Последний друг

Как только ее дыхание сбивается, она видит перед собой зрачки-акупунктурные иглы. Он смотрит на малютку Клэрис и едва заметно, скорее, снисходительно улыбается, приветствуя, распинает ее своими невозможными, но совсем не злыми, даже грустными, по-детски прекрасно-печальными глазами с налетом ультрамарина. Старлинг всегда думала, что эти глаза, скорее, загадывают загадки, смеются, обличая глупость, но сейчас они лишь велят: «Исчезай». Клэрис была бы рада, но сделать это ей не дает целый хор ягнят, протяжно плачущих где-то во чреве пропахшего сеном хлева на задрипанном ранчо в Монтане, а может это просто пуля, застрявшая в груди, что тяготит и без того сведенное судорогой сердце. Специальный агент лишь подслеповато щурится, оседает на песок, не сводя взгляда со стального клинка в длинных пальцах хирурга. Он расправляется с путами, будто это упаковка от рождественского подарка, а не толстые кожаные ремни, сделанные на заказ в Италии. Хоккейная маска на чужом лице дает обывателям лишь призрачное ощущение безопасности и некой комичности, но специальный агент видит в глазах напротив уже оформившийся образ решимости — предвестие кровавой жатвы. Эти люди в министерстве не были достаточно благоразумны для своей высокой должности. Пустоголовые чиновники во главе с Крендлером отстранили ее от немой нескончаемой вахты, которую Клэрис несла годами, втоптали в грязь доброе имя агента Старлинг, унизили, разворотили ее веру в человечество. И теперь, склонившись, будто камыш на ледяном ветру, она кашляла кровью на песок, просеянный из мести и страха, поднимала глаза под самый купол, сотканный из тьмы и боли. Она даже думала, что с испугу молилась, но на самом деле все перебирала в голове должностные инструкции с начала списка до самого конца и обратно, не зная, что же сейчас делать... Что, черт возьми, ей делать, Джек? Но ягнята кричали, а грудь, будто иссеченная хлыстом, нарывала, не давая обескровленным губам произнести свои последние угрозы или пресловутое: «Руки вверх, это полиция». Так, как сейчас, ей не было холодно даже в подвалах старины Билла. Вот уж действительно странно, если подумать. Старлинг на секунду зажмурилась в попытках остановить рвоту. Из воспоминаний, оставшихся от дома с колодцем, перед ее глазами не смела мелькать даже вспышка пороха: пролетев скорбным клочком атласа она не осветит чернила, плескающиеся вокруг — лишь разрежет плоть новыми огарками, вгрызающимися в кожу, будто термиты. Оглянуться бы, поднять свой пистолет и выстрелить снова, да вот только тьма неотступна. В этом теперь нет смысла, как и во всем, что она делала с момента, когда переступила порог поведенческого отдела. Чтобы хоть что-то еще осталось для нее, хоть что-то доброе и справедливое в этом мире, она, не отводя глаз, до слез и гула в глотке смотрела, на Ганнибала, как на солнце, упиваясь тем фактом, что своими же руками выпустила зверя, но ни одно оружие в ее собственных ладонях не давало больше уверенности в успехе, чем старый охотничий нож, вложенный в чужие пальцы. Мгновенье сжатых губ — она наблюдала, как тот, кого всю жизнь демонизировали, освобождает одну за другой свои руки, чтобы, как и всегда, творить ими единственную понятную ему справедливость. Почему-то теперь, после испытанной сполна круговой поруки, эта справедливость не казалась Старлинг извращенной. О себе сейчас Клэрис почти не думала — ее скорбный долг получать чужое табельное оружие вместе с последней волей погибшего за столько лет превратился в отвратительную привычку, и теперь, передав в чужие руки клинок, она хотела бы тоже надсадно прошептать свои напутствия, но на деле получилось лишь с размаху закрыть глаза, чтобы еще раз перед смертью увидеть отца, идущего к ней по узенькой дорожке, ведущей от парковки к дому. Отец... С глухим едва слышным стуком пряжки ремней и цепи падали на песок одна за другой, а лязгающий звук металлических звеньев тонул в сонме криков, таящихся за дверцей хлева. То были не вопли из психлечебницы или всеобъемлющий ужас Кэтрин Мартин, а огромное стадо боровов, ждущее чужой плоти. Старлинг попыталась зажать рану, неосторожно дотронулась до нее кончиками и без того испачканных в крови пальцев, но та лишь сильнее начала пульсировать, а попавшие в лунку песчинки скрипели, вворачиваясь, вмерзая в разбережённую плоть. Клэрис криво улыбнулась своим мыслям и наконец-то признала, что не дотягивает до звания лучшего агента месяца — в первый же день августа ранение. Ее подняли на руки, будто она ничего не весила, не имела того самого металлического стержня, который взращивала вокруг своего позвоночника, будто бы это могло хоть как-то избавить ее от боли, что наносят человеку острые шипы казенного полицейского ошейника. Кем бы Старлинг себя не считала, она все так же осталась малюткой Клэрис — девчонкой, которая, как и двадцать лет назад, бежала за утешением и с размаху прыгала на сильные отцовские руки. Засыпая, агент сейчас отчего-то твердо знала, была на все сто процентов уверена, что доктор Лектер не бросит все, не скроется за дверью ангара, ведомый желанием слиться с сумерками, не забудет этот несостоявшийся ужин, но обязательно останется и поможет ей наказать виновного, как тогда, в Мемфисе. Они ведь тогда были настоящей командой, партнерами, если угодно. Стало немного чудно от осознания того, что маньяк-каннибал — последняя надежда пробираемого холодом сердца, последний оплот страждущих, непоколебимое, неотвратимое правосудие. Клэрис почти рассмеялась, понимая, что никому больше это дело бы не доверила и никого бы не позвала за собой на ферму, полную вооруженных до зубов охранников. Наверно, потому что никто из коллег бы не пошел за ней так молчаливо, как он. Это только их бой, их последнее дело вместе. Как ни крути, а Мейсон Вёрже должен сегодня заплатить за все сполна. Он может сколько угодно кривить остатки отрезанных губ в подобии удовлетворения, как если бы видел перед собой обнаженного мастурбирующего ребенка или сестру, что всегда умела доставить ему удовольствие, но страшный зверь, которого он все эти годы вожделел даже больше, чем смерть, крепко стоял на смешанном с мелкими камушками песке. Ганнибал глядел на Корделла и спокойно, слово за словом, вбивал ему в голову, что чертов совратитель, которому он каждый день подмывает зад, доживает свои последние дни, прикованный к аппарату ИВЛ, но он совершенно точно не имеет права на естественную смерть. Тело ломило от любого, даже самого незначительного прикосновения, не то что от стальной хватки широких ладоней под сведенными вместе коленями. Купол над их головами потускнел, и с его полотна исчезли звезды. Прежде чем нефтяное пятно заслонило Клэрис от боли, она успела отметить, как безобразно скулят створки разломанного в щепки свиного хлева. Окровавленные пальцы, сжимающие футболку на чужой груди, разжались, агент Старлинг закрыла глаза. Томимые кровавыми всполохами, звериные зрачки неотступно смотрели на последние подрагивания уже бездыханного тела, выпавшего из дорогущей инвалидной коляски. Под босыми ногами пылил и скрипел холодный песок. Отвратительные звуки чавканья, хруст костей и надсадный стон проржавевших от запекшейся крови механизмов доносились до ушей даже сквозь шум мотора.