Солнце и Луна

Низ живота точно сводит судорогой, и Август крепко жмурит глаза, за ручку кресла цепляясь с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Ему нужен кто-то, прямо сейчас, но кабинет пустует и на телефон приходит лишь одно оповещение, что сигнала от Отто на карте больше нет. Это значит только одно, но Август в это верить не хочет. Течка неминуемо приближается, сбивая привычный цикл. Все планы идут, как говорят в этой стране, коту под хвост. И Август ругается мысленно, что отпустил Отто решать проблемы, хотя самая главная так и осталась перед носом. Эта проблема — он сам. Эта чертова природа, требующая крепкое тело рядом. Август не любит подчиняться и быть снизу, но в течку всегда уступает альфе: природа сильнее его капризов. И если бы всё было так просто, Хольт бы и бровью не повёл, приглашая в спальню приглянувшегося по запаху человека. Но всё сложно. Всё неимоверно движется в сторону «невыполнимо». Август ещё немного и заискрится. Ему нужно это напряжение выпустить через секс, иначе сгорит не только кресло, на котором он сидит, но и он сам. * Отто всегда знал, как сделать правильно. Его руки, словно нарочно, касались самых интимных мест. Тело предательски отвечало на ласку, и на бледном лице проступал румянец — Август даже не пытался уже скрывать своих чувств. Его тело его предавало. Август судорожно дышал носом, чтобы не срываться на тяжёлые вдохи. Отто делал вид, что верит — это всего лишь неожиданный астматический приступ. Не может же Хольт наслаждаться крепкими руками, сжимающими его бёдра. Не может же он вздрагивать, если нежно провести пальцами по его животу. Это не на нём все прикосновения отзываются спазмами снизу. Чёртов Отто и его жадные руки. Горячие — и прямо по телу. Август стискивает зубы, сжимает челюсть и просто ждёт, когда его отпустит. Невозмутимый вид заставляет Отто улыбаться. Мерзавец знает, что всё делает правильно. И проблема в том — он и правда всё делает правильно. На десять из десяти. — Август, мне нужно, чтобы вы расслабились. Август недовольно смотрит, но расслабляется. И его лицо заливается краской, когда Отто, смотря ему прямо в глаза, раздвигает его колени и устраивается между. Август стопами упирается в постель. Заземляется, и позволяет пальцам по смазке войти внутрь. Ещё немного — и ему становится хорошо. * Когда Август видит Диму, он думает только одно слово. Солнечный. Дима слишком солнечный для человека, который мог бы ему помочь. То, что от него пахнет, как от альфы, ни о чём не говорит и ничего не обещает. Дима даже носом не ведёт в сторону, хотя течный омега ощущается на всю спальню. Дима тактично замечает: — Выбор места для разговора… интересный. Август смотрит на этого солнечного, светлого и не может язык повернуть в сторону «выеби меня». Он даже слово «трахни» бы сейчас не произнёс. Дима смотрит ему в глаза и приподнимает брови. — Ты такой… саншайн, — говорит Август с ухмылкой. — Не мог бы ты мне помочь? Да, помочь. Вот это слово для Димы подходит. * — Вам приятно? — Отто спрашивает в губы, практически не отрываясь от поцелуя, который начинается сразу после проникновения. Отто знает, как верно. Он знает, в каком положении нужно сохранять прогиб в пояснице. Он знает, что должен следить за его спиной. Это редкость, когда они спят лицом к лицу, потому что эффективнее вжимать лицом в подушку, держать за плечо и драть, чтобы Август кончил быстрее, чем нагреется имплант в его теле. Заискрится Август в любом случае. У него даже сейчас пальцы подрагивают и слышится тихий треск. На ногах натянуты прорезиненные носки, с рук Отто такие снял, потому что легкие разряды его не пугают. Отто двигается плавно, с постепенным ускорением, руками удерживая Августа за бёдра. Тот смотрит поплывшим взглядом, видно, как ему хорошо. И это вызывает улыбку. Август сжимает в руке простыни и оставляет на ткани тёмный след. — На меня, Август, — приказывает Шрайбер. И Август смотрит. Август рукой касается его, ударяя лёгким разрядом. Отто и не такое выдержать может. С лёгкостью. Он начнёт паниковать, только если ток станет настолько сильным, что сможет выжечь ему мозги. А эти разряды его даже возбуждают. — Я задал вопрос, — Отто снова дышит ему в рот. Снова целует. Он не обязан… а Хольту слишком хорошо, чтобы быть против такой самодеятельности. Система медленно нагревается. Его мозг плавится. И он слышит шёпот: — Вам приятно? Август на задворках сознания выделяет, что ему ещё лучше. Ему охуенно. И Отто не замедляется, он вставляет сильнее, и вскоре толкается глубоко и часто, и с усилием достаточным, чтобы Август забеспокоился о своём позвоночнике. Но Шрайбер действует строго до разрешимого предела. Его головка упирается в простату, скользит дальше, на основании члена формируется узел. Август прикрывает глаза и тянется к портативному вентилятору, чтобы охладиться. Он ведь и думать раньше не думал, что секс будет всё ещё таким хорошим, пусть и ограниченным в несколько сотен правил. * Дима кивает серьёзно. Почему он так смотрит? Почему так внимательно слушает? Август понимает, что ни разу не ошибся. Но почему? — Нельзя, чтобы я сильно выгибался, это может повредить позвоночник. Надежное крепление, но ненадёжные мышцы, сухожилия и кости. Всё его тело ненадёжное, в отличие от искусственного строения. — Я могу? — спрашивает Дима, занося руку над его затылком. Почему он так смотрит на его тело? Почему там одно восхищение, а не страх? Дима сам не понимает, чего желает. Скорее всего совершенно не понимает. Иначе бы не касался металла. Не гладил у стыка кожи. Искрит. Дима тихо шипит, но не одёргивает руку, когда его ударяет током. — Вы всегда так реагируете? — Без исключений. — Понял. Дима всей ладонью ведёт от затылка до поясницы. Август перед ним стоит только в спортивных шортах, которые скрывают бельё, пропитанное смазкой уже насквозь. Если Дима продолжит так гладить его спину, у него позорно потечёт по ногам. — Поможешь мне, саншайн? Разве Дима способен отказать, обласкав его своим взглядом с головы до ног? Нет, точно нет. Но и смотреть он так не должен был. — Где у вас душ? — спрашивает буднично Дима. — Соседняя дверь. — Я приму душ и вернусь. Устраивайтесь пока на кровати. — Устраивайся. — Что? — не понимает Дима. — Ты собираешься меня трахнуть, пора бы и перейти на ты. — А, да, конечно. И Дима светло улыбается. Почему? * Август прикусывает нижнюю губу Отто, игриво оттягивает и отпускает. Порой он позволяет себе эти лишние касания. Порой он позволяет себе всё это. Даже поцелуи, которые не прописаны в правилах. Он совершенно не контролирует выбросы тока, поэтому никогда не остаётся полностью обнажённым. Его лучшие друзья — это резина, пластмасса, стекло. Постельное бельё исключительно из льна или шёлка. Вычурно, зато не накапливает статическое электричество. Его никогда не трахают без презерватива. Он хочет почувствовать, каково это, когда спускают внутрь, это становится влажной мечтой, но в реальности его натягивают через тонкий барьер между желанным и безопасным. Отто даёт ему узел. Даёт дышать в свою шею. Отто отвечает на поцелуи. Август думает о том, что ему стоит выписать премию, пока тот загнанно дышит ему в висок, придумывая новые безопасные положения для секса. В голове играет пластинка, что нужно стиснуть зубы, сжать челюсть и продолжать принимать. Невозмутимый вид трещит, как и его позвоночник. Август сохранял лицо и в более тяжёлых обстоятельствах, но не справился только сейчас. Потому что и обстоятельства не такие тяжёлые. И это Отто, который задаёт вопрос, всё ли с Августом в порядке. Зачем? «Вам хорошо?» А с Отто бывает иначе? Августу интересно, просил ли кто-то его остановиться… хотя бы один раз? Стол под ними стоит неподвижно. Августа пытаются в него вколотить размеренными толчками. Он смотрит вниз, где бёдра плотно прижимаются друг к другу. Можно увидеть, как член, перепачканный естественной смазкой, выходит наружу и снова погружается вглубь его тела. Можно наблюдать, как Отто держит его руками, чтобы Август не съезжал со стола. Чтобы не было давления на поясницу. Это положение безопасное лишь из-за того, что Отто удерживает вес. И оно такое новое… Август жмурится, не веря, что это действительно с ним происходит. — Как тебе это только в голову пришло? — Август смотрит на Отто. Отто смотрит на него в ответ. — Трахать вас на рабочем столе? Может быть, я хотел, чтобы вы, раскладывая тут бумаги, думали обо мне? Может быть, хочет согласиться Август. Только вот… — Будто я и так мало думаю о тебе. — А вы думаете? — Отто подхватывает под задницу, раскрывая максимально. Август уже и стол толком не чувствует. Он упирается в поверхность руками. Видит свою неровно вздымающуюся грудь. Напряжённый пресс Отто. И то, как тот безостановочно двигает тазом, пытаясь приблизить оргазм. Хольт совсем немного переживает… как он будет тут? Если сильно расслабится, то упадёт на жёсткий стол. Если будет такой напряжённый, то оставит на лакированной поверхности прожжённые следы. — Я думаю о том, что нам нужно в кровать, — Август запрокидывает голову, чтобы не смотреть на то, как Отто его натягивает. Достаточно ощущений. — Я слежу за вашим состоянием, — напоминает Шрайбер. — Моё состояние… непонятно даже мне. — Прекратите думать о правилах. О них думать моя работа. — А моя? — Наслаждаться членом, — и мерзавец даже не краснеет. Даже голосом не выдаёт эмоций. Когда Август на него смотрит, он подаёт бедрами сильнее, вставляет так, что становится больно рукам. Август опускается с ладоней на предплечья. Блять. Отто не останавливается, входя во вкус. Его член выбивает изнутри всю смазку наружу. — Скажите, Август, вас уже имели на столе? Август качает головой. — Вам приходилось умолять, как последняя блядь, натянуть вас на член? Август снова качает головой. — Вот видите. Всё бывает в первый раз. Умолять Августу не приходится — Отто вставляет и так. Но стол… он удивлён, что Шрайбер всё ещё продолжает, хотя руки у Августа вскоре начинают дрожать. А потом он всё же говорит «пожалуйста». * Насколько сильно Август хочет, он не говорит, но Дима, кажется, всё видит и сам. Он расслаблен, спокоен и рукой ведёт по груди так, что Хольт на время задерживает дыхание. — Когда ты мне написал, я очень удивился, — признаётся Дима. — Ты мог написать кому угодно. В теории он мог, но правда другая. — Я не хотел подпускать никого другого. А ты мне показался… достаточно понимающим. — Да, и я понимаю, что придётся непросто. — Ты читал правила? — Август смотрит вниз, на руку, что останавливается у ключиц. Дима гладит их подушечками пальцев. Изучает его. Ждёт, видимо, удара. Но Август ещё спокоен. — Все до единого. — И всё равно согласился, — Август шумно выдыхает, когда рука Димы идёт ещё выше, гладит шею, а после гладит за ухом. Так приятно. Так нежно. — Как видишь. — Почему? Дима смотрит ещё так, что этот вопрос застревает в горле. Почему? — Мне кажется, что ты одинок. Август сглатывает шумно, но сохраняет лицо. Дима не говорит: ты кажешься несчастным. Не говорит: ты кажешься холодным и отстранённым, потому что боишься привязаться снова. Это всё думает только сам Хольт, рассматривая себя со стороны, будто отражение. Взгляд Димы смягчается. Его пальцы вплетаются в волосы на затылке. Опускаются ниже, пока ладонь не накрывает начало протеза, имитирующего заднюю дугу атланта. — У меня был разный секс. Но из жалости ещё не было, — Август прикрывает глаза. Он сдерживает себя. Сдерживает. Дима пальцами обводит железные позвонки. — Ты первый. — Я не из жалости, а из интереса. Остальное… просто наблюдения. Это профдеформация. — Лучше займись изучением внешнего, а не внутреннего. — Уверен? — Дима приподнимает брови. — Мне кажется, что именно внутри я и должен побывать. Август не сдерживает смешок. Первое, что он ощущает — от Димы пахнет не хвоей и мускусом, а чем-то сладким. Таким сладким, что сводит скулы. Дима подталкивает его лечь на подушки. Последнее, что Август ощущает — ужасную мягкость. Всё идёт не так, как он к тому привык. * Внутри всё сводит и пульсирует от давления. Отто большой. Действительно большой. И Август протяжно стонет на каждое движение, ведь это невыносимо. Это непросто — принимать в себя всю длину, так ещё с набухающим узлом на основании. Когда член движется внутри, задевая самые чувствительные точки, Август не может даже сжаться. На мгновение ему становится больно, потому что Отто толкается с силой и замирает. И его узел становится больше, он запечатывает их в одном положении. Хотя бы на кровати, думает с облегчением Август. Потому что на столе ему было бы опасно и больно. Отто на всякий случай натягивает перчатку, пытаясь через неё прочувствовать, насколько сильно нагрелся протез. Август лежит на спине — и это опасно. Смотрит мутно и не может пошевелиться. Даже за плечи Шрайбера не держится, как обычно. — Босс? — Отто другой рукой гладит лицо. Кожа касается кожи. Август немного искрит, но реагирует и на слова, и на контакт. — Пора менять положение. Август морщится. Видно сразу, что он этого не хочет. Ему бы ещё почувствовать немного давления снизу. Отто мог бы попробовать трахнуть его с узлом, и для оргазма этого бы хватило с головой. Но Отто не шевелится, и Август чувствует напряжение в теле на максимуме. Даже дышать становится тяжело. — Продолжай, — приказывает Август. Он надеется, что Отто быстро, резко и почти грубо будет толкаться в него. Он ждёт этого, пытаясь раздвинуть ноги. Ждёт, что Отто будет говорить о нём грязные вещи, имея на кровати в одном положении, чтобы всё затекло, болело, ныло, но было ощущение сытости от этой грубости и овладевания. Вторичный пол накладывает отпечатки на секс и желания. Обычно Августа не тянет быть разложенным на собственной кровати… но сейчас это единственное отчётливое желание из всех. Отто прижимает его колени к своим бокам и говорит «нет». — Что значит «нет»? — злится Август. — То и значит. Вы слышали. Август закипает ещё больше. Когда он дотрагивается до груди Отто, того ударяет так, словно кто-то бьёт кулаком в грудь в полсилы. И это больно. И при этом заводит больше. Чистые эмоции, которые Август выплёскивает так просто. Отто усмехается. — Вам стало легче? — Мерзавец, — выдыхает Август. — Пора менять положение, — напоминает Шрайбер. — Обхватите руками плечи. Август пальцами с лёгкими разрядами ведёт по предплечью и плечам, пока не останавливается выше и не сжимает так, что белеют костяшки пальцев. Отто много времени не надо. Он просовывает руку в перчатке под спину, тянет к себе. Он падает на кровать сам, а Августа оставляет сидящим на своих бёдрах. С узлом внутри. Жаль, что Августа почти нельзя держать на спине. Отто любит брать его лицом к лицу. — Вы так и не кончили, — Шрайбер тянется к члену, но Август перехватывает его руку и качает головой. — Хочу не так. Отто смотрит заинтересованно. Август наклоняется к его лицу. Колени упираются в кровать, он в спине немного прогибается. Эту линию так и хочется обвести пальцами, но Отто придерживает Августа за бока, чтобы тот не навредил себе случайно. — Хочу, чтобы ты продолжил меня трахать. Сейчас. «Так сильно, как только сможешь». Но Август не произносит это вслух, а Отто и не желает слышать. Он целует губы, гладит тело и ждёт, когда узел спадёт, чтобы обхватить Августа под ягодицами и помочь ему двигаться в таком положении. Плавно. Осторожно. Без «выебу до скулежа». Потому что не выебет. Потому что нельзя. * Дима говорит «перевернись», и Август со вздохом переворачивается на живот. Руки Димы тянут его пониже, а после на затылке ощущается такое приятное горячее дыхание. Дима целует его у кромки волос. Дима целует неровную кожу возле протеза. Август с удивлением распахивает глаза, но молчит… Это ново. Это совершенно выбивается из правил. Дмитрий, хочется заметить Хольту, вы уделяете внимание не тому, опуститесь ниже, ради бога и ради течного омеги. Ну, пожалуйста. Август не произносит это вслух, а Дима мысли не читает. Он впервые видит нечто настолько красивое и технологичное. Жизнь и будущее сплелись в одном импланте, загорающимся ярким светом от новых поцелуев. — Я бы тебя нарисовал, — говорит Дима ему в затылок. — Не сейчас, саншайн, — Август пробует обернуться. — Если ты не заметил, у нас есть дело поважнее. — Какое? — улыбается Дима. По голосу слышно, как его забавляет нетерпение Августа. Лёгкий поцелуй в уголок губ. Поцелуй по линии челюсти. Поцелуй в плечо. И вот Дима прижимается к его бедру, как ни в чём не бывало, и Август чувствует натянутую ширинку. Надо же. Они знакомы с натяжкой месяц: несколько встреч по работе, несколько рукопожатий, скрип зубов его напарника, — и вуа-ля — одна постель на двоих. Такого скорого развития событий Август не ожидал. Даже с Отто он оказался на горизонтальной поверхности спустя годы. Долгие, длинные, проведённые в разговорах и выстраивании доверия с нуля. Диме верится почти сразу. Просто типаж у него такой. Смотришь — и хочется улыбнуться. — Разобраться во всех оттенках твоего садизма, — предполагает Август на димин вопрос. Но, конечно, Дима не садист. Август даже не уверен в том, возможна ли такая версия событий, где Дима будет жесток. Его руки сжимают плечи, а после расходятся в разные стороны — одна вниз, другая зарывается в волосы. Одна сжимает ягодицу, другая — перебирает пряди волос. Августа немного потряхивает, когда на удивление нежные пальцы толкаются в нутро. Эти же нежные пальцы сжимают волосы у корней. С одной стороны становится немного больно и приходится запрокинуть голову назад, с другой — так хорошо, что первый стон вырывается прямо Диме в губы. — Я всё ещё садист? — интересуется Дима. — Всё ещё, — шепчет Август. Он коленями упирается в постель. Он выгибается совсем немного, чтобы не сделать себе больно, но, чтобы было видно — да, он подставляется. Да, он языком тела просит «возьми». Он требует «сделай это со мной». Пальцы глубже, движения быстрее, амплитуда размашистей. Август стонет вслух, когда представляет, как они выглядят со стороны. — Саншайн … ты мог бы.? — Мог бы что? — тут же интересуется Дима. Его дыхание у шеи такое правильное. Август подставляет кожу, потому что знает, что укус не последует за этим действием. Но его прошибает мелкой дрожью от мысли, что это могло бы случиться. Чужая метка на нём. А он даже не позаботился об ошейнике. Зато Дима выпускает больше феромонов, ощущая податливость и готовность. — Мог бы ты уже взять меня? Просьба-вопрос на одном дыхании, Август сглатывает, прикрывая глаза. Его сильно ведёт от положения, от запаха, от того, что пришлось терпеть. Первые часы течки в одиночестве сводили его с ума. Он давно уже должен был принимать в себя член. Но принимает третий палец. — Обязательно, — обещает Дима. — Но только после того, как я тебя вылижу. * Отто придерживает Августа, большими пальцами поглаживая выступающие тазобедренные кости. Узел постепенно спадает, и это становится для Августа поводом. — Решил отдыхать? — Август приподнимает брови. Отто сейчас не хватает только сигареты в зубах и стакана виски в руках, чтобы поменяться ролями. Со стороны становится неясно, кто подчинённый, а кто — главный. Август терять контроль не любит, но доверие сильнее этого тянущего чувства внутри. Ладно, Августу даже немного нравится эта игра. Он держится рукой за плечо Шрайбера, отстраняется, чтобы дать себе пространство для движения. И медленно выпускает член из себя. Припухшие и покрасневшие края ануса начинают пульсировать. Отто смотрит на его лицо, и Август, сохраняя этот зрительный контакт, снова опускается на член. — Решил дать вам волю, — Отто не сжимает, только гладит кожу. Август скользит вверх и вниз по члену, медленно, намеренно дразня. Только трещит не терпение Шрайбера, а экзоскелет в теле Августа. — С чего такая щедрость? — С того, что вы хорошо справляетесь. Хорошо справляться — это не сгореть живьём. Это не сжечь чьи-то мозги. Не оставить на постели слишком много черных пятен. Августу пора натянуть перчатки, но Отто не даёт этого сделать, спокойно реагируя на первые разряды по плечу. Он даже не морщится, а вот его член заметно дёргается внутри. — Тебе нравится? — Август подозрительно щурится. — Что именно? — Отто делает вид, что не понимает, о чём речь. — Секс с вами? Весьма. Вы? Тоже да. Август усмехается. Что ему нравится в этом положении — то, что он главный. Он может притормозить в любой момент, упиваясь тем, как загорается злость от нехватки ощущений в чужих глазах. Он может ускориться, не сдерживая своих стонов. Он может закатывать глаза, цепляясь за плечи и раз за разом вжиматься задницей в чужой пах. Он выбирает ритм. Он плавность сменяет на резкость. Он решает то, принимать в себя весь член или опускаться едва до половины. Сейчас Август решает, что ему мало, поэтому ритмично насаживается глубже. Недостаточно, чтобы к нему прижимались яйца, но достаточно, чтобы узлом скручивало всё внутри. — Я? — Август поддевает пальцами чужой подбородок. Отто даже не думает отводить взгляд. — Вы. — Ты ведь понял, что я говорю о другом. Август показательно пальцами ведёт по лицу. Слышится лёгкое потрескивание. Отто от покалывания на время прикрывает глаза. Он привычен к таким ударам. И к ударам посильнее. Чтобы на самом деле запаниковать, Августу придётся всю накопленную энергию уместить в один удар. Но Август этого не сделает. Август пытается его ласкать. И если у кого-то от этого не дёргается член, то этот кто-то полнейший кретин. — Так что? — Август убирает руку с лица. Когда он выпускает маленькие разряды, ему становится легче. Понемногу. — Любишь острые ощущения? — Иначе бы не трахался с вами. — Хитрец. Наденешь ведь потом перчатки на меня. — Надену, — соглашается Отто. — С поджаренными мозгами я не смогу брать вас дальше. Так что это наш общий интерес. — Тогда, пока есть время, — Август руку кладёт на чужую грудь. Отто вздрагивает от удара током, но ничего не говорит, — возьму от положения всё. Всё — это мелкие удары на кончиках пальцев. Август ведёт от ключиц ниже к груди. Виднеются яркие искры. Эти искры целуют кожу. Отто стонет вслух и его член снова дёргается, сжатый тесным нутром. Пальцы на ногах поджимаются. Хочется, если честно, надавить на бёдра, перенять инициативу, самому выбрать размеренный (или не очень) темп. Но Отто знает, что за терпение его ждёт награда получше той, что он сможет взять сейчас через силу. Август кончиками пальцев обводит сильные грудные мышцы. Он обхватывает соски, пуская по телу мелкие разряды электричества. И Отто шипит, вжимаясь в кровать спиной. За послушание и терпение, Август сжимается на его члене лишний раз и, не останавливаясь, продолжает двигаться, растягивая себя уже почти спавшим узлом. — Почему ты мне это позволяешь? — Что именно? — на этот раз, кажется, Отто действительно не понимает, о чём идёт речь. — Всё это? Спарринги, секс, удары током, разговоры. Невозможно, чтобы кто-то нравился настолько. Отто улыбается нежнее, чем того требует ситуация. Вообще, такая его улыбка редкость. Восьмое чудо света, не иначе. — А почему вы мне позволяете всё это? Август пожимает плечами. Такое доверие тоже невозможно. Но они в той самой точке, когда невозможное становится реальным. Август подставляет свою шею под поцелуи. Пока он ещё не заведён слишком сильно, он может позволить себе и всей рукой провести по телу Отто. И даже обнять его двумя. Шрайбер оставляет след от зубов на тонкой коже над артерией. Август вздрагивает, ведь окажись укус сильнее, он бы превратился в метку. Август боится метки. Боится на самом деле кому-то принадлежать. Отто гладит его бёдра. Смотрит преданно. Это невыносимо. Пока он елозит на коленях Отто, невольно смещается, и член проходится по всем чувствительным точкам. Становится не просто хорошо, а чертовски, мать его, хорошо. Он ударяет током сильнее, потому что прижимается всем телом и двумя руками. — Вы становитесь опаснее, — ухмыляется Отто, но не отстраняет Августа от себя. — Я всегда опасен. — Ну-ну, — успокаивает Отто, и руки устраивает на его бёдрах, с намёком дальше продолжать самостоятельно. — Я не пострадаю. «Точно не от вашей руки». — А вот вы, — Отто сменяет милость на страсть. — Выше нутро… может и пострадает… смотря, насколько сильно вы для меня расслабитесь. Август гладит чужой затылок, снова готовясь немного откинуться назад. Под таким углом натягивать его удобнее. — Даже если и не расслаблюсь, ты… — Я всё равно вас трахну. Август со смешком говорит «попробуй». И Отто дважды просить не надо. * Даже если Дима и дразнит, то признаваться в этом не думает. Он знает, что самое безопасное положение — это когда Август упирается в постель руками и ногами, и не выгибается слишком сильно в спине. Его имеют на четвереньках, как пса, и он что-то ещё возмущается на ласку. Дима спускается поцелуями всё ниже и ниже, пока не останавливается у раздвинутых ягодиц. Дырочка сжимается, выталкивая из себя густую смазку. Она стекает по ногам, в которых скрывается дрожь. Август надел специальные перчатки и носки. Дима тоже надел перчатки, но только чтобы смелее касаться обнажённых участков кожи. Он ещё не знает, в какие моменты Август теряет над собой контроль. Проверять с риском не тянет, а вот без риска он уже готов посмотреть на горящий протез, на искры, исходящие от всего тела. Стон из груди Августа вырывается утробный и так сильно напоминает рык, что Дима прикусывает его за ягодицу, призывая успокоиться и взять себя в руки. Дима ведь ещё даже не начал… Если не считать тот момент, что тремя пальцами вот-вот растянул нутро, раздразнив его до невозможного. — Я начинаю быть уверенным в том, что тебе нравится меня дразнить. Дима вместо ответа широко проходится языком по пульсирующему входу, слизывая новую порцию смазки. Август на вкус… сладкий. Кто бы мог подумать, что он не горчит и не пытается выжечь ему слизистую рта. — Если только совсем немного, — признаётся он. Это «немного» скручивает до дрожи. Искры не посыпались, разве что, только из глаз. Август сжимает подушку, лбом упирается в постель, он не видит, как загорается на спине имплант, но он ощущает, как он нагревается и трещит. Диму это не пугает. Впору бы отстраниться, но он едва ли не лицом вжимается в него, своим языком толкаясь внутрь. У Августа дёргается член и прижимается плотно к животу. Он хочет коснуться себя, но знает, что сейчас на одной руке не устоит. Система умного дома реагирует на его голос, включая кондиционер по первому приказу. Дима вздрагивает, потому что поток прохладного воздуха направлен прямо на постель. Становится даже немного холодно. — Оденься, если будет слишком, — советует Август глухо. Дима качает головой: брать омегу в одежде кощунство. Было бы красиво, будь они вне постели, на адреналине, а в остальном случае прерывается какая-то уже установившаяся между ними связь. А ещё одежда приглушит запах феромонов. Август же не будет вжиматься в его футболку носом. В правилах написано: на спине запрещено. Снимать перчатки запрещено. Такое точно техническое задание ещё нужно поискать. Дима невольно задумывается о том, при каких обстоятельствах и кем был написан этот свод правил и нюансов. Сколько людей пострадало прежде, чем Август нашёл безопасный для своих особенностей секс. Диме кажется, что Хольт бы сошёл с ума, если бы вся его близость была такой однообразной. Так в чём секрет: в убийствах или в безопасном нарушении правил? Дима, почему тебе это так интересно? — Всё нормально. Пока что. Свежий воздух разбавляет феромоны настолько, что становится легче дышать. Мысли в голове становятся не такими тяжёлыми и жадными. Инстинкты не сильнее разума, но временами находит так сильно, что мозг отказывается фильтровать события верно. Дима прижимается языком к пульсирующему входу, собирает вытекающие капли смазки. Он не акцентирует внимание на том, что проверяет чужую готовность, он делает это фоном, пальцем проминая края податливого сфинктера. Он должен знать, примет ли Август узел или ему хватит просто фрикций внутрь. Омега омеге рознь. Дима прислушивается к тихому стону и чуть улыбается. Лицо у Августа натурально горит, и ему приходится уткнуться в сложенные руки, зажмурившись. Он хочет возразить и уже потребовать привычное — член внутрь, руки на бёдра. Но тело реагирует иначе от головы. Август разводит колени шире, выгибается в пояснице, демонстрируя свою полную готовность. — Саншайн, — судорожно шепчет Хольт, и бёдрами подаётся навстречу. Когда язык входит в него поглубже, он испытывает не иначе, как восторг. И тихий скулёж по спальне разносится впервые за всё время. Как же по-блядски. И при этом совершенно не стыдно. Дима гладит его ноги, на ощупь проверяет, насколько сильно Август изогнулся. Понимает, что «в пределах нормы», и языком своим по кругу обводит нутро. Оно кажется мягким и не менее податливым, чем сам Хольт. Руки сжимают ягодицы, держат их широко раскрытыми. Насколько возможно физически, Дима проталкивает свой язык вглубь. Нежные стенки мягко пытаются его обхватить, вобрать в себя дальше. Дать ответную ласку и тепло. Температура в комнате из комфортной переходит в мысль о том, что накинуть плед на плечи не такая уж и плохая идея. Но Август выключает кондиционер прежде, чем Дима успевает сместиться. — Ты настолько солнечный и горячий, что никакой кондиционер не помогает, — Хольт уходит во флирт, чтобы смутить Диму в ответ. Но Дима не смущается вопреки всяким ожиданиям. Дима не прекращает своим языком его трахать и ласкать. То движения поступательные, то мягкие, влажные, то кончик языка дразнит вход, то очень усердно пытается потереться о верхнюю стенку. У Димы блестит подбородок — слюна и смазка стекают вниз. Август протяжно и высоко стонет, покачивая бёдрами, чтобы не слезть с языка, но при этом помогать двигаться внутри. Плавнее. Без остановки. Язык не даёт чувство наполненности, даже если сравнивать с пальцами, но ощущения совсем из других категорий. Из плоскости «такое просто невозможно». Чтобы он и так извивался на языке? Без натянутости до боли, без заполнения до чёрных кругов перед глазами. Отто был большим — что пальцы, что член всегда растягивали нутро так, что временами становилось больно. Но это чувство не задерживалось надолго. Август тонул в разнообразных ощущениях, намеренно упрашивая себя охладить посредством боли. Ещё раз. Протолкнуть рядом с членом палец. И ещё. Повести бёдрами, пока узел запечатывает его изнутри. Дима же другой. Если он нависнет над ним, то не накроет полостью своим телом. Но, наверняка, сделает так, что Августу будет не до этих мыслей. Дима виртуозен в пределах стоящих перед ним задач, Отто же эти задачи двигает под нужды Августа, не переступая грань безопасности, но ходя по самому краю. Каждый чёртов раз. Это Отто вычислил, сколько времени Августа можно трахать на спине. Это он придумывал всё новые и новые положения (и вносить их в свод правил никто не собирался). Август, если честно, не предполагал, что ему придётся просить других альф помочь ему с течкой. Эти мысли заполняют его, тянут тоской, он всхлипывает, потому что ему хорошо настолько, насколько быть сейчас не должно. Дима заставляет его течь сильнее. Дима заставляет его чувствовать себя уязвимым. Август жалобные всхлипы сдерживать уже не может. Как не может прекратить сжиматься. Дима проталкивает в него по ощущениям большой палец, а рядом проталкивает свой язык, получая и смазку, и отзывчивость. Недолго переводит дыхание, пока облизывается и шепчет Августу о том, какой тот сладкий на запах и вкус. Сладкий. Август усмехается в подушку. — Ты пытаешься меня смутить? — Просто говорю, как есть, — Дима пожимает плечами равнодушно. Ему сказать «ты сладкий» стоит столько же, сколько сказать «вы арестованы». Его напарник приходил с обвинениями в адрес Хольта. Дима приходит с желанием помочь нуждающимся. Разные до ужаса. Но Августа такие вещи привлекают. Пристегнись, саншайн, тебя ожидает много разочарований. — Честный. Мне это нравится. Август оборачивается через плечо. Видит, как Дима рассматривает его тело. И отворачивается обратно. Пальцы собирают с его бёдер смазку и проникают внутрь, словно пытаются эту влагу вернуть назад. Поступальтельными осторожными движениями. — Ты красивый, — Дима любуется сильным телом и его осторожными изгибами. — Ты ведь знаешь об этом? Одно дело слышать, другое — осознавать. Дима спрашивает именно про знание. Про это ощущение красоты. Думает ли Хольт об этом, когда смотрит в зеркало? Имеет ли он представление, что другие люди, задерживая на нём взгляд, невольно прокручивают эти слова в голове. Ты красивый. Ты красивый. Август не отвечает, но судорожный вдох даёт понять, что он всё ещё чувствует, как Дима его изводит. Его тело. Вот что значит на самом деле проверить выдержку. — Догадываюсь, — расплывчато отвечает Август. Пока не снимает халат, то очень даже замечает эти взгляды на себе. Другое дело, что ощущения и спину красивыми не назвать. Хотя Дима смотрит, любуется тем, как протекает ток по его организму. Когда он возвращается обратно к ласкам, он уделяет внимание не только сфинктеру. Его язык скользит по наполненным яйцам, рука в перчатке обхватывает член заставляя вздрогнуть всем телом. Контраст температур. Дима размазывает обильно выступающую на головке смазку. Пока он проделывает эти манипуляции, между раскрытых ягодиц снова начинает течь. Дима ещё немного ласкает тело, а потом возвращается к вылизыванию, с откровенной жадностью языком проникая внутрь. Сглатывая смазку, по которой, он знает, вскоре будет трахать Августа, если тот решит, что и правда готов. Что это не только жадное «мне нужно», но и трепетное «пожалуйста, нужен ты». Дима только «за» то, чтобы помочь. Но он ведь не будет посещать спальню всех течных омег, которые захотят альфу. Не будет. Но здесь ему нравится. Так почему? Потому что с первого появления Август приятно пах? Потому что с первого появления казался не таким уж и простым? Его вежливость скрывала опасность. Его костюмы скрывали тело. Его улыбка таила какую-то скорбь. Дима будто решил заглянуть в ящик Пандоры. Август предлагает себя открыто, пока низ живота стягивает напряжением. Нутро пульсирует, но он старается держаться, чтобы не кончить слишком рано. — Дим. Дима, — зовёт шёпотом Хольт, стонет в бреду и приподнимает бёдра, толкаясь прямо в руку. Дима тут же добавляет в него пальцы, разводит их, растягивая нутро. Инстинкты кружат голову, заставляя просто просить ещё. Немного. Только поглубже и побольше. Август просит без уточнений, но по нему видно, чего он желает в первую очередь. Что сейчас ему необходимо, чтобы по кровати размазало растаявшее в нежности тело. Дима пальцы сменяет языком, толкается внутрь, выходит, снова толкается. Он трахает Августа нежно, время от времени добавляя один-два пальца, чтобы припухший вход продолжал тянуться и краснеть от трения. Интереса ради Дима пальцы разводит внутри, позволяя лишней смазке вытечь наружу и испачкать не ноги, а постельное бельё. — Вот теперь ты течёшь по-хорошему, — хвалит Дима. — Как надо. Август уж очень сомневается, что нужно быть настолько испачканным, чтобы быть «как надо». Всё хлюпает даже от мелких движений. Дима будет с этим звуком с ним соприкасаться. — Садист, — напоминает Август. Дима со смешком проворачивает запястье, чтобы обласкать всю длину чужого члена. И вместе с тем пальцами задвигать внутри. Если бы не кондиционер, то смесь феромонов была бы убийственной. И чтобы там не говорилось, Дима отнюдь не садист. Он старается сделать всё правильно. И у него, видимо, получается: Август цепляется за простыни, пытается инстинктивно слезть с пальцев, но, получая их только глубже, по самые костяшки, кончает с хриплым и протяжным стоном. В ушах начинает звенеть. Бёдра предательски дрожат. А Дима сперму его размазывает по члену, выдаивая остатки. Без всякого суда, стыда и следствия. Август жадно глотает воздух, постепенно пытаясь успокоиться. Вроде бы и не сильный оргазм, а накрывает. Август думает вписать его в раздел «безопасного». Он даже ничего не сломал. Даже себе не сделал больно. А уж тем более не сделал больно Диме. — Хочешь мне что-то сказать? — Дима видит, как Август снова оборачивается через плечо. Дима думает, что услышит сейчас нежное или насмешливое «саншайн». Но Август раскрасневшийся, с блестящими глазами, требует только одно: — Ещё. * Движения становятся быстрее, отчего Август тяжело, судорожно дышит, пытаясь изо всех сил сдерживать себя и покалывания в руках. Ещё немного, и ток из его тела будет выходить с искрами и треском, и больно будет делать не только партнёру, но и ему самому. А Отто не останавливается. Ритмично насаживает Августа на свой член, не боясь резкости, что прослеживается в каждом толчке. Руки сжимают ягодицы, тянут их вверх-вниз. Август чувствует себя невесомым, потому что Отто не составляет труда его поднимать и опускать. Поднимать и опускать. Ещё немного — и с губ срывается крик. Август прикусывает щеку, чтобы быть тише. Он готов взвыть от боли и наслаждения. И ещё немного — и это будет. На языке почувствуется привкус металла, а из груди вырвутся все эти блядские звуки, которые выдают в нём течного омегу. Зависимого от альфы. — Тебе это нравится, да? — Август смотрит прямо. В его глазах отражаются искры. — Думаешь, что я — твой? Отто никогда не говорит «мой». Он даже помыслить о таком не имеет права. Но звучит это слово, несомненно, приятно. Добавляет какой-то сытости. Словно была пустота, а теперь её нет. — Только если вы сами так думаете, — Отто дышит тяжело, потому что в такт его толчкам Август начинает сжиматься. — Вы думаете об этом? Август думает. Август даже считает, что между ними что-то есть. И это немного раздражает. Ведь даже сейчас — он позволяет Отто использовать себя, как чёртов мастурбатор. Злость с возбуждением разгораются внутри так сильно, что его касания начинают напоминать иглоукалывание. Его движения — это тонкие разряды, проникающие под кожу. Через всё тело. Август вскипит, если не выпустит всё это электричество наружу. Он ухмыляется недобро, расставляя пальцы и грозясь вот-вот обхватить ими голову Отто с двух сторон. Коснётся — поджарит нахрен ему мозги. Расстояние всего в несколько сантиметров. Шрайбер слышит и почти ощущает эти разряды кожей. Замирает, опуская Августа на себя. Расправляет плечи и в ответ смотрит преданно. С вызовом, но преданно. — Сделайте это, — говорит спокойно. Август испытывает настоящий соблазн выпустить всю энергию из тела в один удар. — Давайте, — подначивает Отто. — Вы ведь можете. И Август может. Прямо сейчас. У него дрожат пальцы и руки в целом. Он смотрит на Отто, представляя, как будет тот биться в его руках, а потом замрёт и больше не издаст ни звука. Как трахаться с человеком, который так сильно нравится, и при этом его не убить? Августу стоит об этом подумать дважды. Он опускает одну руку, а второй гладит щеку. — Переверни меня, — просит, а не приказывает Хольт. В «безопасную» коленно-локтевую. Отто говорит «конечно», и пока Август сидит на его коленях, он тянется его поцеловать. И целует. Нежно, долго, мокро, лениво приподнимая таз, чтобы член внутри продолжал расталкивать стенки омежьего лона. Только после этого Отто снимает Августа со своего члена, переворачивает его на живот, помогает устроиться правильно: бёдра повыше, вес на предплечья и колени, которые нужно развести чуть в стороны. Под живот подушку, чтобы была маяком к тому, что Август и так хорошо прогнулся и дальше не нужно — экзоскелет не выдержит. Кто бы только знал, как сильно Август всё это ненавидит. Этот свод правил. Эти меры безопасности. Это тело. Эту омежью суть. Эти течки. И Отто, который раз за разом показывает ему, что в любых ограничениях можно отыскать лазейки. Он снова входит внутрь. Вся длина помещает в него легко. Трение о простату доводит почти до слёз. И всё хлюпает, так громко и пошло хлюпает. Лишняя смазка при резких толчках порциями выходит наружу, пачкая и ноги, и кровать. Тело Августа так очаровательно дрожит от проникновений. Отто не может удержаться и входит до шлепков каждый раз, сжимая губы так, чтобы утолить желание поцелуев. Будь его воля, он бы живого места не оставил на плечах и шее. Узнал бы об этом Август… и он бы позволил себя метить в таком положении. И это страшно. Это разрешение и желание. Остаться без здравого рассудка — легко. А вот на чистую голову желать всё это — уже, как пить дать, патология. Отто не позволяет себе забываться. Он продолжает ритмично таранить нутро, по естественной смазке растрахивая Августа и будто бы желая отвоевать каждый лишний миллиметр его лона. Он доходит до конца, вжимается так сильно, что Августу приходится прикладывать усилия, чтобы оставаться на своём месте и не заваливаться вперёд. Самый идеальный момент, чтобы вытащить из-под себя подушку и посмотреть вниз. Август медленно опускает взгляд на свой живот, не в силах поверить, что это реально — он принял в себя что-то настолько большое. Абрис чужого члена проступает за кожей. Нечётко, но понять легко, насколько он заполнен теперь. Отто кончает в презерватив, не выходя из его тела. Размер увеличивается за счёт узла. И это становится последней каплей. Судорожно сжимаясь, Август кончает, оставляя под собой лужу из спермы и смазки. Который раз за эту течку он чувствует себя грязным, но удовлетворённым? Август сбился уже со счёта. * Дыхание быстро приходит в норму, а вот сердце всё ещё стучит, как бешенное. Кажется, что оргазм ничего в его теле не изменил — он течёт, как и раньше. И всё ещё ждёт, когда альфа заполнит его нутро собой. Только после этого Августу может стать легче. И станет, если Дима не будет так медлить, пытаясь поцеловать его плечи несмотря на то, что удары током Август контролировать сейчас не может. — А говорил, что знаешь все правила. — Так и есть, — Дима носом ведёт по его загривку. Нежнее этого альфы в природе просто не существует. Август не понимает, как такое возможно. Он совершенно в нём не ошибся. — Тогда зачем.? Дима пожимает плечами. — Потому что нравится? Или потому что без поцелуев и ласк он вообще не представляет себе секс. Как обычно Август проводит течки? Дима не хочет думать, что всё холодно и заканчивается минута в минуту. — В гон ты такой же? — Август спрашивает без желания задеть и очернить. Ему действительно интересно. — Какой? — Дима приподнимается. Больше не ощущается тепло его тела. Зато слышно, как он возится с презервативом. — Нежный и заботливый. Дима улыбается: приятно, что Август чувствует его таким. Они не то, чтобы прям хорошо знакомы. Разве можно назвать параллельные прямые друзьями? Они находятся рядом, но не пересекаются. Они видят друг друга, но эта дистанция остаётся с ними всегда. Дима пристраивается к заднице и раскрывает её ладонями. — Разве важна причина близости? — он пальцами мажет по краям раскрасневшегося входа. — Мы остаёмся собой и делаем то, что привыкли делать. — И тебе плевать, кто именно под тобой? — Не плевать, — Дима медлит. Разговор его отвлекает. А Августу, кажется, всё равно, он ведёт бедрами в попытке насадиться на пальцы, но Дима уводит их в сторону. — Но я не думаю, что люди заслуживают плохого только из-за моей антипатии. Так что, отвечая на твой вопрос, думаю да, я всегда такой. Даже в гон. — Люди не заслуживают тебя, — смеётся Август. — И многие не заслуживают этой нежности. Дима не отвечает. В задумчивости он снова касается экзоскелета. Перчатки защищают его от ударов тока. Но он видит, как всё искрит и от его касаний загорается не просто голубым, а ослепляюще-синим. — И ты думаешь, что ты не заслужил? — А я заслужил? — усмехается Август. О, саншайн. В воздухе пахнет не феромонами, а наивностью. — Все заслуживают тепла. О, Август. Неужели ты не видишь? — Допустим, — у Августа нет такой выдержки, чтобы спорить в течку, стоя раком перед альфой. — Я бы ощутил в себе твоё тепло. Это так пошло. Но это не Август решил, это природа вложила в него своими руками потребность быть наполненным. И ни пальцы, ни язык, ни имитация из силикона этот голод не способны утолить. Августу нужна горячая, живая плоть, желательно с узлом, который даже в течку тяжело в себя принять. Дима не требует того, чтобы его умоляли: он никогда не упивается своей властью и зависимым положением других людей. Но когда Хольт смягчается, когда выгибается и почти доходит до «пожалуйста», Дима не знает, как себя сдерживать. Как не наслаждаться этим видом. Этим телом. Хольта прошибает мелкой дрожью, пока Дима успевает только головкой надавить на сфинктер. Края растягиваются, плотно обхватывая член. Вбирают в себя, пульсируя. Во рту скапливается так много слюны от восхитительного зрелища. Дима не в силах отвести взгляд, пока натягивает Августа на свой член. Пока слышит, как протяжный стон перетекает в скулёж, и дыхание отчаянно спирает. Он в нём. Это — мысль-восторг. Это удивлённое неверие, это жадное желание вжаться кожу в кожу и оставить на губах поцелуй. Дима налегает сверху, игнорирует то, как болезненно металлические позвонки впиваются в кожу. Как они оставляют следы. Лёгкое покалывание по всему телу, и Дима добирается до губ. Август считывает его желание и раскрывает рот, впуская язык внутрь. Горячо и мокро, что сверху, что снизу. И приятно до ужаса. Дима покачивает бёдрами, короткими толчками раскрывая лоно. Август на каждое движение стонет в поцелуй. Когда он прерывается, Диме всё же приходится отстраниться. У него вся грудь оказывается красной. На ней отпечатываются следы. Словно часть импланта — теперь он сам. Недостающая деталь, которая встала в свои пазы. Течному омеге он сейчас больно не сделает, поэтому, не переживая, Дима сходу набирает скорость. Августа под ним ломает от удовольствия. Приходится держать его за бока, не давая особо выгибаться и самостоятельно насаживаться на член. У Димы голова бы пошла кругом, если бы он продолжил. Хватает того, что нутро стискивает его так сильно, что с трудом удаётся выходить наружу, зато легко оказывается толкаться вглубь. Дальше. Выбивая из тела смазку и совсем уж откровенные стоны во весь голос. Толчки поэтому и становятся резче. Дима двигается быстрее, одну руку смещая в сторону, чтобы огладить крепкие мышцы под кожей, глубокие шрамы, позвонки, выступающие лопатки. Дима не привык трахать кого-то на уровне животного. Ему обязательно нужно что-то сказать или что-то услышать. Обязательно нужно приласкать или получить ласку в ответ. В сущности, ему всё равно отдаёт он или получает, главное то, что это вызывает чистые эмоции и феромоны не потому, что нужно, а потому, что всё это до ужаса хорошо. Даже запах у Августа становится теплее. Уходят острые нотки, остаются только оттенки сладкого и телесного. Запах чистого секса, а не присвоения. Дима трахает Августа и не думает «моймоймой», а если слово из трёх букв пробегает в сознании, то обязательно с приставной хороший или дорогой. Август предлагал ему деньги, что очень забавно. Дима отсёк это сразу, и Август так растерялся, что потерял насмешливую маску. Поводок из его руки будто бы выпал, и он столкнулся, обезоруженный, с Димой лицом к лицу. И он сказал «помоги». Как же было приятно Августа раздевать. Как приятно сейчас ему показывать, что страсть есть не только животная, но и человеческая. Как приятно брать его и не грозится пометить. Они не играют в игру кто — кого, но играют в игру «кто окажется прав». На Августе нет омежьего ошейника, защищающего его от укуса. И вместо того, чтобы паниковать, он, наоборот, подставляет свою шею. Мечется по кровати, но голову наклоняет то в одну, то в другую сторону. Так, чтобы было видно вены. Дима замечает пульсирующую артерию, и даже не сбивается с ритма. Но рот его приятно наполняется слюной, которую он сглатывает, вдыхая спёртый запах смешанных феромонов. Их феромонов. Дима опускает взгляд вниз: он вбивается в крепкое тело. По бёдрам у Хольта течёт крупными каплями смазка. Особенно глубокие и резкие движения заставляют не просто стонать в голос, а откровенно выть, цепляясь пальцами за простыни. Августу хочется выгнуться до излома. А ему не дают. Не позволяют подставиться «правильно», и показать свою готовность к вязке. — Ты не помогаешь, саншайн, — шепчет Август (в разгоряченном бреду). Где его солнечный и добрый Дима, который не приветствует пытки? Августа почти уже пытают, не давая впитать в себя альфу целиком. Он скулит, стараясь двинуться самостоятельно и получить больше, но руки у Димы неожиданно оказываются сильными. Не такими, как у Отто — подбрасывает сознание. Но после появляются мысли о том, что Дима может и больше, и лучше, и сейчас, если он продолжит втрахивать его в кровать — Август отречётся от всего и останется только его тело, бесконечно продуцирующее смазку. Дима немного замедляется, когда чувствует, как постепенно увеличивается член у основания. — Не смей, — шипит Август. И Дима вновь толкается сильнее, растрахивая и без того податливый вход. * Август скучает по ощущению тепла внутри. Когда становится так приятно горячо и ловишь будто бы ещё один маленький оргазм. Он получает желаемое, но с такими ограничениями, что это уже становится не тем, что он требует для себя. Но к уступкам привыкаешь. К новому телу привыкаешь. К этим неконтролируемым разрядам. Даже к тому, что в тишине ночи он слышит, как работает его имплант, а не живое, настоящее и бьющееся сердце. Сердце уж он давно не слышит. Отто щекой прижимается к его бедру, лениво пальцами проталкивая вытекающую смазку обратно в растраханную дырку. — Мне хочется, чтобы внутрь меня кончили, — Август озвучивает своё желание не так, как должен. Его тон наполнен усталостью, а не стыдом. Как его Отто только не брал. Это уже напрочь отбило все неловкие чувства. — Я могу кончить на вас и потом протолкнуть это внутрь, — Отто вставляет пальцы, приподнимая одну бровь. Он выглядит как человек, который уже готов подорваться, чтобы выполнить чужой каприз. — Это будет не то, — Август качает головой. Чуть морщится, когда пальцы находят простату и намеренно начинают её тереть. Сука. Отто заставляет его виться ужом на одном месте и поджимать пальцы на ногах. — В целях безопасности, я не могу брать вас без защиты. — Ты половину правил игнорируешь. — Это вовсе не так, просто я знаю, когда становится по-настоящему опасно. Август ухмыляется недобро. Он жестом подзывает Отто подняться выше. Их лица становятся на одном уровне, когда Хольт обхватывает рукой чужой член. — Не знал, что вот эта штука… опасна. Такая большая, да? — Опасна не эта штука, — Отто не может не усмехнуться в ответ. — А эта… Он пальцами обводит вход, но после мажет ладонью и по всей ягодице. По бедру. Его ладонь останавливается на животе. — О, моё тело, — понимающе кивает Хольт. — А если я не буду заведён, mijn maan? — Тогда какой смысл вас трахать? — Смысл в том, что я хочу, чтобы ты в меня кончил. Так ясно? Ясно, мысленно отвечает Отто. А вот ком в горле заставляет его шумно сглотнуть. Сжать зубы. Прохрипеть «прикажите мне». И ухмылка Августа становится чистым победным оскалом. * Увеличивающийся узел заставляет Августа восторженно скулить. Он, дрожа, толкается навстречу, потому что руки Димы перестают его так сильно сжимать и удерживать на одном месте. Уж с узла он никуда не уйдёт. Чисто физически не сможет с него слезть. Да и не захочет. Дима зубами пережимает край перчатки, снимает её (как жаль, что Август не видит этого) и просовывает руку под Августа, обхватывая его член. Этот плен из тёплой кожи намного приятнее резины. Вряд ли именно дрочка доведёт Хольта до оргазма, но Дима не привык держать руки при себе. Ему физически необходимо стараться сделать всё так, чтобы партнёра трясло от наслаждения. Чтобы он чувствовал себя важным и обласканным с головы до ног. Хольт дёргается, пытается удержаться на разъезжающихся коленях. Это сбивает с ритма, потому что приходится вновь вцепиться в его бок мёртвой хваткой. Двигаться, стараясь не оставлять Августа надолго пустым или надолго переполненным. Бедолага кажется тем, кто не выдержит ни первого, ни второго. Его безбожно ведёт — от жара, от близости, от прикосновений. Даже от сбитого темпа толчков. Он только привык к одному ритму, как Дима заставил его задыхаться от нового. — Повяжи меня, — просит Хольт не своим голосом. Когда он такой — его акцент сложно уловить. Дима и сам хочет вязки. Это такое сильное, такое терпкое желание. Из-за этого он натягивает Августа на свой член ещё недолго, пытаясь будто бы войти в него глубже, и тогда кончает, плотно вжимаясь в дрожащее тело, запечатывая их узлом. По ощущением нутро снова становится тесным. Чёрные круги перед глазами. Но как же приятно. Дима не позволяет себе совсем в этом забыться, продолжая работать рукой, перебирая всеми пальцами по члену. Диме хочется целоваться. Хочется губами прижиматься к плечам и шее. Августа накрывает не сразу, но постепенно его тело напрягается больше, а потом обмякает, спуская в подставленный кулак. Дима без брезгливости вытирает сперму о любезно протянутую салфетку. В привычном понимании, когда происходит вязка, партнёры становятся только ближе. Ласка становится нежнее. Дима впервые не знает, куда себя деть. Просто гладить руками бока — мало. — Ты не устал в таком положении? Август качает головой. Это положение испробовано в каждой течке и по своему опыту он знает — оно самое эффективно-безопасное. — Ты не мог бы подать мне вентилятор? — Хольт протягивает руку к тумбочке. Дима накрывает его тело своим, чтобы дотянуться до портативного вентилятора. Он не отдаёт его в руки Хольта, потому что включает его сам и холодный поток воздуха направляет на загривок. Волоски становятся дыбом. Дима чувствует, как Август вздрагивает. — Решил сделать всё сам? — смеётся в подушку Хольт. А Диме это нужно больше, чем ему. Дима, вот, занимает теперь руки, внимательно ими ведя вдоль экзоскелета. Прохладный воздух охлаждает внешний имплант. Август поворачивает голову вбок, щекой вжимаясь в подушку. И Дима видит его лицо. Видит прилипшие ко лбу пряди волос. Влагу на щеках. Дима ненадолго обдувает кожу лица. Так, чтобы Август пришёл в себя и открыл глаза. Дима и не догадывался, что Август может кончать до проступающих слёз. — Перед глазами всё ещё какой-то фейерверк, — делится Хольт. Губы его растягиваются в довольной улыбке. Значит, это комплимент. Дима выключает вентилятор, как только видит, что кожа Августа покрывается «мурашками». — Тебе легче? — Намного. Дима хочет сказать, что он рад, но становится как-то неловко. Излишняя нежность обезоруживает. Он просто невольно видел Августа в тех состояниях, в которых не видел никто другой. Или почти никто. В общем, Дима знает, как часто тот бывает уязвим и напуган. Он так спешит жить. Он шевелится под ним и пульсирует снова. Мышцы туго сжимают узел, особенно, когда тот входит глубже. Когда Дима пытается его загнать, потому что Хольту на месте не лежится. Это имеет эффект. Щеки Августа становится красными. Как жаль, что он не видел его лицо, пока его трахал. Дима сглатывает, ведёт тазом по кругу, чтобы нутро немного расслабилось. Он проминает чуть припухшие у входа стенки. Стонет сам, заглушая Августа. Так странно, пытаться иметь его узлом. — Кончишь ещё раз? Август стонет «да». Да. Да. Да. Это ответ ему или…? * Отто переворачивает его на бок, и Август видит только стену. Почему не лицом к себе? Потому что снова чёртова «безопасность». А ещё потому, что Отто нравится членом притираться к его заднице, целовать плечи и быть уверенным, что ничего на постели не будет выжжено до чёрных пятен. Отто почти не прижимается к нему своей грудью, зато своим членом — очень даже да. Август приподнимает ногу, немного торопя события. Но Отто на это не ведётся. Он собирает смазку на свой ствол, а после обхватывает его рукой. Дрочит себе, пока Август остаётся до ужаса пустым. — Лучше бы меня, — говорит он. Отто обещает, что всё выполнит. Обязательно. Что Августу понравится. Но одно желание за раз. Отто не способен выполнять всё и сразу. Вернее, он-то способен, но способен ли выдержать Август? Вот этот вопрос его волнует. Август хмыкает, прислушиваясь к тяжёлому дыханию за своей спиной. Отто стонет хрипло, тихо, и среди его жадных попыток отдышаться, слышно то, как хлюпает смазка. Как влажно он себя ласкает, стараясь довести до оргазма за считанные минуты. Августу сильно возбуждаться нельзя. Можно только поддержать нужное настроение и тело в нужной кондиции. Он поэтому лениво себя касается, открывает шею для поцелуев. Отто торопится, яростно кулаком дёргая вверх-вниз. Прокручивая запястье. Уделяя поспешное внимание головке. Он, наверное, даже в душевой кабинете ведёт себя с собой понежнее и повнимательнее, чем сейчас. Зато яйца гудят, и он чувствует, как член дёргается в собственной ладони. Шея Августа с каждой минутой кажется всё привлекательнее и привлекательнее. А тот, как назло, выставляет её любезно. — Что было бы, если бы я вас укусил? — Отто ведёт носом по бьющейся жилке на шее. — Ты уже кусал. И я тебя. — Я не о том, — Отто прихватывает зубами нежную кожу. Но отпускает тут же, потому что инстинкты внутри горят огнём. — Я говорю про метку, Август. Август раскрывает удивлённо глаза, но назад не поворачивается. Он думал об этом порой чаще, чем стоило бы. И ни к какому ответу не приходил. — А ты хотел бы её оставить на мне? — Глупый вопрос, Август. — Вовсе не глупый. Я спрашиваю о том, чего хочешь ты, а не о том, что в тебе говорят инстинкты. Отто слабо кусает плечо. Он разжимает свой кулак и мягко за бедро притягивает Августа к себе. Тот перебирается грудью на подушку, а задницу выставляет наверх, подгибая одну ногу в колене. Такой красивый изгиб. Отто гладит рукой его тело, оставляя влажный от смазки след. Вопрос кажется закрытым. Как жаль. Отто оттягивает ягодицу, толкается сильно, заставляя принять сразу весь член. Проработанное нутро раскрывается и вбирает его в себя без препятствий, но Август всё равно громко стонет (напрочь сбивая дыхание). Он не просто внутри — он доходит до самого конца, дальше просто некуда. И, не останавливаясь, Отто начинает двигаться. Августу требуется время, чтобы осознать, что внутри него не просто чужой член в активном состоянии, он внутри него без всяких преград. Он намеренно на нём сжимается, стараясь запомнить это давно забытое ощущение. — Как же хорошо, — шепчет ему в плечо Отто. Август ладонь прижимает к животу, чтобы чувствовать его толчки. Размашистые, быстрые. Так странно. Он возбуждён, но не доведён до пика, а Отто вот-вот и кончит. Его предоргазменная дрожь ощущается бёдрами. Отто весь напрягается. Ещё пара финальных толчков — и нутро Хольта наполняется спермой. Приятно. Август именно этого и хотел. Он заводит руку за спину и придерживает Отто за бедро. — Не торопись. И Отто не выходит. Пока они оба не остыли, он тянется за поцелуем, почти накрывает Августа собой. Когда он отстраняется, Хольт поворачивается к нему лицом и мягко ему улыбается, шальной мыслью вспоминая, что опасно держать кого-то так близко к себе. Но далеко уже не получится. * Внизу везде сплошь сперма и смазка. И так хлюпает, что краснеют не щеки, а уши. В комнате дико жарко, и Дима пытается ровнее дышать, чтобы не терять голову от ощущений. Он толкается смелее, почти безостановочно узлом стимулируя всё лоно. В этих движениях нет резкости или жадности, но есть какое-то другое чувство. Кажется. Август не может дать этому название. Он сжимается и тут же раскрывается под напором. Знает прекрасно, каким мягким, нежным и влажным ощущается его нутро для альфы. Дима срывается на короткие, но сильные толчки. В такт им он пытается ласкать член Августа. Страшно даже представить, как сильно он растягивает нутро собой. И узел ведь не спадает из-за всех этих манипуляций. Август задыхается в стонах. Он чувствует, как по его телу каплями стекает пот. Как его бьёт уже не мелкой, а крупной дрожью. Он так и кончает, даже не осознавая того, в каком положении находится. Дима замирает тут же. Это ему напоминает затяжной оргазм — телу и разуму хорошо. Хочется просто завалиться сверху, вжаться носом в загривок и дышатьдышатьдышать. Дима гладит Августа по животу. Узел увеличен настолько, что оба никак не могут двинуться. Придерживая Августа за бёдра, Дима пытается уложить их на бок. Кое-как у него выходит. Экзоскелет светится голубым. Нежным. Дима уже знает, в каких пастельных тонах его сохранит на бумажном листе. Август включает кондиционер. Сцепка долгая, тихая, Дима просто молча натягивает на их плечи плед. — Спасибо, — говорит Август. — Это всего лишь плед, — улыбается Дима. И оба знают — он благодарил не за это. * Когда маячок с карты только исчез, Август уже знал, что произошло. Хотелось думать и верить, что это дурацкая шутка и неисправность внутренних систем, но Август никогда не был наивным. Системы работали хорошо. Отто работал хорошо. И мог бы работать и дальше, но… Вся драма заключалась лишь в сослагательном наклонении. Течка накрыла его внезапно. Телефон в руке был спасительным якорем (но этот якорь грозился утянуть его на дно). Среди списка контактов он выделил целое имя. То самое, что светилось, как солнце. Его солнце. Саншайн. Он мог бы ему помочь. За деньги или за спасибо. За ублажение синдрома спасателя или — что странно — за наличие взаимной симпатии. Август сомневался. Но старался ровно дышать, чтобы не накатывала паника. Лишние эмоции лишь быстрее гоняли в его теле кровь, усиливая симптомы. Он не мог позволить себе ни горечь, ни лишний час на «подумать». Сообщение было отправлено минутой после. Так смешно начинать общение со свода правил. Август всё ещё пробовал ровно дышать. Он смотрел на карту и думал: я не разрешал тебе умирать. Слышишь? Не разрешал. * Август не замечает, как проваливается в сон, когда остаётся пустым. Узел спадает, и Дима уходит в душ. Август бы тоже с радостью последовал за ним, но у него совершенно нет сил. Он падает в долгую и нудную темноту. Этот перерыв спасает его от перенагрева. Дима, когда из душа возвращается, вздрагивает от холода в спальне и выключает кондиционер. Он смотрит на спящего Хольта — и берёт в руки блокнот. Эта уязвимость остаётся только между ними и сжатым в руках карандашом. Плавные линии передают настоящее, которое впоследствии станет воспоминанием. Одним из самых ярких и приятных. Дима не задаётся вопросом, а зачем он здесь и почему. Решение было принято до, а внутренние мотивы разбиваются о железобетонное чувство того, что он ни о чём не жалеет. Сон прерывается входящим сообщением на планшет. Август снимает блокировку и видит красную точку, требующую обновление. «Уточнить местоположение». Август ровно дышит, пока система вырисовывает ему проценты, а не ответы на вопрос. Как? Маячок Отто снова загорается красным, где-то по пути в областную больницу. Август снова и снова нажимает на красную кнопку обновления. Снова и снова уточняет местоположение, словно хочет увидеть, будет там рай или ад, или отсутствие загробной жизни. — Всё в порядке? — Дима подаёт голос, когда слышит, что от прилива эмоций экзоскелет у Августа начинает искрить. Он задаёт вопрос слишком поздно, потому что от удара током планшет выключается и на чёрном экране отражается побледневшее лицо Хольта. — Мне кое-куда нужно, — цедит Август. Дима говорит: «конечно». Дима должен сказать: «я сейчас уйду». Август ждёт. Надеется, по крайней мере, что Дима догадается уйти. Но вместо этого он задаёт вопрос: — Тебя подвезти? Август медленно поднимает на него взгляд. О, саншайн. Mijn zon. Ты должен держаться подальше. — Я могу и сам. — Я знаю, — улыбается Дима. Он садится на корточки перед самой кроватью, в одной руке сжимая закрытый блокнот, а во второй — карандаш. Август не уверен, дело это в солнечном свете из окна или этот свет исходит от самого Димы. Это было бы равнозначно в любом случае. — Так что? — уточняет Дима. — Тебя подвезти? Август (с треском) касается пальцами его щеки. Ловит его губы в волнительном поцелуе. Останься, думает он. Останься. Но говорит спокойно: подвези. И Дима кивает, собирая свои вещи со спинки стула. Пока он одевается, Август отбрасывает планшет. Надежда — ужасное чувство. Августу тоже нужно одеться. Натянуть на себя все эти вещи, что липнут к коже. Дима помогает застегнуть рубашку. Август держит руки от него подальше, чтобы в волнении не ударить током. Он годами обманывал смерть не для того, чтобы пережить луну и солнце. Он обманывал смерть для того, чтобы быть с ними. Только выживи, думает Август, покидая дом и садясь в чужую машину. Выживи.