ищи меня в петле

На дисплее крохотных офисных часов горят заветные цифры: 19:30, а значит, — я уже в системе. И я ближе, чем они могут себе вообще представить. Словно дикая кошка, затаившаяся в густой высокой траве, замершая на пару золотых мгновений, в течение которых каждая мышца в её теле напрягается и готовится к атаке. Пальцы отстукивают до банальности простые и уже абсолютно привычные комбинации клавиш, которые, в свою очередь, сливаются в команды. А те, подобно ручейкам посреди пустыря, рано или поздно находят конец своего ничтожного существования, вливаясь в реку побольше. И так, команды объединяются в алгоритмы, циклы. В такие моменты я невольно становлюсь параноидально одержимым временем, ведь каждая минута на счету. И хотя то, что я делаю сейчас, не есть что-то новое и сложное, я всё равно испытываю некоторый трепет. Ведь никогда прежде от результата моей работы ничего в моей личной жизни особо-то и не зависело. Победа или поражение — я в любом случае успею скрыться. А достижение цели способно лишь немного меня обрадовать, ведь это значит, что мне заплатят. Столкнувшись с поражением, зайдя в тупик, я всегда имею план отступления. Мне всегда удавалось оставаться незаметным. Я идеально справлялся с тем, чтобы сохранять абсолютную безэмоциональность и отстранённость независимо от любых внешних факторов. Проделанная мною работа нужна ведь по сути лишь заказчикам. Так что в худшем случае мне просто не заплатят. Не велика потеря, впрочем, ведь я не способен потратить и половины тех средств, что имею уже даже просто на данный момент. Но сейчас всё иначе. Мне не плевать на результат. Этот взлом я провожу не на заказ. Этот взлом я совершаю исключительно ради себя. Так что мне просто несколько волнительно от такого нестандартного поворота событий. И вот, скрипт готов. Растянув окно, отражающее трансляцию с камер видеонаблюдение, в очередной раз смотрю на эти офисные часы. 19:55. Отвожу взгляд на прописанные мной команды, в сотый раз перепроверяю, нервно перескакивая курсором собственных глаз со строки на строку. Конец алгоритма. 19:57. Черт, лучше пробегусь ещё раз. У меня действительно нет сейчас шанса на ошибку. Одна глупая оплошность, всего одна пропущенная запятая и неверно проставленный в волнении символ — и я побеждён. И меня поимеют. По-крупному. 19:59. Хватит на этом, пожалуй. Уменьшаю окно с программой и закидываю его в правый верхний угол, разворачивая трансляцию с камер на весь экран. За офисными "коробками" сидят самые худшие из представителей киберотдела местной полиции. Устремив свои тупорылые, максимально пустые, взгляды куда угодно вокруг, кроме своих мониторов, эти человекоподобные голограммы считают секунды до конца своего рабочего дня. На смену им придёт один ещё больший придурок. Он будет дремать всю ночь, отвернувшись спиной к камере и на полном серьёзе считая, что его безделье остаётся незамеченным. Впрочем, это правда, когда ты живёшь в маленьком городке, подобных этому, привыкаешь благодарить судьбу уже за то, что тут вообще существует такая концепция, как полицейский участок. Подобного придурка нанимали точно такие же идиоты, которым по случайным стечениям обстоятельств повезло занять чуть более высокую должность. Их способности и функциональность ни чем не различны, как и зарплаты. Зато какое самомнение дарит иллюзия власти и контроля хотя бы чего-то таким вот непрофессиональным уродам. И всех всё абсолютно устраивает. Да и я бы не стал влезать в это болото бесконечного невежества и тупизны, наряду с беспричинной гордыней, по собственному желанию. Так что моя задача предельно проста и чётко ограничена. Взлом, шантаж, выход, уезд. Думаю, моё отбытие — вопрос каких-то двух-трёх дней, не больше. Так что мне тоже глубочайше плевать на всё то беззаконие и царство идиотизма, которое тут так яростно и жизнелюбиво процветает. 20:03. Пора! Ударяю по пробелу, окно с моей программой поспешно самоуничтожается из моего поля зрения. А тем временем орда идиотов, за которыми я наблюдал последние часы, что продумывал детали и методы атаки, прямо сейчас лишаются своих и без того скудных премий. Но ничего личного. Мне нет до них дела. Они — лишь соринки в огромной вселенной моих поступков, предысторий и последствий. С чувством вины за содеянное мне удалось справиться практически сразу, стоило мне только заняться подобной деятельностью. Закрывать глаза, смотря в собственное отражение, — не так уж и сложно. Я схлопнул всю свою жизнь, личность, мысли, весь свой мир, и, заархивировав, поместил всегда и навечно по конкретно эту сторону монитора. Я очень быстро привык быть ничем. Пустотой, удалённо и абсолютно незаметно для большинства меняющей ход жизни миллионов. Лампы по всему офису, истошно поморгав напоследок, смиряются со своей агонией и печальной участью, после чего послушно гаснут. Помещение погружается во мрак, нарушаемый лишь парой горящих мониторов. Но уже через пару секунд включаются абсолютно все компьютеры в комнате. Их экраны заливаются бирюзово-неоновым морем едва различимых символов. Они сливаются в одно единое торнадо и уничтожают всё на своём пути. И, пока вирус по все щели имеет их хрупкую, но податливую систему кибербезопасности, моя крохотная программа слежения и поиска преспокойно устанавливается на каждый компьютер, проникая повсюду. Пока они лишены зрения, слуха и всех остальных образных органов восприятия реальности, я чипирую каждую их внутренность. Когда они смогут что-либо понять, когда им вернётся зрение, то будет уже слишком поздно. Я уже буду повсюду. И, что самое главное, — останусь абсолютно незамеченным. Забавно. Я буквально ввëл им подкожно пару чипов для шпионажа, датчик самоуничтожения, так ещё и вырезал пару органов для перепродажи на чёрном рынке. А они лишь иступлëнно бьют пухлыми неуклюжими пальцами на клавиатуре, будто бы это способно мне хоть как-то помешать. 20:11. И вот, точка невозврата успешно пройдена. Теперь я повсюду. Теперь я для них, одновременно, — и всё, и ничего. Я знаю о них всё, но они даже не догадываются о моём существовании. Постепенно каждый из компьютеров начинает перезагружаться, что вызывает очередной скачок напряжения, и офис в очередной, но уже последний, раз погружается во мрак. Лампы на потолке плавно возвращаются к нормальной яркости и прежнему режиму работы. Компьютеры, что были выключены изначально, поспешно гасят свои мониторы. Я их будто бы и не касался никогда. Однако я, как плотоядный паразит, — проник уже слишком глубоко, устроился слишком уютно у них под коркой мозга, чтобы меня ещё было возможно достать, не уничтожив попутно заражённого мной носителя. Вся их система перезапущена, и уродливые придурки возвращаются постепенно к своему привычному занятию — деланию, по факту, абсолютного ничего. Я сворачиваю окно трансляции их камер и открываю обратно командный центр своего небольшого вируса. За ближайший час этот малыш нароет по ключевым словам весь компромат, который только может храниться на рабочих компьютерах горе-полицейских, включая их личные почты, переписки, облачные хранилища, архивы удалённых чатов и документов. Уже через час мне останется лишь сформировать базу данных, собрав все их глупые грешки с пороками воедино. И у меня будет готов полноценный рычаг давления на местную полицию. Выдвину свои требования, дождусь подтверждения об их полном выполнении, после чего исчезну отсюда вновь. И, надеюсь, на этот раз уже точно навсегда. Свернув окно перебора найденных вирусом файлов, я понизил яркость своего монитора, чтобы лишний раз сильно не насиловать свои и так уставшие глаза светом. Откатываясь в кресле подальше от рабочего стола, запрокидываю голову назад и наконец делаю полноценный вдох. И плавный выдох. Полегчало. Самое страшное и ответственное теперь позади. Осталась самая неприятная часть, подразумевающая для меня прямое взаимодействие с живыми людьми, но всё же это не так сложно будет, как было вообще их взломать изначально. Я справлюсь. И уже очень скоро всё останется далеко в прошлом. Я затолкаю выпавшие из шкафа скелеты, плотно замурую все двери и сотру всё, что продолжало меня с этим моим прошлым связывать. Меня больше не найдут. Я больше никогда не позволю себя задеть, затронуть за живое. Это было моей последней помощью. Это был последний раз, когда я позволил себе не забить жирный болт на проблемы своей мерзотной семейки. Меня больше не будет. Никогда. Эта мысль вселяет в меня радость. И покой... Восстановив дыхание и привычный мне ритм сердцебиения, вновь невольно возвращаюсь взглядом к приглушенному свету монитора. Поиск по ключевым словам: ложь, шантаж, сокрытие улик, пособничество, терроризм, покрытие преступников, детское порно, некрофилия, сексизм, педофилия, зоофилия, нацизм, фашизм, сексуальное насилие, домогательства, превышение полномочий, незаконное преследование, шпионаж, слежка без ордера, взятки, коррупция, жестокое обращение, нарушение прав человека, случайные убийства при задержании, смерти в камерах, смерти при допросах, пытки, наркотики, наркоторговля, проституция, детская проституция, связь с несовершеннолетними, связь с вышепоставленными коллегами, неоплаченные штрафы, употребление алкоголя или психоактивных веществ при исполнении, торговля людьми... Пока заполнял это окно, не мог перестать смеяться. Ведь каждый раз уже думал, что большего придумать не смогу, но вот пальцы уже сами набирают следующее слово — синоним беззакония и иллюзии безопасности для граждан. Найденных совпадений: 1218... Проверенных файлов: 56891/450146... Приблизительное время до окончания поиска: 38 минут 44 секунды Прекрасно. Просто восхитительно. Как же приятно осознавать, что с годами люди и их внутренняя гниль ничуть не меняется. Люди никогда не начнут меня разочаровывать, ведь мой мозг настроен на беспрерывный поиск всего самого худшего в каждом из них. У каждого есть свои тёмные секреты, грешки прошлого, ошибки юности, которые они так трепетно и рьяно стремятся скрыть. Они хотят стереть часть себя, своего естества, но невозможно уничтожить своё прошлое, при этом оставаясь в живых. Даже мне это оказалось не под силу, как можно понять, исходя из того, что я вообще взялся за это грëбаное дело. Я ненавижу людей. Ненавижу общество. Я ненавижу весь мир. Так сказать куда проще, на самом деле, чем кажется. Но ты и понятия не имеешь об истинной, всепоглощающей ненависти, пока не возненавидишь так самого себя. А себя я ненавижу не меньше. Эта ненависть, эта злоба, слепая ярость, стремящаяся к бесконтрольному саморазрушению — я знаком с ними с самого начала подросткового возраста. Я так сильно, так продолжительно ненавидел всё, что можно называть "мной", что в конечном итоге эти чувства чуть меня окончательно не уничтожили. Но я взял их под контроль. Уничтожил в себе остатки чувств, привязанностей, понимания долга и чести. Я стëр себя. Низвел до атомов всё, что когда-либо было во мне человеческого. И стал несокрушимо сильным. Ведь не бывает монстра страшнее человека, утратившего веру, надежду и весь спектр возможных чувств и эмоций. Я никому не доверяю. Я никому не предан. Я никого не люблю. И потому я — самое сильное существо на свете. Меня невозможно уничтожить, ведь никому не под силу отыскать границы моего "я". Я — всё и ничто одновременно. Я стал концепцией, явлением, тенью... Я больше не человек. С этим обществом меня больше ничего в настоящем времени не связывает. И в этом я нашёл своё уникальное счастье. Своё истинное удовольствие — быть пустотой. Я не мог вписаться в общество, не мог подогнать себя под стандарты, чтобы стать его частью. Так что просто отрëкся от всего мира. Они не хотели, чтобы я оставался собой. Они не захотели принять меня таким, какой я был на самом деле. Вот я и послал всех и всё их прогнившее общество ко всем чертям. Нахуй людей. Нахуй общество. Нахуй религию. Нахуй весь мир с его идиотскими стандартами. И нахуй меня. Нахуй деньги, которые порабощают миллиарды человеческих душ, и нахуй людей, которые им это позволяют. Вся их борьба, все эти тщедушные попытки что-либо изменить. Всё это ничего по сути для них не меняет. Невозможно уничтожить истинное зло. В попытке его свергнуть пострадают лишь невинные. Так что нахуй и революции. Они не делают людей сильнее, а лишь усмиряют их перед закланием. Мир не исправить, будь ты хоть тысячу раз умным, влиятельным или даже исключительным. Взойдя на престол, добравшись до власти, каждый революционер в конечном итоге становится лишь альтернативной версией того же самого зла, против которого всё время и боролся. Просто есть в мире должности, которые заставляют даже хорошим людей творить ужасные вещи. Так устроен мир. И, пока я жив, даже мне не под силу от него целиком отречься. Я не могу перестать быть частью вселенной. Но могу отказаться от бессмысленных попыток влиться и достичь иллюзии счастья — стандарта, который нам навязал кто-то совершенно чужой, извне. Время: 20:53. Мне не удалось в своё время стать добром. Так что я решил олицетворить само понятие зла. Когда программа закончит перебор данных, и я соберу это всё воедино, то раскидаю всё найденное в папки на каждый рабочий компьютер этого полицейского участка. Утром следующего рабочего дня все эти амёбы рассядутся по своим местам, включат компьютеры и обнаружат на своих экранах загрузки эти архивы. Для открытия каждого из них я попрошу ввести пароль от корпоративной почты — так что никто чужой не увидит лишнего. Каждый увидит лишь то, что я накопал на него. Лишь его личное дело. История его худших времён и подноготная всего того, кем, или даже чем, он является на самом деле. Это не поднимет общую панику, ведь каждый работник захочет поскорее скрыть, уничтожить и забыть все милые файлы, которые я им преподнесу. Они будут выжидать моих требований. Но те поступят совсем не сразу. На случай, если вдруг реакция всё же отклонится от предсказанного мною сценария, я приберегу все свои козыри на будущее. Дальше буду действовать уже по конкретно сложившейся ситуации. Я чувствую, как веки постепенно тяжелеют, концентрация снижается, а взгляд плавно расфокусируется. Черт. Какой сегодня день? Вроде бы вторник. Завтра будет среда? Или... Перевожу взгляд в угол монитора на дату и день недели. Черт. Сегодня понедельник. Я перегнал время или, наоборот, отстал от его объективного течения? Хотя не суть важно. Имеет смысл сейчас лишь то, что, по моим подсчётом, я не спал уже более трёх суток. За эту ночь мне нужно ещё многое успеть сделать. Времени критически мало. Сегодня мне точно не до сна. Да и плевать — завтра, может, удастся вздремнуть. Но усталость может мне всё заруинить. Я должен быть в полной боевой готовности. А сейчас у меня ощущение, что я в любое случайное мгновение могу потерять наглухо всякую связь с реальностью и провалиться в сон. Хватит думать. Хватит говорить с воображаемыми слушателями. Нужно что-то делать. И как можно скорее. 21:14. Вставай, твою мать! Вздрогнув, придвигаюсь обратно вплотную за компьютер. Сворачиваю окно своего вируса-шпиона и открываю вкладку чата с настроенной автоочисткой сообщений в течение каждых 20 минут. Стараясь лишний раз не позволять себе тупить в монитор, добираюсь уже довольно сильно трясущимися руками до клавиатуры. : Нужен кофе. Срочно. Ответ не заставляет себя долго ждать. Превыше всего остального я ценил в своём приятеле именно его быстрые и своевременные ответы. Причём, вне всякой зависимости от времени — когда бы я ему ни написал. : Кофе? Понял. К тебе? : Да. Быстрее, пж. : Ок. : И корицу не забудь. Дай знак, что успел прочитать. : Помню. Жди. Навожу курсор на значок принудительной очистки истории. Уничтожаю этот странный диалог. Отодвигая от себя клавиатуру, не забываю погасить экран монитора полностью. Делаю рваный выход и впервые за последние пару часов поднимаюсь с компьютерного кресла, после чего устремляюсь к приоткрытой в углу комнаты форточке, попутно хватая с тумбы пачку сигарет и зажигалку. Достав одну зубами, дрожащей рукой подношу пламя к её концу, после чего прикуриваю, делая долгую, глубокую затяжку. Отбросив зажигалку обратно в сторону тумбочки, открываю форточку настежь и наконец выдыхаю плотное облако густого дыма в ночной промозглый после дневного дождя воздух. Полегчало. Ненадолго, знаю, но так я хотя бы смогу отвлечься, пока жду свою привелегированную доставку. Сигарета кончается слишком быстро. Отправив бычок во мрак с третьего этажа, быстро достаю вторую сигарету и повторяю весь этот свой ритуал. Оглядываюсь назад. 21:38. И где ж его черти носят? В средней школе у меня чередой случайных и крайне нелепых событий появилась лучшая подруга. Её звали Ханна, она училась в классе на год старше меня, любила курить траву после уроков и нюхать меф — по пятницам и выходным. А ещё она была однажды в меня влюблена. Я никогда не стремился с ней знакомиться, у меня просто не возникало ни малейших намёков на романтические чувства или хотя бы на сексуальный интерес к этой девушке. Но спустя пару недель её навязчивых недоподкатов, я решил прекратить ломаться и согласился прогулять с ней последние уроки и пройтись. Мне на самом деле нравилось с ней разговаривать. Болтать ни о чем и обо всём одновременно. Время рядом с ней шло будто бы совсем иначе. Мне было комфортно и уютно. Ханна стала моим безопасным уголком. Секретным сейф-спейсом, где мне не приходится притворяться кем-то другим. В конце той прогулки она пригласила меня к себе домой на пару часов, пока её родители не вернутся с работы. Она меня завораживала. Её голос, её мимика, её смех. Она не была идеальной. Но именно в этом хаосе недостатков я видел её невероятно чарующую красоту. Так что я согласился. Когда она поцеловала меня, я не знал, что вообще делать дальше. Мне, если честно, ничего более и не хотелось. Это было странно. Мне стало очень грустно и обидно из-за себя и своего тотального равнодушия к каждому её прикосновению. Я не знал, что сказать даже. Она была прекрасна, умна, красива, я чувствовал себя комфортно рядом с ней. Но ничего больше... Мне нравились её объятия, но не поцелуи. И даже когда она сняла с себя рубашку, оставшись в одних джинсах и бюстгальтере... Я по-прежнему оставался максимально холоден. Мне было безумно стыдно, мне хотелось сбежать, скрыться под одеялом в своей комнате и прорыдать несколько часов к ряду. Но Ханна вдруг замерла. На её лице не было ни обиды, ни злости. Она хотела что-то сказать, но всё не решалась. Думала о чём-то. Я прямо физически ощущал, как какие-то слова вертятся у неё на кончике языка. Время встало. И вдруг она улыбнулась несколько смущённо, запахнула на груди рубашку и отсела от меня на другой край кровати. — Извини, это так тупо... Я же не знала, что ты гей. Прости меня, пожалуйста... Что? Я застыл в недоумении. — Но я не... Стоп, ты правда считаешь, что мне не нравятся женщины? — А разве нравятся? — она вновь улыбнулась, попятив взгляд в пол. — Просто всё было так чудесно, пока я не начала к тебе приставать. Или я что-то сделала не так? — Нет, всё было прекрасно. — промямлил я, тоже отведя глаза в сторону. — Я тоже не понимаю, в чем дело. — Так ты... Правда не знаешь? — Что я не знаю?... — Ну ты гей. — Ханна плавно пожала плечами, боясь меня задеть, но при этом не представляя, как выразить свои мысли иначе. Я почувствовал себя так странно. То-ли стыд, то-ли даже страх... Хотелось стать ненадолго невидимым. Хотелось исчезнуть. На пару часов хотя бы. Или даже насовсем? Да, я бы в тот момент точно не отказался от шанса мгновенно стереть все следы собственного существования. И пропасть навсегда. Ханна приблизилась, осторожно меня приобняв и положив голову мне на плечо. — Это же абсолютно нормально, ты чего? Слышишь? Я тебя поддерживаю и уважаю. Да, ты мне нравился, но сейчас всё встало на свои места, так что... — девушка притянула меня к себе, обхватив ладонями мои щëки, и заглянула прямо в глаза. — Я хочу быть твоим другом, понимаешь? У меня никогда прежде не было друзей. Я не знал, как их правильно заводить. И откуда они вообще берутся. Впрочем, Ханна, по всей видимости, сама не особо знала, как это обычно происходит. Она говорила то, что чувствовала сердцем. И была со мной полностью искренней. И открытой. Это мне показалось невероятно милым. Я почувствовал в груди тепло и едва заметно улыбнулся. Мои глаза засияли. — Позволишь мне быть твоей подругой? — Буду очень рад. И я заулыбался ещё в сотни раз ярче. У Ханны была самопальная тату-машинка. Ей нравилось рисовать, в детстве она даже ходила в художественную школу. Через пару месяцев с начала нашей дружбы я вызвался стать её первым живым холстом. Всю ту ночь я провёл у неё дома — её родители были не в городе, впрочем, как и большую часть времени. У неё были ужасные отношения с отчимом, у меня были даже подозрения, что он на постоянной основе её домогался и насиловал. Но Ханна была в прекрасных отношениях со своей мамой. И потому никогда об этом не говорила ни с кем. Даже со мной. Я не лез, ведь видел, как ей это важно. Но моё сердце разбивалось вдребезги всякий раз, когда мне приходилось наблюдать новые синяки на её теле и следы от укусов и ногтей. Она скучала по маме и ненавидела оставаться дома одной. Поэтому у нас появилась своя традиция: каждый раз, что её родители уезжали, я ночевал у неё. Мы прогуливали школу днями напролёт за просмотром однообразных старых комедий по телевизору. — И что тебе набить? — пожимая плечами, спрашивала Ханна всякий раз, берясь за машинку. — Что хочешь. — я улыбался в ответ и всегда отвечал только так. — Мне понравится всё, что ты на мне нарисуешь. За первый год нашего близкого общения она покрыла небольшими рисунками сначала мои плечи, потом запястья, а там и до кистей добралась. Она быстро набиралась опыта и успешно набивала руку. Эскизов она не рисовала. Набивала то, что просто крутилось у неё в голове в тот или иной момент. Но я был в восторге от каждого её штриха. Я быстро привык к боли от иглы. И уже очень скоро начал получать полноценное удовольствие не только от результата её работы, но и от самого процесса. Когда мне исполнилось 15, Ханна уже забила татуировками мне и рёбра, и живот, и ключицы, и даже часть шеи. За пару месяцев до окончания средней школы по её просьбе я проколол ей крыло носа, чуть позже — язык. Она была вне себя от счастья. В конце весны того года она зачастила с веществами. Трава её уже почти не брала, но её глаза были постоянно красными и влажными, так что я знал, что толер её не остановил от продолжения употребления. Мефедроновые выходные превратились в полноценные марафоны. Я хотел ей помочь, пытался отговорить. Старался убедить, что она может быть счастливой и на трезвую. Однако её отчаяние и боль оказались заразными, и по итогу я тоже неслабо подсел. Мне не нравилось курить, но нравилось всё, что только можно было нюхать. Амфетамин, мефедрон, соль. У нас не было денег на что-либо более качественное, но нас вред здоровью заботил крайне мало. Да нам, если честно, на это было абсолютно плевать. Тогда мы были счастливы. Своим особенным, разрушительным счастьем. В самоуничтожении мы умудрились найти для себя покой. Ханна убедила меня рассказать родителям о своей ориентации. Религиозные фанатики это моё откровение восприняли крайне хреново. Отец бил меня до потери сознания на протяжении всей ночи. Мать безостановочно бубнила под нос идиотские молитвы, вероятно пытаясь изгнать из меня мнимого беса. Старшая сестра была тогда дома. Иногда выглядывала из своей комнаты, чтобы убедиться, что я ещё жив. Этого факта ей было, впрочем, достаточно. Мои мучения закончились к рассвету. Отец сходил в душ, после чего поспешил на работу. Мать последовала его примеру, предварительно нажравшись палëной водки из своего тайника в шкафу на кухне. Сестра ушла в школу. У неё уже скоро должен был быть выпускной. Экзамены. Весенний бал. Поступление. Всё, что угодно, способное отвлечь её от мысли о происходившем той ночью. Мы никогда не были с ней близки, но и врагом я её тоже не считал. Мы были незнакомцами, вынужденно и временно проживающими под одной крышей. Но мне всё равно было больно от того, как сильно ей, оказывается, было на меня похуй. Окончательно очнулся я уже ближе к полудню. Собрал свои немногочисленные вещи в рюкзак, натянул поверх любимого чёрного свитера бомбер. Допил водку из маминой заначки. А потом ушёл из дома и больше никогда не возвращался. Когда я пришёл к Ханне и рассказал обо всём, она улыбалась. Будто бы всю жизнь и ждала только этого момента. Я не знал, что мне дальше делать. А она была безгранично счастлива. Пока я обрабатывал ссадины на лице и осматривал россыпи багровых кровоподтëков по всему своему телу, она собирала вещи. Выйдя из ванной, я увидел, что она сидела на кровати в замешательстве. Она потерялась в собственных мыслях. Ей хотелось забрать слишком многое. И одновременно с этим желанием она прекрасно и чётко понимала, что ничто из вещей в этом доме не способно сделать её счастливой. В конечном итоге она просто переоделась в более тёплый вариант своего наряда, раскидала по карманам брюк все свои заначки с наркотой и, зажав в зубах сигарету, вышла прочь. Я проследовал за ней. В нашу новую жизнь. Своё шестнадцатилетие я отметил в полутысяче километров от дома. И это был первый и последний мой день рождения, когда я был по-настоящему счастлив. Следующие полтора года мы с Ханной жили на квартире её парня, с которым она познакомилась в интернете ещё за несколько лет до нашего побега. Его звали Тео, он был на шесть лет старше Ханны, но её вроде бы ничего не смущало, так что я, опять же, в эту сферу её жизни влезать не стал. Квартира была крохотной, но вполне уютной. В максимально ублюдском районе, но как это могло нас вообще тогда волновать? Мы редко покидали стены здания, большую часть времени проводя либо в самой квартире, либо в подъезде или на лестничной клетке последнего этажа. Нам нравился оттуда вид на утопающий в нищете и разрухе полузаброшенный квартал. Идеально дополняло атмосферу нашей тогдашней действительности. Тео был мелким барыгой и доставал для нас наркотики за номинальную плату. Он оказался весьма неплохим парнем. Странным, конечно, но всё же он не был злым. Тео был слишком тупым, чтобы быть плохим. Да и к Ханне относился всегда с максимальным уважением. Я даже ни разу не слышал, как они бы ссорились. Не думаю, что происходившееся между ними можно было назвать любовью. Их отношения казались мне такими пустыми, лишёнными всякой страсти. Слишком спокойно, слишком обыденно. Утопая в повседневной рутине... Сейчас я уже не так уверен в своём мнении об их отношениях. Может это и есть — любовь? В простом, в самом обыденном. В том, что люди просто живут вместе и не причиняют друг другу боль. Было в этом всё же что-то уникальное, комфортное. Они даже в каком-то смысле заменили мне эталонный образ семейной пары, коего я был лишён по вине своих ублюдков-родителей. — Что бы ты хотела на день рождения? — однажды в полумраке ночи спросил я у Ханны, пока мы вдвоём ждали возвращения Тео с нарко-презентами. Ханна засмущалась. И почему-то её лицо приняло даже несколько обеспокоенный и печальный вид. Тогда я не придал этому особого значения. А ведь должен был... Не так ли? В качестве подарка я разрешил ей набить татуировку у меня прямо на лице. Россыпь небольших скруглëнных ромбиков заняли место у меня на висках по обеим сторонам головы. Они напоминали мне звезды. Красивые, с острыми тончайшими уголками. А после Ханна принялась выводить курсивом от руки слова на непонятном мне языке у меня на скуле под правым глазом. — Это на итальянском. — заметив мой немой вопрос, тут же объяснила она. — Круто... А что значит? Она не ответила. Лишь продолжила накладывать нужные тени и отблески, дорабатывая тату. Она очень старалась. Провозилась с мелкими деталями куда дольше, чем обычно. Однажды она сказала мне, что мечтает выучиться профессионально на тату-мастера и открыть собственный салон. Мне эта идея казалась прекрасной. Я в неё искренне верил. Закончив, Ханна открыла бутылку дешёвого вина из пакета, и мы начали пить прямо из горла. Забавно, но я вообще не помню, о чем мы тогда всю ночь разговаривали. В какой-то момент мне, похоже, стало нехорошо, и Ханна помогла мне улечься прямо на кушетке у стены на кухне. Проснулся я уже после рассвета. Оглянувшись, заметил в коридоре брошенную куртку Тео, — он вернулся домой. Меня всё ещё немного подташнивало, так что, взяв со столика у окна пачку сигарет, быстро приоделся и вышел в подъезд. Уже было прикурил, но заметил в окно, что Ханна сидела на детской площадке во дворе на качелях. Ранним утром. И совершенно одна. Я быстро спустился по лестнице и быстрым шагом добрался до неё. Она не выглядела грустной. Скорее даже умиротворенной. И совсем немного — счастливой. Я сел на соседние от неё качели и лишь тогда уже наконец закурил. Она тоже подожгла сигарету и сделала долгую плавную затяжку. Её взгляд был рассеян куда-то в пустоту. Я не понимал, куда она смотрит. И о чем вообще сейчас думает. — А ты никогда не думал о том, где бы сейчас был, не сбеги мы тогда из дома? — внезапно нарушила звенящую эхом в ушах тишину девушка. — Я просто часто об этом размышляю. Пытаюсь понять, что бы изменилось. И был ли у меня вообще когда-либо выбор?... — Выбор есть у всех, как по мне. Она рассмеялась с оттенком непреодолимой грусти и подняла бездонные серовато-голубые глаза на меня. Уставилась прямо в упор. И перестала улыбаться, став резко невероятно серьёзной и безэмоциональной. — Нет, брат, выбор есть далеко не у всех. — она иступленно вздохнула, после чего продолжила. — Не знаю, был ли он у меня, но, уверена: у тебя он есть до сих пор. Понимаешь? У тебя всё ещё есть выбор! — Почему ты это говоришь? Что вообще случилось? Мне казалось, всё было в порядке... Она вновь не ответила, лишь как-то поморщилась, жалостливо поджав губы. И прикрыла глаза. Она протянула свободную от сигареты руку и коснулась моего плеча. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — вновь перевела в сторону тему Ханна. Потом вновь уставилась на меня, её голос едва различимо дрогнул. — По-настоящему люблю, помнишь? — Я знаю. Мне так хотелось её в тот момент обнять. Но что-то мне не позволило этого сделать. Я вообще ни черта не сделал. Почему? Откуда взялся этот спазм или своеобразный выборочный паралич? Я смог лишь сказать: — Я тоже тебя люблю, Ханна. — Спасибо. — едва заметно улыбнувшись, она мотнула головой в сторону, как бы намекая, чтобы я позволил ей побыть одной. Это нормально, она часто так делала. И всегда потом сама возвращалась. Я уважал её право побыть в одиночестве. Хотя бы на какое-то незначительно короткое время. Я кивнул и, затоптав окурок, поднялся и поплëлся в сторону подъезда. — А и слушай!... — вдруг окликнула меня девушка. Я замер, мгновенно обернувшись. И она снова заулыбалась. — Фраза на твоей щеке... В ней нет никакого смысла, но переводится, как: "ищи меня в петле". Просто крутилось что-то такое в голове, не знаю... Я улыбнулся ей в ответ, плавно кивнув головой. Натянул на голову капюшон толстовки и, ускорившись, побежал домой. Я замëрз. Поднялся на нужный этаж, ввалился в квартиру и, укутавшись в одеяле на своей скрипучей кушетке, почти сразу отрубился. Примерно через час после этого нашего разговора Ханны не стало. Она забралась на крышу местной заброшки и спрыгнула. Мгновенная смерть. Местные жители, по их словам, даже слышали характерный хлопок, с которым тело Ханны достигло земли, и её череп треснул по всем возможным швам от силы удара. Как я узнал позже от Тео, к моменту смерти Ханна уже долго и плотно сидела на метадоне. Вот только как я мог этого не заметить? Или просто отказался замечать? Тело Ханны кремировали. Тео оставил мне в свободное пользование квартиру, а сам уехал из города, отправившись на нашу с Ханной малую родину. Именно там он собирался развеять её прах. Перед тем, как уехать навсегда, Тео познакомил меня с парой своих коллег по наркобизнесу. С ними я и начал осваивать навыки программирования. У меня неплохо получалось, так что за каждый мелкий заказной взлом они снабжали меня мефом. Постепенно я добился неслабой популярности в подобных кругах. Заказов стало в разы больше, я начал зарабатывать свои первые деньги. Поднакопив круглую сумму, я наконец-то сумел съехать с этой квартиры в крохотную студию на окраине местного делового центра. Закупил оборудование. Начал изучать "железо" и искать возможности улучшения характеристик компьютера. Закрывшись в этом своём мире за десятком железных дверей и под непроницаемым свинцовым куполом, я и не заметил, как со смерти Ханны прошло почти десять лет. Пару дней назад из новостей случайно узнал о серии жестоких убийств, прошедшей в моём родном городе. Местные полицейские обвинили и повязали мужа моей сестры. И вот я оказался здесь — в городке, в который обещал больше никогда не возвращаться. Сестра не знала о моём приезде. Не знала и о том, что я собираюсь помочь отцу её детей. Именно так я всё и планировал. О моём временном возвращении знает только Тео, ведь мне для нормального функционирования критически необходимы вещества. Я уеду, как только придавлю полицейских, и муж сестры окажется на свободе. Больше меня ничего здесь не способно удержать. Ханны давно уже нет в живых. И, кажется, моя жизнь прекратилась одновременно с её. С её смертью была безвозвратно утеряна огромная часть меня — та самая, что и определяла меня, как личность. Но всё в прошлом. Закончив работу, я просто исчезну. И продолжу жить, как жил все эти последние десять лет. Без мыслей. Без чувств. Без воспоминаний. Да, так определённо для меня будет лучше. Из размышлений меня выдернул осторожный стук в дверь. Тео пришёл. Ну наконец-то! — Там открыто, заходи. — притушивая недокуренную сигарету в самодельное подобие пепельницы, прикрикнул я. Тонкая деревянная иллюзия двери с омерзительным скрипом приоткрылась всего на пару мгновений, и тень, лишь издали напоминавшая образ человека, проскользнула внутрь. Тео, не снимая ни обуви, ни верхней одежды, подошёл ко мне и протянул руку, в которой меж пальцев был зажат небольшой свëрток синей изоленты. Пожав ему руку, я ловко забрал этот подарочек и сунул себе в передний карман толстовки. "Кофе" означал амфетамин. "Корица" — мефедрон, с примесью солей. — Слушай, у меня сейчас с деньгами напряженка, — робко начал вдруг Тео, потупив взгляд, — Старшая в этом году в школу идёт, все доходы утекают, сам понимаешь... А у моей женщины скоро день рождения, я даже не знаю, что буду дарить, ведь денег свободных вообще нет. Да и младший в прошлом месяце нехило разболелся, лекарства оплачивал уже с последней заначки... Точно. Через три с небольшим года со смерти Ханны Тео женился на какой-то придурковатой, но весьма смазливой барменше с окраин. Спустя пару месяцев с заключения брака, у них родилась дочь. Девочке едва успело стукнуть два года, как на свет появился второй ребёнок — мальчик. Недоношенный, с кучей врождённых дефектов, младенец. Он не должен был прожить и месяца, но Тео вложил в его лечение все заработанные с наркоты деньги, и свершилось чудо. Малыш пошёл на поправку. Судя по многочисленным счетам от тренеров, массажистов и дефектологов, рос он крайне слабым ребёнком. На само поддержание в нём жизни ежегодно уходило целое состояние. Короче жена не выдержала этого всего, особенно послеродовая депрессия её прижала нехило, так что она подала на развод и уехала к родителям. Тео её не искал. Мог попросить меня, к тому же, я и так за ней постоянно следил. Но он не стал. А потом даже я о ней и забыл. Вобщем новоиспечённый папаша остался с двумя детьми на руках в полном одиночестве, пока около года назад не познакомился с ещё какой-то странноватой особой. Они очень быстро съехались и начали совместную жизнь. Тео смог полноценно вернуться к работе, а она сидела безвылазно с его детьми дома. Эта женщина не проработала ни дня с момента их знакомства. Но Тео вроде не был несчастен, да и помощь с детьми ему была объективно и критически необходима. — Сам знаешь, я в долг никогда денег просить не стану. Так что просто купи у меня ещё кое-что, тут с последней партии осталась зипка вот одна... — Да, без проблем. — перебив его, вбросил я. — А что это вообще? Тео по-доброму искренне улыбнулся, а потом, приосанившись даже как-то, вытащил из внутреннего кармана куртки зиплок с сероватым порошком. — Фентанил, бро. Черт. На что я блять подписался? Ладно, плевать — допустим. Я вытащил из кармана бумажник и отдал Тео практически всю наличку, что там была. Ненавижу наличку. Но иногда всё же приходится пользоваться и реальными деньгами. Спрятав купюры в джинсы, Тео отдал мне этот грёбаный пакетик. А после, кивнув, пожал снова мне руку и поспешил удалиться. Закрыв за ним дверь, я снова сел у окна и закурил. Время: 23:14. Ну ничего себе. И как я не заметил, что столько времени прошло? Ладно, не важно. Программа наверняка уже закончился перебор архивов. Спрятав зиплок с фентанилом в нижний ящик ближайшей тумбы, я принялся разворачивать изоленту. По виду и объëму различил два пакетика. Высыпал достаточно много из зипки с мефом в ямку на внешней стороне кисти и, зажав одну ноздрю, другой вдохнул разом всё, что было на руке. То же повторил и для второй ноздри. Снова закурил. Почувствовав отдалённый эффект, открыл пакетик с амфетамином и проделал ту же самую процедуру. Спать больше не хотелось. Ну вот и славно. Теперь я был снова в ресурсе для продолжения работы. Докурив эту несчастную сигарету, сел обратно за компьютерный стол. Проверка завершена. Найденных совпадений: 7622... Да, люди никогда не разочаровывают меня. Ведь я верю лишь в силу влияния их внутренних демонов. Мои ожидания всегда оправдываются. Ведь моё вероисповедание — в самой концепции человеческого порока.