки и молча смотрит на пруд, и Не Хуайсан позволяет себе положить ладонь ему на запястье. — Мы будем помнить его таким, каким он был раньше, — тихо говорит Не Хуайсан. — До того, как все эти стервятники набросились на вас. — Я его предал, — вдруг говорит Цзян Чэн. — Не смог защитить. И он пошёл вразнос, и погибла сестра. Проклятые Вэни и проклятые Цзини! Он снова сжимает кулаки, и Не Хуайсан придвигается ближе. — Ты не виноват, — шепчет он. — Так вышло. Дерьмово, но уж как есть. Мы справимся, Цзян-сюн. Цзян Чэн делает глубокий вдох и шумно выдыхает. — Ты чего вообще забыл здесь, Не-сюн? Специально, что ли, меня искал? — Я… не знаю, Цзян-сюн, не знаю, просто вышел прогуляться, шёл-шëл, а тут ты… — А, — кивает Цзян Чэн. — Тебя, наверное, брат потерял. Иди. Я посижу ещё. Не Хуайсан очень не хочет уходить, но ещё больше не хочет сейчас раздражать Цзян Чэна, которому, кажется, стало немного лучше. Он встаёт и уходит, заставляя себя не оглядываться. ЧЕТЫРЕ Не Хуайсан стоит в главном зале дворца Нечистой Юдоли. Сегодня он официально стал главой клана. Вокруг все те же лица, которые упоённо праздновали смерть Старейшины Илина, кто-то выражает ему соболезнования в связи со смертью дагэ, кто-то только поздравляет. Не Хуайсан прекрасно видит в их глазах скепсис. Никчёмный младший брат, ни на что не способен, ничего не знает. Конечно, никто не говорит такого в лицо, но он угадывает это в шепотках по углам. Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо обещают ему всяческую поддержку и помощь, говорят, что он тоже их брат, а Не Хуайсану хочется послать их к гуям. Раз так любили дагэ, могли бы придумать что-нибудь, попытаться помочь ему, а не играть эту дурацкую мелодию, от которой никакого толку. Ему даже будто становилось хуже, всякий раз, как Цзинь Гуанъяо играл её. Эта мысль странно царапает, но тут к нему подходит Цзян Чэн, и Не Хуайсан опускает веер. — Глава Не. — Глава Цзян. Рад вас видеть. — Мне жаль, — коротко говорит Цзян Чэн, и Не Хуайсан знает, что ему действительно жаль. — Приходи ко мне, когда всё это закончится, — просит Не Хуайсан. — Хочу побыть рядом с нормальным человеком. Цзян Чэн грустно усмехается: — Я не очень нормальный, — и добавляет. — Приду. Не Хуайсан ждёт, уже не очень понимая, чего хочет, — чтобы Цзян Чэн наконец обнял, поцеловал и заставил его забыть обо всём, или чтобы просто обнял. Тихий стук в дверь — и Цзян Чэн входит, привычно хмурый и собранный, после того, как он стал главой клана, Не Хуайсан и не помнит его иным. — Цзян-сюн, — выдыхает Не Хуайсан, вставая навстречу. — Вот мы и сравнялись с тобой в статусе, дружище. Глаза неожиданно начинает щипать, как будто только сейчас до Не Хуайсана окончательно доходит: дагэ больше нет. Цзян Чэн притягивает его к себе, обнимает до хруста в рёбрах, и Не Хуайсан плачет. Цзян Чэн держит, пока слëзы не заканчиваются, а потом вливает в Не Хуайсана вино из сосуда, стоящего на столике, и заставляет лечь в постель. — Останься, — хрипло шепчет Не Хуайсан. Цзян Чэн садится на край кровати и держит Не Хуайсана за руку. — Спи, — говорит он, и его голос тоже хриплый и дрожит. — Завтра начнётся твой вечный бой, глава Не. Если будет нужно, я помогу. Не Хуайсан закрывает глаза, сжимая руку Цзян Чэна. ПЯТЬ И бой был. Даже в собственном клане куча народу совершенно не принимала его всерьёз. Пришлось отставить в сторону и скорбь, и мечты, и браться за дело по-настоящему. Некоторое количество совершенно случайных неприятностей, настигших непочтительных старейшин, командиров, наставников — и положение Не Хуайсана стало не менее прочным, чем было у дагэ. Но и тогда время покоя не наступило, пришла пора работать над положением клана Цинхэ Не в заклинательском сообществе. Он позволил Мэн Яо — теперь главе Цзинь — давать себе советы, позволил смотреть снисходительно, позволил продолжать считать себя младшим братом. Он многое успел увидеть, услышать и понять, навещая Башню Кои. Жаль только, что совершенно не было времени на визиты в Юньмэн, и он мог только писать главе Цзян редкие письма. Но теперь его бой наконец-то закончился. Не Хуайсан оставляет позади потерянного Лань Сичэня, которого ему совершенно не жаль, и торопится, чтобы догнать того, кто действительно важен. Глава Цзян опирается на плечо Цзинь Лина, вокруг суетятся его адепты, и Не Хуайсан просачивается сквозь них, чтобы оказаться рядом. — Глава Цзян, глава Цзинь. — Ох, гуем яогуая… — выдыхает мальчишка, и Не Хуайсан прячет за веером улыбку. Понятно, что не Мэн Яо научил племянника так выражаться. Цзян Чэн выдаёт нечто более заковыристое и вмиг подбирается. — Я помогу, А-Лин. — Давайте я помогу юному главе, — вкрадчиво предлагает Не Хуайсан. — Вы? — изумляется Цзинь Лин. — Но вы же ничего не… — Да-да, именно. Я совсем ничего не знаю. И никто не подумает, будто глава Не хочет подмять под себя клан Ланьлин Цзинь. А если кто и подумает, — добавляет Не Хуайсан про себя, — то пусть удавится на своей лобной ленте. Цзинь Лин смотрит на дядю, а Цзян Чэн смотрит на Не Хуайсана, долго, тяжело, испытующе. Не Хуайсан опускает веер и встречает этот взгляд. Смотри на меня, гэгэ, — думает он, — смотри на меня всегда. Он увязывается следом за Цзян Чэном и его адептами на ближайший постоялый двор и просачивается в комнату главы Цзян. Нет, всё-таки хорошо, когда тебя настолько не принимают всерьёз. — Почему ты будешь помогать Цзинь Лину? — прямо спрашивает Цзян Чэн, когда они остаются наедине. — Я тебе помогаю, — отзывается Не Хуайсан. — Почему? — Потому что это ты. И всегда был ты. Давай осмотрю твою рану. — Ерунда, — пытается отмахнуться Цзян Чэн. — Само пройдёт. Заклинатель я или нет? — Заклинатель, да ещё какой, — мурлычет Не Хуайсан, — самый сильный, самый грозный, самый красивый. Пока Цзян Чэн его слушает, отвесив челюсть, — и так он тоже очаровательный, да что ж такое! — Не Хуайсан успевает развязать на нём пояс, распахнуть все слои одежд и внимательно осмотреть рану. Потом приходит умница Цзинь Лин с чистой водой и тряпицами, а Не Хуайсан достаёт из рукава мешочек со снадобьями. Новый глава Цзинь внимательно следит, как он обрабатывает рану, хмурясь точь-в-точь, как Цзян Чэн. Хороший будет глава, думает Не Хуайсан, аккуратно запахивая ханьфу на Цзян Чэне, который на удивление покорно и молча поддавался всем манипуляциям. — Оставляю вас, глава Цзян. Напишите мне, если буду вам нужен, — он тонко улыбается. — Глава Цзинь, когда вы ждёте меня в Ланьлине? Цзинь Лин снова переглядывается с дядей. — Через три дня. ПЛЮС ОДИН Цзян Чэн не находит себе места весь месяц. «Всё в порядке, дядя», — пишет Цзинь Лин. «Всё под контролем, Цзян-сюн, твой племянник умница и будет отличным главой», — пишет Не Хуайсан. Цзян Чэн верит — хочет верить — но ему отчаянно нужно знать точно, видеть глаза А-Лина, в которых нет страха, нет боли, а есть сосредоточенность и уверенность. Ему нужно увидеть Не Хуайсана и спросить, верно ли понял, убедиться, что ему, вечно одинокому и смирившемуся с этим, не показалось. И когда он получает наконец разрешение, то летит в Ланьлин, выжимая всё из Саньду и себя самого. Цзинь Лин встречает его у подножия лестницы — в отличие от своего деда и Цзинь Гуанъяо — и крепко обнимает: — Дядя! Я так рад тебя видеть! — говорит он. Цзян Чэн внимательно осматривает племянника. Держит подбородок выше, осанку прямее, а под глазами залегли глубокие тени. Цзян Чэн помнит, как сам стал главой, будучи немногим старше. Он справился, справится и Цзинь Лин. — Сдаётся мне, дядя, — говорит Цзинь Лин за ужином, закончив рассказывать про обстановку в клане Цзинь, — что тебе следовало торопиться не сюда. У меня, правда, всё в порядке. А тебя, мне кажется, очень ждут в Нечистой Юдоли. Цзян Чэну тоже так кажется, но он остаётся в Ланьлине ещё на три дня, чтобы убедиться, что у Цзинь Лина всё действительно под контролем. А потом летит в Цинхэ. — Наконец-то! — восклицает Не Хуайсан вместо приветствия. — Я так ждал тебя, Цзян-сюн, Цзян-гэгэ, так ждал! Он хватает Цзян Чэна за руку с неожиданной силой и тащит за собой по коридорам крепости в Нечистой Юдоли, тащит туда, где Цзян Чэн однажды уже был, — в свои покои. Втаскивает, захлопывает створки дверей и оборачивается, наступает, подходит близко-близко. — Ну?! Цзян Чэн смотрит в его глаза, видит, как дрожат ресницы, видит нетерпение, ожидание и — что-то ещё, чему боится дать название. — Я пришёл, — говорит он, и голос срывается, хрипит, но он договаривает, — к тебе. А дальше его уносит ураганом, будто веер Не Хуайсана стал веером Повелителя Ветра, смерч закручивается вокруг них, и Цзян Чэн осознаёт происходящее урывками, сметённый этой силой. Не Хуайсан целует его яростно, запускает пальцы в волосы, распуская привычный пучок, гуань со звоном падает на пол. Не Хуайсан снимает его одежды, слой за слоем, а пальцы Цзян Чэна, дрожа, развязывают пояс на его ханьфу, и Не Хуайсан резко двигает плечами, сбрасывая верхний, а потом и нижний халат. Он толкает Цзян Чэна на кровать и, глядя ему в глаза, снимает штаны и нижнюю рубаху. Цзян Чэн смотрит и почему-то не может дышать. Он тянется руками к завязкам штанов, но Не Хуайсан шлёпает его по руке: — Я сам! И Цзян Чэн подчиняется. Позволяет. Отдаётся. Не Хуайсан избавляет его от остатков одежды и усаживается на его бёдра, опускается, прижимаясь грудью к груди, их члены задевают друг друга, и Цзян Чэн издаёт стон, который Не Хуайсан ловит губами, снова целуя так, будто мечтал об этом всю жизнь. А ведь мечтал, заново понимает Цзян Чэн, кто знает, как долго, но «всегда был ты» звучит в ушах, и Цзян Чэн прижимает Не Хуайсана к себе крепче, откидывает голову, подставляя под поцелуи шею, а когда Не Хуайсан отстраняется и садится на кровати, покорно позволяет ему раздвинуть свои колени. — Цзян-гэгэ, Цзян Чэн, А-Чэн, — шепчет Не Хуайсан, оглаживая ладонями его бёдра, проводя по члену, облизываясь и глядя на Цзян Чэна потемневшими глазами. — Мой, наконец-то ты будешь мой, столько лет, — он обрывает сам себя и наклоняется, щекочет волосами бёдра Цзян Чэна и берёт в рот его член. Цзян Чэна выгибает на кровати, он вскрикивает, сминая в пальцам покрывало под собой. — А-Сан, — хрипит он, — что ты… А-Сан… Не Хуайсан поднимает глаза, отрываясь от своего занятия. — А-Чэн, — улыбается он. — Просто доверься мне. И Цзян Чэн доверяется. Не Хуайсан ласкает его член, и его скользкие пальцы кружат вокруг ануса, мягко касаются, аккуратно проникают внутрь. Их движения такие же, как сам А-Сан — обманчиво-мягкие, но уверенные и точные, они задевают что-то внутри, отчего Цзян Чэн захлёбывается вдохом и стонет — громко, отчаянно, беспомощно. — Всё хорошо, А-Чэн, — говорит А-Сан, выпуская член Цзян Чэна изо рта, — всё очень-очень хорошо. Ты прекрасен. Его голос необычно низкий, глаза темнее тёмного, и Цзян Чэн тонет в них, тонет в ласках, тонет в своих стонах. А-Сан убирает пальцы и тянется к Цзян Чэну, целует его горячо и нежно, долго, поглаживая рукой по щеке, а потом садится, укладывает ногу Цзян Чэна себе на плечо и входит — так же, как до этого пальцами, — мягко, но неотвратимо. Цзян Чэн раздавлен, он рассыпается на части и собирается заново, ему хорошо, как никогда, и впервые за много-много времени он отдаётся и отдаёт контроль, он позволяет А-Сану и хочет позволять ещё. Он подаётся навстречу его движениям, опуская руку на свой член, второй хватаясь за бедро А-Сана, сжимает его в себе, и А-Сан выстанывает его имя, двигается резче, закидывает вторую ногу Цзян Чэна себе на плечо, откидывает голову назад, и Цзян Чэну жаль, что он не может дотянуться до открытой шеи, чтобы поцеловать, слизать каплю пота, укусить, помечая А-Сана: мой. — А-Чэн, — шепчет А-Сан, ускоряясь, — мой А-Чэн, столько ждал, столько мечтал о тебе, мой, теперь всегда будешь мой, радость моя, моя гроза, моя молния, мой-мой-мой… У Цзян Чэна перехватывает горло, он не может ничего сказать, не может, кажется, даже вдохнуть, а в паху туго скручивается узел, туже и туже, чтобы вот-вот, совсем скоро, ещё мгновение, и он ускоряет движения рукой в такт с толчками А-Сана… Он кричит так, что, наверное, слышно на всю крепость, и А-Сан вторит ему долгим стоном, отчаянно толкаясь, догоняя его, и падает сверху, выскальзывая, оплетая собой, целует глубоко и нежно. Цзян Чэн гладит его потную спину дрожащими руками, запускает пальцы в волосы, наслаждаясь их мягкостью, устраивает А-Сана поудобнее на своей груди. — А-Сан, — начинает он, ещё не зная, что скажет, но тот прерывает. — Не говори ничего. Не нужно. Дай мне поверить, хоть ненадолго, что мои мечты сбылись. Что ты будешь рядом. Что будешь моим. Цзян Чэн молчит, прислушиваясь к себе, к тому теплу, что греет сейчас его сердце, которое, казалось, замёрзло, когда он узнал тайну своего золотого ядра, к своему телу, заполненному сладкой негой, к тому, как приятно ощущать тяжесть тела А-Сана на своей груди. — Я буду, — говорит он, обнимая А-Сана крепче. — Буду с тобой и буду твоим.