Все ночи, полные огня...

Нанятый в столице извозчик, чуть полноватый мужчина лет сорока в черной шляпе, открыл мне дверцу остановившегося экипажа, запряженного парой гнедых лошадей, и, поддерживая юбки руками в перчатках из светлой тонкой мягкой кожи, я ступила на каменную мостовую под мелкую противную морось с низкого пасмурного серого неба. Велев вознице подождать, ибо после я отправлюсь в имение Долгоруких, где меня уже ждет Михаил, я перевела взгляд на четырехэтажное здание из желтого кирпича уездной тюрьмы в Двугорском с небольшими зарешеченными окнами. Ранее, когда я бывала в уезде с покойным Иваном Ивановичем, мы не раз проходили по тротуару мимо здания каземата, а вот внутри мне бывать доселе не приходилось. Но всё когда-то происходит в жизни в первый раз… Глубоко вдохнув еще прохладный сырой апрельский воздух и медленно выдохнув в попытке успокоиться и прийти в более-менее нормальное эмоциональное состояние, я решительно направилась прямо к входу в тюремное здание. Отпросившись в Зимнем у Её Величества на несколько дней и выехав из Петербурга утром, я планировала быть в Двугорском еще днем, но проливной дождь прошлой ночью сильно размыл дороги, превратив их в вязкое болото, и потому в уезде я оказалась лишь к вечеру. На улице уже начинало темнеть, сгустились весенние сумерки, а прохожие под зонтами стремились поскорее укрыться от непогоды в теплых домах. Внеся мои имя и фамилию в какую-то толстую тетрадь, где, видимо, фиксировали всех посетителей, приходящих к заключенным, к моей радости меня без проблем пустили к Владимиру. Вместе с одним из охранников мы поднялись по лестнице на нужный этаж, а другой, сидящий на этом самом этаже за простым деревянным столом, услышав от своего коллеги, что я к барону Корфу, поднялся на ноги, достал из кармана зеленого мундира тяжелую связку с ключами от тюремных камер и стал искать необходимый. Подведя меня к одной из множества запертых дверей с маленькими закрытыми оконцами вдоль длинного коридора, он вставил ключ в замочную скважину, а мне вдруг вспомнился сонет неведомого автора, сохранившийся в русской поэзии и «ушедший» в народ. Так вот она, Таганская тюрьма, Отверженных угрюмая обитель! Кто, кто воздвиг тебя? Живой строитель? Иль породила ненависть и тьма? Ты мучила глашатаев ума, Которых гнал трусливенький правитель, Бандит и вор излюбленный твой житель, И ты воспитываешь их сама! И запертые в каменный конверт Устраивают праздничный концерт… Но страшен мне осенними ночами Веселый гроб с живыми мертвецами… Неизвестный автор, явно не слишком жалующий Царя, называя того «трусливеньким правителем», написал эти строки про Московскую губернскую уголовную тюрьму, построенную в 1804 году по указу Императора Александра Первого, находящуюся на окраине Москвы на улице Малые Каменщики в непосредственной близости от Новоспасского монастыря недалеко от Таганской площади, от которой и получила свое название Таганская тюрьма или просто «Таганка». Но ведь эти откровенно горькие строки можно отнести не только к «Таганке», «гробу с живыми мертвецами», но и к любому другому каземату, серые стены мрачной уездной тюрьмы в Двугорском буквально источали душевные страдания людей, кои находились здесь ранее и сейчас, давили на грудь, и мне словно даже не хватало воздуха. Невысокий охранник лет сорока пяти открыл передо мной тяжелую деревянную дверь тюремной камеры, я сделала пару шагов вперед, вошла внутрь и встретилась с удивленным взглядом серых глаз барона цвета пасмурного осеннего неба с проседью, услышав за своей спиной хлопок закрывшейся двери и поворот ключа в замке. Впрочем, мимолетное удивление в очах мужчины быстро сменилось холодным безучастным равнодушием, он сидел на узкой койке, накинув на плечи свой черный сюртук и опершись спиной на серую обшарпанную стену, шелковый платок отсутствовал на его шее, а пара верхних пуговиц белой рубашки были расстегнуты. На простом деревянном столе горела одинокая свеча, слабо рассеивая вечернюю мглу, а рядом стояла почти нетронутая тарелка каши, выглядящая крайне неаппетитно, и наполовину пустой стакан с блеклым мутным чаем. - Что вы здесь забыли, сударыня?.. Неужели новоявленная княжна Долгорукая заскучала во Дворце, и ей захотелось острых ощущений?.. – с нескрываемой мрачной иронией в холодном низком голосе первым прервал тяжелую напряженную тишину Владимир. Он закинул ногу на ногу, переплел свои красивые длинные пальцы несостоявшегося пианиста с тяжелым фамильным золотым перстнем с бриллиантом на среднем на коленях и чуть запрокинул голову назад, затылком касаясь стены. Значит, барон уже знает о недавно выяснившейся правде про моих кровных родителей, князе Петре Михайловиче Долгоруком, пожелавшем официально признать меня своей дочерью, и его бывшей крепостной любовнице Марфе, наверняка, Миша рассказал. Полина, уже примеряющая на себя княжеский титул вместе с шелками и драгоценностями, страшно огорчилась такому повороту событий и махнула в Петербург покорять Императорскую сцену. Чего-чего, а настойчивости ей точно не занимать… - Я приехала на свадьбу Михаила и Лизаветы Петровны, они меня пригласили… - словно оправдываясь, негромко откликнулась я, несколько нервно стягивая с рук перчатки, дабы хоть чем-то себя занять. Было совершенно ясно, что Володя абсолютно не рад меня видеть и не считает нужным этого скрывать. - Насколько я знаю, венчают в храме, а не в тюрьме… Так что вы ошиблись адресом, сударыня… - также мрачно усмехнувшись уголком красиво очерченных губ, с холодной иронией произнес мужчина, переводя свой прохладный пепельно-серый взор с меня на противоположную от себя стену, тем самым безмолвно давая понять, что наш разговор закончен. - Я хотела тебя увидеть… Ты ничего не ел?.. – кивнув в сторону стола, тихо выдохнула я, искренне беспокоясь за любимого человека, хоть он в данный момент и не был расположен к общению со мной от слова «совсем», и у него на то есть вполне объективные причины. Разрыв помолвки и возврат кольца были моей ошибкой, в тот злополучный день я испугалась гнева Владимира, обращенного на князя Долгорукого, его непримиримости, нежелания прощать, побоялась, что та же тёмная ярость может однажды обрушиться на меня, и ушла. За прошедший же месяц в столице я в полной мере осознала, что люблю барона Корфа любым, и спокойным, и гневающимся, и никакого вреда он мне никогда не причинит, поняла, что не смогу его забыть и более того не хочу забывать, Володя снился мне ночами, моя душа рвалась к нему. А когда я узнала от Миши, что Владимира арестовали за убийство Андрея Долгорукого, которое было несчастным случаем, то просто не смогла оставаться в Петербурге и, воспользовавшись приглашением на свадьбу Михаила и Лизаветы Петровны, отпросилась у Императрицы и приехала в Двугорское. - Увидели, а теперь уходите… И здесь вам, сударыня, тюрьма, а не ресторации, тут дурно кормят, заварки и той жалеют… Будьте так добры, оставьте меня одного, на каторге в Сибири у меня и такой привилегии, как одиночество, не будет… - не глядя на меня, по-прежнему мрачно изрек мужчина, но уже без прошлой иронии, а с проскользнувшей в низком бархатистом баритоне моральной усталостью, следом прикрывая веки. Сейчас между нами была та самая непреодолимая каменная стена, в чем я упрекала его ранее, он обращался ко мне на «Вы», как к посторонней, безлико называя «сударыней», говорят, «Будь, и оно сбывается», вот и исполнилось, и теперь все мои слова разбивались ледяными осколками об эту стену. Мой любимый однозначно меня прогонял, вот только я не имела душевных сил уйти, и впервые мне было плевать на гордость, в любви от нее нет никакого прока, всё, чего я желала в эти минуты, это помириться с Володей, вернуть наши отношения… - Владимир… - бросив снятые с рук перчатки на табурет около стола, я присела на корточки около барона и накрыла его горячие руки своими прохладными кистями, мне, мерзлячке, в тюремной камере было холодно даже в бежевом кашемировом пальто в пол поверх шелкового нежно-розового платья. - Что тебе от меня нужно, Анна?.. – мой тихий шепот словно эхом отозвался от тюремных стен, а пальцы мужчины едва заметно дрогнули от моего прикосновения, он открыл свои серые глаза цвета расплавленного серебра, в вечерних сумерках кажущиеся совсем темными, и устало взглянул на меня, впервые за этот вечер назвав по имени и обратившись на «Ты». И я увидела в глубине его очей тот же пылающий огонь тоски, порожденный разлукой, что каждую ночь сжигает изнутри меня саму, душевную боль и бесконечную любовь ко мне, холодная ироничность Владимира лишь одна из многочисленных «масок», долженствующих скрыть истинные эмоции, но я слишком хорошо знаю любимого человека. - Я люблю тебя… Прости меня… - тихо выдохнула я, склонилась и нежно поцеловала горячие руки барона прохладными губами, своим уходом я причинила ему сильнейшую душевную боль, предала нашу любовь, и мне было совершенно не зазорно попросить прощение у безмерно дорогого мне человека. - Какое теперь имеет значение, прощу я или нет?.. Меня отправят на каторгу в Сибирь за убийство Андрея, а твой дражайший папенька Петр Михайлович, так рьяно радеющий о добром имени семьи, наверняка в скором времени подберет тебе достойного жениха… Выходи замуж, рожай от мужа детей и будь счастлива… И если бы ты любила меня, то не ушла бы так просто из-за малейшего недопонимания… Зачем мне женщина, которая так легко меня оставила?.. – устало прозвучали в ответ негромкие горькие слова Владимира, пропитанные разочарованием, он мягко вытянул свои руки из-под моих, поднялся на ноги и отошел к небольшому зарешеченному окну у потолка, повернувшись ко мне спиной. За окошком с пасмурного неба, утопающего в тяжелых свинцовых тучах, на землю падала бесконечная морось, мой поступок разочаровал моего любимого, и он имел полное право на эти эмоции. - Для меня это имеет определяющее значение… Да, я совершила ошибку и раскаиваюсь в своем необдуманном поступке, но неужели ты теперь никогда не простишь меня?.. И я не выйду замуж за того достойного жениха, которого выберет для меня Петр Михайлович, я не выйду замуж ни за кого, я хочу быть лишь с тобой… Только с тобой, Володя, слышишь… Мне больше никто не нужен… Я люблю лишь тебя одного… Михаил верит в твою невиновность и обязательно докажет, что смерть Андрея – несчастный случай, а ты ни в чем не виноват… - поднявшись следом в полный рост, я подошла к высокому статному красивому темноволосому мужчине, моему любимому мужчине, со спины обняла его за плечи и прижалась щекой, чувствуя живое тепло, исходящее от его сильного тела. - Я прощаю, Аня, прощаю… Разве я могу тебя не простить?.. Только что теперь толку с того?.. Или ты собираешься ехать со мной в Сибирь?.. Твой драгоценный папенька никогда тебе этого не позволит… Да, и я сам не допущу… Я не хочу, чтобы ты губила свою жизнь из-за меня… Или будешь меня ждать с каторги неизвестно сколько лет?.. Не надо, не жди, не ломай свою жизнь, живи без меня… Миша верит в мою невиновность, я знаю, только вот ни исправник, ни Долгорукие не верят… Пистолет выстрелил, Андрей умер, и нет никаких свидетелей… Мои слова о случайности для всех пустой звук… Чёрт меня дернул в тот день поехать к Долгоруким… - грустно усмехнувшись в конце, наверное, спустя целую вечность, заговорил барон, продолжая, не шевелясь, стоять ко мне спиной, но не скидывая моих рук со своих плеч и не отталкивая меня. - Ты не понимаешь, Володя, ты и есть моя жизнь… Ни место учительницы музыки детей Императора в Зимнем, ни одобрение Петра Михайловича не имеют для меня никакого значения, я и спрашивать разрешения у князя не собираюсь… Если уездный судья сочтет тебя виновным и сошлет в Сибирь, я поеду с тобой, я не желаю годами жить в одиночестве и ждать тебя… Я хочу быть рядом с тобой, неважно где… - тихо промолвила я и закрыла глаза, чувствуя подступающие невольные слезы. Мой любимый ни в чем не виноват, и это будет ужасно несправедливо, если его отправят на каторгу за убийство, которого он не совершал. - Нет, Аня, нет, не пори горячку… В холодной Сибири тебе делать нечего, там ужасные условия жизни, точно не для изнеженных барышень, поэтому ты никуда не поедешь, я тебе не позволю… - с твердой уверенностью принятого решения в мягком низком тембре барон плавно повернулся и заключил меня в свои жаркие бережные объятия. Я же расслабленно положила голову на его широкую грудь, следом чувствуя нежный поцелуй в макушку и просто растворяясь в ласке любимого человека. - Я не смогу без тебя… - прошептала я с закрытыми глазами, и до меня сверху донеслись негромкие слова мужчины, «Сможешь… Сможешь… Так нужно… Ты должна жить дальше, любимая моя… На мне не сошелся клином белый свет…». - Тогда я буду ждать тебя, Володя, слышишь, столько, сколько нужно… Я вернусь ко Двору к своим обязанностям учительницы музыки, и ни Петр Михайлович, никто другой не сможет заставить меня выйти замуж за нелюбимого… Я не просила князя официально признавать меня своей дочерью, он сам так решил… - подняв голову с груди Владимира и запрокинув ее чуть назад, дабы смотреть ему в лицо, я моргнула, и из глаз все же побежали непрошеные слезы, оставляя после себя дорожки соленой воды на щеках. Горячие губы мужчины нежно коснулись моих мокрых щек, век, миниатюрного носика и после накрыли мои уста в долгом упоительно-сладком глубоком поцелуе, крепче прижимая меня к своему телу, он властно проник в мой покорно приоткрывшийся ротик гладким умелым языком, дразня и игриво лаская мой язычок. Удивляясь сама себе, будучи не в силах сдерживаться, от удовольствия, разливающегося горячей сладкой тяжестью внизу живота, я тихонько простонала прямо в рот моему любимому, поражаясь насколько же мое тело отзывчиво на его ласку. Когда воздух в легких закончился, барон, нехотя отстранился от меня, я глубоко вдохнула и спрятала свое лицо, залившееся румянцем, у него на груди, слыша чуть ускоренное биение его сердца. Мне не было ни капельки стыдно, мне было безмерно хорошо с дорогим мне человеком и одновременно очень тревожно за его дальнейшую судьбу и наше будущее. Владимир увлек меня следом за собой, сел на койку, усадил к себе на колени и бережно обнял, накрывая мои прохладные кисти своими горячими ладонями, согревая мои руки и, кажется, саму душу, исцеляя ее от ноющих ран. Я положила голову на его сильное плечо и смежила веки, наслаждаясь тактильным контактом с любимым и стремительно убегающими минутами нашего уединения. - Завтра свадьба Михаила и Лизаветы Петровны… Утром перед венчанием я приеду к тебе и привезу нормальной еды… - примерно через четверть часа умиротворенной уютной тишины с прикрытыми веками произнесла я, на что услышала негромкое, «Не надо, Аня… Не утруждай себя, не стоит, ничего со мной не случится…», и почувствовала следом ласковое поглаживание по спине и нежный поцелуй в макушку. - Еще как стоит… Я все равно приеду, что бы ты ни говорил… - подняв голову с плеча барона и открыв глаза, уверенно изрекла я, бережно поправляя своими тонкими согревшимися пальцами длинные шелковистые пряди темной челки, упавшие на его задумчивые потеплевшие серые очи с грустинкой цвета грозового неба. - Тогда уж принеси и коньяка с лимончиком… Здесь мне дают лишь мутный чай десятой заварки отвратительный на вкус… - тихо мягко рассмеялся дорогой мне человек, и я тоже невольно улыбнулась, согласно кивнув, отмечая, что за окном уже совсем стемнело. Ожидающий меня около здания тюрьмы извозчик наверняка ужасно недоволен, но уехать он не должен, ибо я предусмотрительно заплатила ему лишь половину суммы, а вторую часть отдам, когда высажусь у белоснежного имения Долгоруких. - Тебе пора идти, Аня… Мишель наверняка переживает, что тебя все еще нет… - перестав смеяться, негромко промолвил Владимир, и я понимала, что он прав, нехорошо заставлять Мишу волноваться обо мне, а потому нехотя выбралась из жарких объятий любимого и поднялась на ноги, следом поправляя свою одежду. Он тут же встал, бережно обнял меня за плечи и нежно поцеловал в лоб со словами, «Береги себя, любимая моя…», я же привстала на носочки, оплела руками его за шею и тихо выдохнула, «Люблю тебя, Володя…», видя в серых глазах барона Корфа отражение своих собственных чувств. Легко коснувшись мягкими губами его горячих уст в сладком прощальном поцелуе с привкусом горечи предстоящего расставания, я сдержала вновь подступившие к глазам непрошеные слезы и ласково улыбнулась моему мужчине. Он простил меня, мы помирились, и это самое главное… Я взяла с табурета свои перчатки, барон несколько раз стукнул по закрытой двери, вскоре охранник отворил ее и выпустил меня наружу, я спустилась по лестнице вниз, параллельно натягивая на руки перчатки, и покинула мрачное здание каземата, на темной улице мне даже стало будто бы легче дышать. Возница без слов, как ни в чем не бывало, открыл передо мной дверцу кареты, я села в экипаж, и лошади тронулись с места под всё ту же гадкую морось в сторону княжеской усадьбы. У меня возникла мысль всё переиграть и поехать в поместье Корфов, повидаться с Варварой, заменившей мне мать, по коей за прошедший месяц я ужасно соскучилась, но я отмела эту идею, ведь Миша ждет меня в имении своих будущих родственников Долгоруких, и это будет некрасиво по отношению к князю. Да, и Петр Михайлович наверняка будет недоволен… Не то что мне так уж важно было довольство мною кровного отца, просто мне не хотелось ссор и конфликтов на ровном месте, тем более перед свадьбой Михаила и Лизаветы Петровны, как оказалось, моей единокровной сестры по отцу. Хотя для меня по-настоящему родным отцом и несоизмеримо близким человеком навсегда останется добрейший Иван Иванович, вырастивший меня, как родную дочь, любивший меня всем своим великодушным сердцем, а Пётр Михайлович, по сути, как был, так и останется для меня в плоскости души чужим человеком. Я всегда буду любить и помнить вас, дядюшка, спасибо вам за всё, что вы сделали для меня… За окном мерно покачивающейся при движении кареты было темно и сыро, у меня же на душе после примирения с Владимиром стало куда теплее и светлее, я надеялась, что Миша действительно сможет доказать невиновность барона, моего любимого отпустят из тюрьмы и не отправят ни в какую Сибирь. Ибо я даже не представляла себе, как буду без него долгие месяцы и годы, жизнь утратит для меня свои краски, да и потеряет смысл в целом. Не желаю оставаться в горьком слезливом одиночестве, хочу жить в любви и радости с Володей…