Кто мы друг для друга?

Медитация — самосозерцание для достижения внутренней сосредоточенности, единение с собой, процесс погружения и отключения всех чувств, благодаря которому ты обретаешь внутреннюю гармонию и душевный покой. Что может быть лучше, чем провести пару часов в тишине, наедине с собой, где из звуков у тебя будет лишь шелест листьев, посаженного тобой дуба, тихий шёпот травы и шум от собственного размеренного дыхания, где твоя грудная клетка медленно поднимается вверх и так же медленно опускается вниз, сердце размеренно стучит в груди, а происходящее вокруг тебя перестаёт хоть как-то беспокоить? Лололошке кажется, что нет, точнее он не нашёл пока более действенный способ успокоиться и отпустить все свои мысли. Драки для него лишь панацея, то что помогает убрать лишь сильную, захлёстывающую, словно огромная волна, ярость и злость на происходящее вокруг, пока в крови бурлит адреналин, заставляющий голову опустеть лишь из-за чувства опасности и рефлекса «бей или беги». Однако злость и адреналин проходили, мысли возвращались, а о невидимые скалы души разбивалась на тысячи искр и фейерверков тревога с вопросами о том, зачем он здесь, для чего и где искать Джона. На последнее со временем он не хотел знать ответ, но судьба и сам Джон решили иначе. Лололошку часто поражало и поражает, почему Джон так неожиданно появляется и так же стремительно уходит, оставив после себя лишь больше вопросов, чем ответов, ибо предпочитает лишь задавать ему новые, из-за чего под конец, этого кажется одностороннего диалога, голова начинает жалобно ныть и стонать от боли, так как на неё вновь и вновь высыпают большое количество информации с едкой ухмылкой и словами о том, что ему следует найти ответы самому, лишь приложить усилие для достижение цели. Именно после этого Лололошку переполняла злость, которая своими языками пламени доставала до горла, обжигая его изнутри, а после исчезновения Джона в россыпи искр идти выплёскивать пар на монстрах. Но легче не становилось, точнее становилось, но ненадолго, после чего эти чувства становились лишь острее, ещё более горькими, обжигающими, словно острый перец, и болезненными. И чем чаще лицо и упоминание Джона проскальзывало в его размеренной и обыденной жизни, тем сложнее было совладать с этой болью, которая оседала на сердце и душе противным чёрным склизким остатком по запаху, напоминающему плесень, гарь и гнилое мясо, из-за чего к горлу каждый раз подкатывал горько-кислый ком от попыток мозга в полной мере воссоздать этот запах. И тогда Лололошка обратился к своим воспоминаниям и памяти, которая всё ещё напоминает решето, но ситуация при этом намного лучше чем раньше, поэтому ему удалось вспомнить про медитацию. Пусть и копаться в своей голове было сравнимо с переворачиванием библиотеки, где он нещадно кидал все книги на пол, не найдя нужную для него информацию. Однако Лололошке удалось в конце концов это сделать, что затмило прошлые тщетные попытки и злость на эти старания впустую. Только вот даже такое прекрасное мероприятие и занятие, после которого внутри него будто что-то ярко загоралось, словно звезда Сириус, отдавалось в груди приятным теплом, а в воздухе заставляло уловить совсем тонкие запахи ромашки, мака и васильков, удалось омрачить Джону. Лололошка даже не знает, зачем положил свою руку на его плечо, когда тот в очередной раз собирался исчезнуть, зачем вообще предложил ему данное мероприятие провести совместно, ссылаясь на то, что так будет интереснее. А Джон по непонятным для Лололошки причинам согласился. В любом случае его за эту оплошность судьба уже наказала — и он успел тридцать три раза пожалеть о том, что предложил именно медитацию и сорок два раза о том, что остановил Джона, позвав с собой, ибо тот вечно ёрзал, двигался и приставал к нему. Лололошка просто не понимает, откуда в Джоне столько энергии, которой, при желании, можно подзарядить полноценную электростанцию и список тем для разговора, уходящий, наверное, в бесконечность. В эти минуты Лололошка в полной мере понимает Невера и его вечное недовольство по поводу того, что к нему лезут, вечно норовят заговорить и в принципе отвлекают от сна. Сейчас Лололошка бы отдал всё что угодно за минуту тишины, лишь бы не слышать надоедливый голос собеседника, от которого пахнет апельсинами, грейпфрутом, корицей и кажется бенгальскими огнями. Однако при этом что-то внутри тянулось к нему, заставляло сердце стучать сильнее, дыхание срываться стремительно вниз, будто со скалы, а на кончике отдавать чем-то странным, пряно-сладким вкусом. Возможно этим внезапным порывам предшествует желание придушить Джона, сомкнуть руки на его горле, пережав сонную артерию и трахею, дабы из его горла могли вырваться лишь жалобные хрипы, сипение и жалобное кряхтение, лишь бы тот перестал улыбаться и будто издеваясь над ним. Однако похоже такой исход ему будет сниться только в самых сладких и глубоких снах, ибо Джон начинает его дёргать за плечо, явно желая получить внимание и в очередной раз засомневаться, что тот человек, а не кот. Хотя Лололошка должен признать, что коты в разы приятнее, ибо те мурчат, дают себя погладить, ложатся рядом и в принципе заставляют настроение подняться. А единственно, что от них досталось Джону, так это желание нагадить в душу и стремительно скрыться, дабы не получить ответ в виде удара по лицу. Только сейчас видимо его инстинкт самосохранения выдаёт сбой, и он продолжает к нему лезть, пока Лололошка не открывает глаза и злобно спрашивает: — Да что тебе нужно?! Джон же явно довольный тем, что удалось привлечь чужое внимание широко улыбается и, делая колесо, жалобно протягивает: — Мне скуууучно! Лололошка же смотрит на него, пытаясь понять эта очередная крайне несмешная шутка или издевательство над ним. Однако сквозь мутные чёрные стёкла оранжевых очков мало что удаётся разглядеть, поэтому приходится в очередной раз вздохнуть и выдохнуть, чтобы не сорваться, но очередное прикосновение к своему плечу заставляет с силой стиснуть зубы, а по телу пройти мурашки. Джона же чужая реакция забавляет и заставляет про себя звонко смеяться. Ему нравится то, что на него реагируют и обращают внимание, как злятся, так и норовят вцепиться в глотку и перегрызть её, пустив вязкую тёмно-бордовую венозную кровь. Одни только мысли об этом заставляют прокатиться мурашки по спине от удовольствия и того, сколько ещё колкостей у него крутиться на языке. Джон не мог со временем не понять, что его тянет к Лололошке, что ему хочется, чтобы тот слушал и раздражался, как можно, чаще, хочется вдыхать запах черники и мяты со льдом, как минимум вечность. Джон считал, да и считает любовь глупостью, лишь идеальным химическим веществом с большим количеством гормонов, которые бьют в голову с такой силой, что заставляют даже таких, как он, медленно сходить с ума и совершать необдуманные поступки. Однако в отличие от обычных людей Джон не может признать, что слаб перед этими чувствами, с которыми играет, задевает их струны и делает себе больно. Эти чувства просто закапываются, не проговариваются даже шёпотом, дабы они не выбрались и не смогли полноценно влиять на него. Хотя эта борьба бессмысленна и заранее предрешена, поэтому то, что эти чувства рухнут на него, словно бетонная плита, сломав при этом все кости, выбив весь кислород и заставив перед глазами потемнеть, лишь вопрос времени. — Ты издеваешься?! Я тебя здесь не держу, хочешь иди, хочешь оставайся, только заткнись! — сквозь зубы шипит Лололошка, вскоре успокаиваясь и закрывая глаза. — Почему тебе так надо со мной говорить? — Ну, знаешь ли, пока из разумных существ тут есть только общипанный ворон, ты и багрянник. А из всех троих только ты способен поддерживать диалог с таким гением, как я! — говорит Джон, откидывая пряди волос назад, заставляя очки блеснуть, а Лололошку закатить глаза. — Только не начинай разговор о том, какой ты умный, и что без тебя я ничего не добился бы. — А разве это не так? Вероятность того, что ты встретишь такого гения, как я, равна нуль целых три десятых к миллиону! — говорит Джон, начиная ходить из стороны в сторону, из-за чего перед глазами Лололошки уже начинает рябить. — Тебя учили такому прекрасному сценическому приёму, как органичное молчание? — спрашивает Лололошка, вскинув бровь вверх, а затем продолжает: — Нет? Так поучись ему: весьма полезный! — Какой ты жестокий! — говорит Джон, наигранно приложив руку к лицу, но видя, что на него не смотрят, недовольно садится на своё место и несколько минут сидит спокойно. Вскоре Джону надоедает сидеть, поэтому он встаёт со своего места и, наклонив голову влево, словно котёнок, который увидел в руках хозяина что-то вкусное, внимательно следит за Лололошкой. Он смотрит, как чужие ресницы под очками чуть подрагивают, как лицо разглаживается, заставляя какие-либо намёки на злость окончательно исчезнуть, смотрит, как медленно ходит чужая грудная клетка и как мягкие кудри чуть покачиваются. Джон даже позволяет себе на несколько секунд просто остановиться и просто стоять, наслаждаясь этой картиной, что заставляет Лололошку скривить губы и зажмурить с силой глаза, из-за слишком пристального взгляда, который пробирается прямо в душу, облизывает её, пробует на вкус и заставляет покрыться противной вязкой слюной, которая оседает внутри в виде такой же чёрной слизи, что и до этого. Джон же расставляет руки в разные стороны и падает на Лололошку, из-за чего парень давиться воздухом от такой наглости и грубо пихает Джона в сторону ногой, пачкая белый халат. — Ты хоть знаешь, как сложно здесь отстирать вещи?! — недовольно говорит Джон, пытаясь отряхнуть с халата грязь. — Мне плевать. Ты меня затащил неизвестно куда! Неизвестно зачем! Отказываешься отвечать на мои вопросы! Вечно играешь со мной в свои глупые игры, где под конец убегаешь! Мне это надоело! Лололошка злобно оскалился, всё что копилось на протяжении последнего месяца переливает через край, а сам бокал в котором вся злость до этого копилась лопается и разлетается на тысячу осколков, которые больно впиваются в кожу. Нервы не выдержали давления то ли от очередной колкости в свою сторону от Джона, то ли от очередного ребячества, то ли от усталости. В глазах его танцуют языки пламени, которые перерастают в самый настоящий пожар, который достаёт даже до Джона, обжигая подушечки пальцев, заставляя беззащитно поднять руки вверх и сделать шаг назад. — Воу, красотка, остынь. Я ведь не хотел тебя задеть, — резко осипшим голосом говорит Джон, пытаясь откашляться. — Обидеть?! Нет я не обижаюсь, я просто взбешён! Я не умею обижаться, я же все ваши косяки могу просить. Я самый добрый! Самый стойкий! Самый лучший! Лололошка тыкает пальцем в грудь Джона, пока тот боязливо отходит назад, чуть ли не падая в пропасть и белое ничто. Мироходец хватает его за воротник халата, чуть наклоняясь вперёд, мечтая придушить его здесь и сейчас, навеки стерев эту ехидную ухмылку с его лица, и заставить этот хитрый оранжевый блеск погаснуть. Плевать, что без него он возможно не выберется, плевать на то, что не откроет для себя чарующие сознание тайны, плевать что не спасёт целую мультивселенную от паразитов. Сейчас все его мысли занимает лишь желание отомстить за все издевательства и наконец показать, что с ним не стоит шутить. Его зрачки сужаются и кажется подрагивают. Глаза покраснели из-за лопнувших капилляров, а тело бьёт мелкая дрожь от переполняющих его эмоций, которые так и хочется выплеснуть наружу и обрушить на чужое тело. — Тебе наверное сейчас страшно, не так ли? Вот примерно так я себя чувствовал после того, когда мне переломали кости в ногах, пока ты ушёл куда-то по своим «важным» делам, бросив меня одного! Когда ты меня бросил буквально в потолок, заставив пробить его спиной! И самое то главное неизвестность! Ведь ты ничего не объясняешь! Только и делаешь, что корчишь из себя умного, используя много заумных слов место простых словосочетаний! А кто ты без них? Правильно! НИКТО! — злобно кричит Лололошка, встряхивая головой, из-за чего очки чуть не падают с головы. Руки Лололошки с силой встряхивают Джона, из-за чего тот, нервно улыбаясь, смотрит в бездну. Смерть холодит его спину, кожа бледнеет, по ней проходит толпа мурашек, будто тело окатили холодной водой, но Джон продолжает держать себя в руках, широко улыбаясь. Узел на шарфе слабеет — и он медленно летит вниз, пока с каштановыми волосами играет ветер. Ярко-оранжевых глаза боязливо бегают от одной черты лица до другой, пытаясь за что-то зацепиться, чтобы спасти себя от грандиозного падения в пропасть. Однако Лололошка тяжело выдыхает, внутренне успокаивая себя и заливая злость водой, которая представляет собой внутренний контроль, ибо каким бы Джон моральным уродом не был сейчас для него смерть — явно не лучшее решение его проблемы, и ему не станет легче, если вдруг тот исчезнет, поэтому он окидывает его гневным взглядом, после чего опускает очки вниз и буквально кидает Джона на землю. Джон же озадаченно хлопает глазами, смотря, как Лололошка вновь садится в позу лотоса и как ни в чём не бывало начинает медитировать. Будто не было ни криков, ни молчаливых угроз его сбросить вниз и убить, будто не было ничего. Лишь его воображение, кошмар, галлюцинация, но при этом до ужаса реальная, однако отсутствующий на шее шарф заставляет понять, что это всё не игра воображения и реальность. Они сидят в тишине. Не могут даже сказать что-то друг другу. Джон из-за своей горделивости и уверенности в том, что именно он тут главная жертва, а Лололошка из-за уверенности в том, что именно в этой ситуации именно он прав, поэтому продолжает медитировать, раз Джон наконец затих и ведёт себя покладисто. Однако через десять минут спокойствию приходит конец — и Джон вновь начинает тыкать ему пальцем в плечо, ходить из стороны в сторону и кувыркаться, создавая лишний шум. — Для человека, который просидел двадцать семь часов, следя за каплей, ты слишком беспокойный, не думаешь? — спрашивает Лололошка, приоткрывая один глаз, дабы в очередной раз убедиться, что собеседник не сидит спокойно на одном месте. — Так это было для науки! А это просто пустая трата моего драгоценного времени! Кому нужна медитация? Я и так прекрасно владею своим разумом, — отвечает Джон, становясь на руки, из-за чего мир играет новыми красками, а в голову приходит сомнительная идея, как проучить Лололошку. Джон резко валит парня на землю, сжимая его запястья и широко улыбается, когда чужие щёки вспыхивают пунцовым, а сам Лололошка пытается вырваться из ловушки. — Отпусти меня, придурок! — кричит Лололошка, тщетно пытаясь ударить Джона. — Успокойся, красотка, ты и так в весьма невыгодном положении, — говорит Джон, усмехаясь. Щёки Лололошки вспыхивают ярче то ли от осознания ситуации и в какой они позе, то ли от злости, то ли от смущения, то ли от всего разом. Однако на секунду он всё же зависает и смотрит в одну точку, хлопая глазами, что даёт возможность Джону коснуться его губ. Лололошка уже окончательно потерялся во всей ситуации. Всё его мысли рассыпаются на части, когда его требовательно прижимают к себе, жестоко кусая до крови, из-за чего приятный поцелуй со вкусом апельсина и мяты начинают отдавать привкусом металла и жгучего яда, такого же, каким они и наполнены по отношению друг к другу. Они отравляют друг друга, отдаваясь этой секундной неправильности происходящего. Даже поцелуй доказывает, что их отношения были бы неправильны, то что слово «счастье» никогда бы не было синонимом к ним. Они друг для друга — запретный яд, в плохом смысле, эти отношения не привели бы ни к чему хорошему. Однако здесь, в этом сонном измерении и древнем мире все границы стираются, становятся еле заметными, а слово «неправильно» теряется и тонет на подступах к их сознанию. Пока они ни отстраняются друг от друга, заставляя тонкую нить слюны перемешанную с кровью порваться и рассыпаться на маленькие бусины, упав на траву и подбородок. — Должен признать, что ты неплохо целуешься, — говорит Джон, вставая со своего места и вытирая тыльной стороной ладони кровь, подходит к кристаллу и говорит, подняв руку вверх: — Бывай! — Стой! — кричит Лололошка, протягивая руку вперёд, но хватает пальцами лишь тёплый воздух. И вот Джон оставил его одного снова. В растерянности. С болью в груди. И множеством вопросов о том, кем они являются друг для друга.