Грехопадение

Местные жители говорили, что в этой пещере растет цветок небывалой красоты, который исполняет заветные желания. Однако никто из смельчаков, рискнувших за ним спуститься, так и не вернулся назад, бесследно исчезнув в темноте. Дилюк осторожно спускался вглубь, освещая себе путь факелом. Каменные своды давили со всех сторон мрачной, темной породой, то сужаясь узкой щелью, то расползаясь до широкого коридора, но ход оставался один — ведущий вниз, все дальше в затхлую сырость к загадочному, волшебному растению. Оно не было нужно воину света, как и легкий путь к мечтам. Кодекс паладина запрещал поддаваться соблазнам — жить надлежит по чести, упорно трудиться ради своей истинной цели и предназначения. Однако простых людей так и манило отринуть веру и поверить в сказку, из-за которой рисковали всем что имели. В том числе самым ценным — собственной жизнью. В этом месте пропало уже больше дюжины человек. Скорее походило на происки нечистой силы, чем на благословение свыше, и должно было с этим разобраться раз и навсегда, чтобы прекратить смерти невинных. Хмурясь, он настороженно вглядывался в густую темноту, решительно пробираясь по подземному туннелю. Становилось очень душно и жарко, словно близилась преисподняя с кричащими грешниками. Сырость блестела на стенах мелким бисером, изредка срываясь каплями вниз и звонко разбиваясь о камни в абсолютной тишине. Тихо потрескивало пламя перед лицом, недовольно извиваясь и шипя от влажности. Дилюк тяжело выдохнул, оттягивая ворот рубашки. По шее скатился пот, прочерчивая щекотную дорожку и теряясь за светлой тканью. Все больше хотелось раздеться и отжать сырую одежду, но он чопорно не расстегнул ни одной пуговицы. Негоже. Бог все видит. Ход в очередной раз уменьшился до низкого лаза, вынуждая пригнуться и ползти практически на четвереньках, придерживая на поясе цепляющийся за стенки расщелины меч. Дилюк несколько нервничал, торопясь пройти этот участок. В замкнутом пространстве, где толком не хватает воздуха, в теплой и сырой, словно утроба, темноте сражаться с неизвестной сущностью он вряд ли сможет, если застанет врасплох. Однако было тихо. Даже слишком. Вскоре туннель вывел на довольно просторную площадку с высоким сводом, позволяющим с облегчением выпрямить взмокшую спину, расправить широкие плечи и оглядеться. Ему сразу здесь не понравилось. В воздухе витало что-то странное, вкусное, вынуждая принюхаться. Запах весьма похож на смесь свежей выпечки и шоколада — греховная еда для рыцаря — но откуда тут этому взяться, среди камней в глубине душной пещеры? Дилюк повел носом, несдержанно вдыхая слабый, но такой приятный аромат недоступного. Одернул себя, коря за возникшее непотребное желание урвать однажды хоть кусочек сладкого. Нельзя потакать бренным мыслям. Возможно, это дьявольский цветок манит его, исполняя мелкую тайную прихоть. Влечет поддаться плотскому. Сжав в пальцах добротную рукоять меча, Дилюк настороженно прошел вперед, освещая факелом полость, в которой оказался. Темнота расступалась неохотно, пряча от глаз свое нутро. Она внезапно закончилась глухим тупиком, и дальше пути не было. Только возвращаться. Ни трупов жителей окрестных деревень, ни волшебного растения, ни признаков обитания нечисти. Ничего. Только все сгущавшийся липкой патокой соблазнительный аромат, от которого голова становилась необычно легкой, а мысли свободнее. Рот заполнился слюной, и жутко захотелось пойти и забить желудок сладостями, пока не начнет тошнить, невзирая на строгий запрет. Почему он должен отказывать себе даже в этом? Разве столь короткое и малое удовольствие может развратить разум и осквернить чистоту? Надоели бесконечные ограничения. Не ешь вкусного и не выпивай, еда должна быть простой, чтобы не поддаться чревоугодию; не надевай красивого и не имей многого, это ведет к алчности и желанию обладания большей роскошью; не спи на мягком и не бездельничай, потакая подлой лени; не думай о дурном и не желай зла, держи помыслы в чистоте и спокойствии, не погружаясь в разрушительный гнев; не завидуй тому, что имеют другие, ведь они грешны; не вороти нос от грязной работы и не зазнавайся, слушайся старших братьев, обуздывая гордыню; не показывай нагого тела, не рукоблудь и не желай близости, усмиряя похоть. Какой же это все бред! Чушь собачья, держащая у Ордена на коротком поводке обещаниями сохранения души и вознесения к свету! На подкорке отчаянной птицей забилась мысль, что это все не его рассуждения, не его тяга нарушить табу. Что-то медленно лишает воли и разума, соблазняя поддаться страшному греху. Ловушка все быстрее захлопывается. Нужно уходить отсюда, пока не поздно, пока не увяз по грудь в зыбком, неумолимо затягивающем болоте непристойных помыслов. Тряхнув головой и сбросив морок, он услышал все еще сильный и громкий внутренний крик, разворачиваясь прочь. Факел со стуком упал на пол, глухо откатившись в сторону. В лицо ударило облаком мелкой белой пыльцы, словно бросили горсть муки, и руки, выронив от неожиданности древко, попытались как можно быстрее ее стереть. Она забилась в нос, глаза, рот, удушая приторной сладостью. Дилюк, путаясь в странных мыслях и незнакомых голосах, замотал головой и пошатнулся, отступая назад. Проведя рукавами по осыпанной пудрой коже, разлепил через силу слипшиеся веки и увидел то, что искал. Цветок был похож скорее на гриб, спрятавшийся под потолком у выхода из тупика. С его мясистых, чуть мерцающих в темноте лепестков лениво осыпались оставшиеся крупицы спор, что чуть поблескивали в свете огня. Дилюк гневно шагнул к дьявольскому растению. Положил руку на меч, намереваясь срезать эту гадость, выковырять вместе с корнями из стены, но ноги внезапно подогнулись, роняя на колени. Он уперся в пол, и камень под ладонями оказался теплым, подрагивающим, словно пещера была живой. Слух уловил собственное надсадное дыхание, отражающееся эхом под сводом, и следом тяжелым одеялом навалилась темнота, погружая в забытье. Дилюк очнулся, ощущая, как под рубашку заползает что-то, очень похожее на змею. Живота коснулось влажное, лизнувшее кожу. Внутри все тревожно поджалось, закручиваясь в узел. Он испуганно дернулся, хватая нечто, оказавшееся слишком скользким и упругим для змеи, выдирая это из-под ткани и отшвыривая в сторону. Попытался было подняться на ноги, но тело повело вбок, роняя обратно на теплый сырой камень и бросая в причудливый жар. Холодная испарина пропитала насквозь одежду, что прилипла к странно чувствительной, зудящей коже, раздражая. Ее хотелось растереть, сжать пальцами, чтобы унять мучащую жуткую жажду. Громко выдыхая сквозь зубы и игнорируя незнакомый прежде зов, Дилюк осмотрелся в тусклом пламени факела, лежащего неподалеку, и темнота тоже показалась ему живой. Шевелящейся и копошащейся грудой скользких змеиных тел. Незаметно подобравшись сзади, шею резко обвило что-то длинное, склизкое, словно язык. Затянулось тугой петлей, перекрывая кислород, и потащило назад. Дилюк вцепился в это пальцами, силясь отодрать, но соскальзывал, не мог зацепиться за упругое и теплое щупальце, обильно покрытое густой слизью. Оно проволокло по полу глубже в эту влажную темноту, дальше от света огня, словно нечто, живущее здесь, его боялось. Печально звякнув об камень, расстегнулась пряжка ремня, оставляя в недосягаемости слетевшие с пояса ножны и острый меч. Дилюк яростно взбрыкнул, упираясь коленями в пол и борясь с мерзкой петлей на шее. Почувствовал, что ноги обвило в бедрах выползшими словно из ниоткуда гадкими, сочащимися отростками, не давая подняться. Их становилось все больше. Они появлялись из тьмы вокруг, хватали, крепко оплетали разумными лианами торс, руки, с неожиданной силой заводя их за спину и связывая мокрыми, но прочными путами. Хватка на шее ослабла, позволяя ему судорожно втянуть горячий, тяжелый воздух и кое-как отдышаться, только когда Дилюк оказался полностью обездвижен, стоя на коленях. Голова кружилась и плыла. Все силы словно иссякли в этой короткой борьбе, сменяясь вялостью и странными ощущениями в каком-то ватном, блаженном теле. Оно ощущалось больным, нездоровым, но как-то иначе, чем когда одолевает хворь. Скользкое, обтянутое темной, блестящей оболочкой легло на плечо. Поползло под ворот рубашки, касаясь зудящей кожи. Влажно облизнуло ключицы и спустилось к груди, вызывая мурашки, убежавшие сладостной волной по животу вниз. Дилюк, отчаянно не понимая, что с ним происходит, дернулся прочь, желая сбросить мерзкое, пробирающееся все дальше и пачкающее вязкой слизью щупальце. Попытался хотя бы сжаться, закрыться, мешая себя… гладить, но его оплело со всех сторон накрепко, не давая пошевелиться, не то что дотянуться до меча, издевкой лежащего в каком-то метре. Оно пробралось к соску, с интересом обрисовывая нежный ореол. Тело неожиданно дрогнуло в удовольствии, а Дилюк похолодел от ужаса, распахивая в неверии глаза. Что это было… Еще одно мокрое касание, пробравшееся под ткань снизу, уверенно вело по ребрам, пересчитывая их, ползло целенаправленно ко второй половине груди, повторяя обводящее движение, и его коротнуло от волны жара, словно под кожей прошел ток. Нет! Это какой-то бред! Оно касалось намеренно, осмысленно услаждало, и ему не могло быть приятно! Он не мог ощущать возбуждение от того, что отвратительные, склизкие отростки, заинтересованно следя за реакцией, принялись зеркально закручиваться вокруг торчащих, твердых сосков. Терлись об них зауженными, сочащимися тянущейся мерзостью кончиками. Вдавливали, довольно сокращаясь округлыми боками. Откровенно игрались и ласкали, слушая отклик больного тела, что жадно просило и выгибалось навстречу порочному удовольствию. Нет! Он не хотел! Бог видит, он себя не контролировал! Ему нельзя желать плотских утех и наслаждения, следуя вере и блюдя чистоту помыслов, не то что принимать их от… твари, прячущейся в темноте. Дилюк должен беречь честь, свой внутренний свет, и однажды это дарует ему силу противостоять злу… Нельзя!.. Сбившееся в противовес дыхание и растущее давление в штанах красноречиво говорило, что можно. Дилюк потерянно смотрел в живую пустоту пещеры, глотая жаркий воздух и не зная, что делать. Стало гадко и тошно от самого себя, пока дуреющая плоть изнывала под развратными, исследующими прикосновениями. Дальше было только хуже, потому что ее греховные желания исполнялись. Под одежду, не стесняясь, медленно заползали и другие отростки. Гладили своими круглыми, истекающими слизью конечностями напряженный живот и нежные бока, оставляя на них тягучие беловатые следы и заставляя против воли сладко вздрагивать. Страх и омерзение смешались с нежеланным вожделением, разлившимся по телу. Треск одежды вынудил замереть гулко стучащее в груди сердце. Дилюк в ярости замотал головой, задыхаясь в петле, пока с плеч сползала рваными лоскутами влажной ткани рубашка, обнажая торс. Вдоль позвоночника широко лизнуло, проводя к пояснице. Прокралось по краю штанов, оглаживая талию, и остановилось спереди, любопытно потянувшись к неумолимо наливающемуся члену. Прикоснулось кончиком, с которого, растягиваясь липкой нитью, упала крупная белесая капля, пропитывая насквозь. — Нет! — крик отразился от стен, возвращаясь обратно из темноты быстро замолкнувшим эхом. Чем отчаяннее Дилюк сопротивлялся, тем сильнее его сдавливало, разводя колени в стороны. Душило, вынуждая вытягивать шею в тщетных попытках вдохнуть, а тем временем по ней скользили щупальца, изучая, находя самые отзывчивые места, о которых он сам совершенно не ведал, будучи чистым телом. Голова шла кругом, словно Дилюк был сильно пьян. Тварь повторила толкающееся движение, прислушиваясь к реакции на свои действия. Извивалась змеей по горячей, твердеющей и растущей выпуклости, потиралась, пачкая пропитывающей слизью все сильнее и спускаясь дальше — по внутренней стороне бедра. Это просто невыносимо, но вопреки всему волнует кровь, заставляя ее бежать по венам обжигающим нутро огнем. Дилюк закусил губу, раздирая ее, но не почувствовал боли. Только жуткие, выворачивающие наизнанку стыд и отвращение, смешавшиеся с блаженством, разбухающим в обтянувших мокрых штанах. Другое щупальце было еще наглее, проскальзывая сразу к твердой плоти и влажно ведя вдоль дернувшегося члена к мошонке. Это оказалось настолько неожиданно хорошо, что рот широко распахнулся в беззвучном стоне. Дилюк никогда себя не касался, как бы сильно не было желание, а оно беспардонно обвивалось лианой вокруг ствола, сокращаясь и сочась вязкой слизью. Это намного приятнее, чем, стыдливо прячась в темноте, пока никто не видит, толкаться бедрами о жесткую постель, пытаясь унять порочное по своей природе тело. — Да не покинет меня Его свет. Он рассеет тьму вокруг и укажет путь к очищению. Не даст опорочить и погубить чистоту, — дрожащим, еле слышным шепотом молился Дилюк, пытаясь абстрагироваться от откровенно развратного скольжения в штанах. — Уведет от греха и поможет сохранить душу… Нгх! — сбился он, сжимая зубы, когда щупальце недовольно сжало кольцом у основания, настойчиво привлекая внимание. Вылизывало вдоль взбухших вен, обводило чувствительную головку, потирая. Боязливо опустить взгляд вниз было ошибкой. Даже в скудном свете лежащего в стороне факела видно блестящие следы на коже, тягучие нити, свисающие с темных, извивающихся боков, и то, какое неприличие происходит под тканью между ног, куда заползает очередное щупальце, прикасаясь к изнывающей плоти. Лицо обдало жаром, разлившимся до груди. Задушенный, жалобный всхлип, разнесшийся по пещере, понравился существу, что яростно принялось за остатки одежды, с громким треском разрывая ее. Штаны, повторив участь рубашки, очень быстро повисли жалкими ошметками на коленях, совершенно не в силах защитить. — Не оставь меня, просвети тьму мою, только Тобою избавляются от искушения. Не позволь погибнуть во грехах, ибо я нечестив, погаси пламень страстей моих, — отчаянная мольба утонула в темноте, из которой никто не откликнулся. Бог покинул его. Собрав последние крохи воли, Дилюк рванул руки, попытался свести ноги, но предплечья за спиной связало будто намертво. В ответ его с силой потянуло за шею вперед, удерживая за бедра и нагибая. Настойчиво развело колени шире, вынуждая повиснуть беспомощно и раскрыто в путах. По обнаженным ягодицам тут же поползло склизкое, жадно облизывая, оставляя тянущиеся дорожки густых следов. Потерлось о промежность, касаясь ануса и слегка надавливая. Глаза в ужасе распахнулись. Нет! Не надо! Это лишит его чистоты, развратит тело! Закроет путь в церковь и к божьему свету! Оно не внимало безмолвному крику, настойчиво массируя, чуть проскальзывая кончиком внутрь. Оно слышало лишь то, что грешной плоти это нравилось. Дилюк ощущал, как с каждой секундой накрывает мерзким желанием все сильнее, дурманя разум, и он ничего не может с этим сделать. Не может приказать опьяненному пыльцой телу прекратить получать наслаждение от того, что вокруг пульсирующего, текущего смазкой члена закручивается мокрое и теплое, приятно сдавливая. Не может вырваться, когда надежно зафиксировало множеством отростков в неустойчивом положении и стянуло шею, вынуждая открыть рот, чтобы пробраться и в него, огладить мягкий язык, оставляя на нем сладковатый привкус. Не может закрыться, чтобы помешать сочащемуся густой слизью щупальцу сзади проникать все глубже и глубже, извиваясь. Оно входило постепенно и беспрепятственно, совершенно не торопясь, словно только пробуя. Ощупывало стенки, крутилось, исследуя жаркую тесноту, и когда прошлось по определенному месту — Дилюк крупно вздрогнул от растекшегося по венам порочного вожделения. Молился последним ясным уголком сознания, чтобы это оказалось лишь кошмарным сном, но ощущения были до ужаса реальными. И до одури приятными. Он не хотел просыпаться. Щупальце пульсировало, ритмично и глубоко толкаясь в него с пошлым, хлюпающим звуком. Наливалось соками, становясь больше, и все сильнее распирало, растягивая. Стимулировало точку внутри, проходясь по ней каждым сокращением, каждым движением, принося небывалое удовольствие, которому Дилюк был не в силах воспротивиться. По горящим бедрам символом унижения и грехопадения текло склизкое, липкое, теплое. Эти капли подхватывали другие отростки, скользящие по натянутым мышцам разведенных ног. Вились ласковыми змеями, щекоча зауженными концами, надавливали на нежную кожу с внутренней стороны упругими, влажными боками. Как же это мерзко. Нет! Хватит! Глаза заволокло жгучими слезами, что склеили ресницы. Дилюк дрожал от острого наслаждения, еле дыша через нос, пока во рту двигалось в ритм с задним, терлось об язык очередное щупальце, истекая сладковатой, белесой слизью. Она ползла по подбородку, срываясь с лица тягучими, лопающимися нитями, вместе с остатками чести. Ему было гадко, ему было стыдно, ему было ужасно, но разум все больше заволакивала запретная, чудовищная похоть, что он вдохнул с пыльцой проклятого цветка. Непослушное тело пылало в агонии, жаждало прикосновений, и тварь в этом не отказывала, словно знала обо всем. Знала, как склонить к разврату и помочь провалиться глубоко в порок и блаженство. Прямиком в преисподнюю, вбиваясь в зад мощными, размеренными толчками, заставляющими дрожать от прошибающего током удовольствия и жалко скулить с щупальцем во рту, желая еще и еще. Разве не об этом он думал втайне ото всех? Разве не смотрел на своих братьев по оружию неподобающими взглядами? Разве не жаждал откровенных и извращенных прикосновений к себе, замаливая грязные мысли и истязая тело в наказание? Разве ему не нравится это? Отросток, обвивший мошонку и член, сокращался в ритм, сжимаясь вокруг. Заигрывал кончиком с крупной, налившейся головкой, собирая с нее обильные капли смазки, как урожай. Слишком много ощущений со всех сторон. Слишком сильное наслаждение, что, казалось, сейчас разорвет на части. Дилюку ужасно не хватало воздуха, но от этого сводило колючими мурашками под кожей лишь приятнее, усиливая опьянение и расслабляя повисшее безвольно в путах тело. Словно под водой, он услышал собственные низкие, возбужденные стоны, погружаясь сознанием все сильнее в темную толщу и не веря, что действительно способен на это, но больше не мог сопротивляться происходящему. Силы поддерживать оставшиеся крохи ясного рассудка иссякли, печально затухая, словно последние искры в костре. Разум отключился, провалился в отравивший дурман, и с головой захлестнула сладкая эйфория. Слетели окончательно все ограничения морали и барьеры строгих устоев, позволяя развратно прогнуться в пояснице и выпятить задницу, бесстыдно принимая в себя трахающую его тварь, и откровенно упиваться этим. Чувствовать себя грязным, испорченным и растекаться в безнравственном, запретном наслаждении. Ничего святого в нем нет и никогда не было. Оно заметило перемену в настроении, замедляясь, практически останавливаясь. Вышло полностью — в том числе изо рта — массируя несколькими отростками растянутый, чувствительный анус, из которого вытекал склизкий сок. Мучало намеренно, играясь и удерживая на грани, чтобы дрожащие, влажные бедра подавались назад, нетерпеливо желая вернуть обратно чувство наполненности. Дилюк пытался отдышаться от стонов. Его вело настолько, что если бы не удерживало — то упал бы, не в силах пошевелиться. Лишь выгибался бы навстречу, словно животное в весеннем гоне, пока конечности этого монстра ласкали грудь, облизывая соски; касались живота, мокро ползя вдоль центральной линии к оплетенному горячему члену; сминали ягодицы, разводя их в стороны. Щупальце, потеревшись о вход, вновь слабо пихнулось внутрь, словно проверяя реакцию, и в ответ с губ слетел вздох. Толкнулось еще, повторяя дразнящее движение, но не давая желаемого. Затем снова и снова, снова и снова, входя и выходя, пока не добилось откровенных и умоляющих стонов. Тело требовало, жаждало и просило. Горело в адском пламени похоти. Дилюк хотел, чтобы оно продолжило. И тварь, довольная, услышала его, нарочито медленно заполняя до предела, давя на точку внутри до растекшегося жидким огнем наслаждения. Двигалась короткими, казалось, даже нежными толчками, легко скользя в плотно обхватившем кольце мышц. Живые путы на груди ослабли, укладывая плечами и щекой на теплый камень. Ползуче переместились по коротящей искрами коже на талию, вздергивая бедра выше, заставляя выгнуться потягивающейся кошкой. Затекшие руки так и остались сведены за спиной. За них тянуло назад и вверх, не давая полностью расслабиться, а толчки внутри беспощадно наращивали темп. Щупальце вновь наливалось соком, крупно сокращаясь и становясь больше, как и хотелось павшему телу. Истекало сладкой слизью, ползущей по ногам, и Дилюк хрипло стонал, заполняя своим голосом своды пещеры, и они пели ему развратным эхом в ответ. Распластался покорной игрушкой с мутным, невидящим взором потухших глаз. Отростки были везде: ноги, руки, грудь, шея. Ползали множеством языков по ставшему скользким телу. Сжимали обвитые бедра и бока, словно пальцами, насаживая. Игрались с членом, ласкали, и с него капало тягучими белесыми разводами на пол, но твари было этого недостаточно. Она хотела иного, вновь покидая тело. Потянула вверх, усаживая на колени, практически на пятки, и поменяла крепко удерживающее плетение, не давая уставшему, пошатнувшемуся телу завалиться. Подобралось снизу, упираясь налитым концом во вход. Намекало, потираясь, чтобы он сделал это сам, отринув свою честь и незапятнанность окончательно, бесповоротно, без права на очищение и прощение. И Дилюк, падая во грех, послушно опустился, медленно насаживаясь и откидывая голову в удовольствии. Пусть Бог все видит. Он будет гореть в аду за свою похоть, ненасытно двигая бедрами и сношаясь с отвратительной тварью, что удовлетворяет его, растлевает. Трахает навстречу с влажными, причмокивающими звуками, помогая принимать глубже, и сладко сокращается внутри. Гладит содрогающееся тело в поощрении, надрачивая изнывающий член. Подводит к разрядке все ближе, более не препятствуя, и от обрушившегося экстаза выгнуло дугой. Прошибло крупной, долго не стихающей дрожью, а в зад все продолжало быстро, мощно вбиваться толстое щупальце, хлюпая обильно выделяющейся, капающей на пол беловатой слизью. Еле-еле хватая воздух распахнутым ртом, Дилюк почувствовал, как губ касается теплое, скользкое, обводя, словно языком, и принося с собой вкус его семени. В штанах было отвратительно мокро. Пульсировала острым удовольствием горячая плоть, медленно опадая. Дилюк тяжело дышал, не насыщаясь спертым, сдавленным воздухом, потихоньку разлеплял слезящиеся глаза, обессиленно вытягиваясь на теплом полу пещеры. Тело прошивало слабыми волнами послеоргазменной неги, перемешиваясь с коротким, усталым безразличием ко всему, но с каждой секундой становилось все дурнее, сменяя блаженную пустоту в голове на истинный ужас и осознание произошедшего. Прояснялись мутный взгляд и опьяненный разум, возвращая назад, в реальность. На коже все еще фантомно ощущалась вязкая, тянущаяся слизь, ползающие по телу упругие щупальца, но подорвавшись с места и панически пошарив руками по себе, Дилюк их не нашел. Только целую одежду, насквозь мокрую от пота, и гулко стучащее, испуганное сердце в груди. В охватившей спутанные мысли панике он отполз к стене пещеры, вжимаясь спиной в камень и расширенными глазами глядя в пустоту, словно из нее сейчас опять покажутся отвратительные отростки неизвестной твари. Воздуха не хватало. К горлу подкатил удушающий ком — вместе с едва сдерживаемой истерикой. Дилюк вновь опустил взгляд на себя, натыкаясь на мокрое, скользкое пятно между ног и собственную дрожащую ладонь. Вцепился в нее рукой, насилу глубоко вдыхая. Проталкивал кислород в натужно расправляющиеся легкие, пытаясь успокоиться, но все еще чувствовал повсюду отпечатки мокрых, ползущих прикосновений и пульсирующие толчки внутри, желая содрать с себя кожу до мяса, вывернуться костями наружу, потому что такое не отмыть. Оно ощущалось слишком реальным, чтобы списать все бред сознания, одурманенного наркотиком. Это произошло наяву. В другой реальности, оставляя нетронутым тело, словно в издевку, но Дилюк запятнан и осквернен навсегда, без права вернуть себя прежнего и войти в Дом Божий. В паре метров от него дрожало пламя оброненного факела, грозясь затухнуть от душной сырости. Темнота вокруг зашевелилась, клубясь черным дымом, и волосы на загривке встали дыбом от страха, что все повторится. Однако на свет, вместо склизких щупалец, неспешно шагнула высокая, статная фигура в дорогой одежде, пронзая диковинным взглядом. — Надо же, кто тут у нас, — разлился мягкий бархатный голос, от звука которого по позвоночнику скатился холодный пот. Незнакомец подал ему руку, предлагая помощь, но Дилюк ударил по ней, подрываясь на дрожащие ноги и отходя, потому что обманываться внешним дружелюбием не стоило. Пожаловал хозяин пещеры. Паук, почуявший колебание паутины, пришел за своей добычей. Нечистая сила, игриво глядящая на него разноцветными глазами. — Что ты со мной сделал?! — крик вырвался из груди, затухнув в сгустившейся тьме. — Я? — искренне удивился он. — Ничего. Вопрос в том, что сделал ты сам, — мурлыкнули в ответ, склоняя любопытно голову. — Чему позволил случиться, ранее боясь своих греховных мыслей. — Ты врешь! Я не хотел!.. — сдавило горло, не позволяя выговорить эти слова вслух. Точно произошедшее обретет вес и силу, стоит им лишь сорваться с губ. — Конечно, не хотел, — понимающе улыбнулся незнакомец, делая шаг навстречу. — Этот цветочек вовсе не исполняет желания. Он вытаскивает наружу потаенные страхи и соблазны, извращает их и воплощает. — Нет… — в отчаянии вздрогнул Дилюк, словно ударило под дых прокравшимися в голову мыслями, что все действительно так и есть. Он ведь до безумия боялся своих помыслов, боялся, что однажды не сдержится и свернет с пути света во тьму, без шанса замолить проступок. Мужеложство — тяжкое согрешение, за которое изгоняют из Ордена с громким позором, — Нет, это неправда! Я не верю! Я не такой! — Дилюк мотал головой в отрицании, впиваясь пальцами во влажные у корней пряди. Ком в глотке душил до горячих слез, обжегших щеки. — Я не мог… — он почувствовал теплое прикосновение к лицу, шарахаясь в сторону и впиваясь яростным взглядом в наглую нечисть, что поднесла палец ко рту, слизывая собранную соленую влагу и вдумчиво смакуя. Глядела не отрываясь в глаза, словно прямиком в душу. — Оу, — с сочувствием выдохнул незнакомец, точно слеза ему все рассказала, нашептала на ухо срывающимся голосом, — Дорогуша, да ты испорчен. Твоя честь попрана и запятнана. Ты больше не можешь быть воином света, — слова хлестнули унизительной пощечиной, обнажая правду. Дилюк задохнулся, не в силах сейчас это принять. — Замолчи! Убирайся прочь! — кинулся он вперед, сжимая пальцы на длинной, открытой шее. Почувствовал горячую кожу и бьющийся пульс, словно перед ним был обычный человек. — Я — твой благодетель, твоё спасение, — растекся медом чужой голос, нисколько не обратив внимания на удушающую хватку. Подался, напротив, ближе. — Хочешь навсегда забыть об этом? Очиститься. Вновь блистать в сияющих доспехах среди своих братьев? — мягко отстранив от себя дрожащие руки и тепло сжав их в ладонях, незнакомец склонился к нему, заглядывая в испуганные глаза. — Я помогу тебе. — Забыть? — промолвил Дилюк, не в силах пошевелиться и оторвать взор от ярких даже в полутьме зрачков. Конечно же, он хотел избавиться от этого позора. Желал всей душой навсегда стереть из памяти, выдрать грязную и мерзкую страницу из книги жизни, перечеркнувшую все. Весь его путь, до нынешнего момента. Он залит чернилами, что склеили листы, и уже не узнать всей истории, полной страданий и лишений. Абсолютно напрасных. — Да. Цветок не исполняет желания, но я могу воплотить твое, — соблазнял тихий шепот. — Ты останешься чист телом и душой. Продолжишь идти по дороге света с высоко поднятой головой, паладин. Только скажи, чего хочешь. — Разве ты можешь меня очистить? — как завороженный, Дилюк рассматривал красивое, доброжелательное лицо. — Ты создание тьмы, я чувствую это. — А это имеет значение? — у нечисти были на удивление теплые и приятные ладони, что утешающе поглаживали кисти рук. — Где был твой Бог, когда тебя растлевали, лишали невинности против воли? Разве он услышал твои молитвы, когда ты тонул во грехе? — его глаза маняще переливались. Яркое серебро и бесконечная, глубокая синева. — Он лишь ниспослал мне испытание за мои порочные мысли, и я не справился. Я недостоин быть Его воином, — опустив голову, тихо признался Дилюк. — Он отвернулся от тебя, когда был нужен, а я здесь, рядом. Я слышу твою боль и отчаяние. Позволь мне избавить душу от тяжкого груза. Раздели его со мной. Разве ты напрасно истязал себя и свое тело столько лет ради служения свету? Боролся со своей природой и мыслями? — шепот был все ближе и ближе, ласково обволакивая, соблазняя доверчиво упасть в мягкие объятия, что обещали принести искомое облегчение. — Скажи мне… — Нет! — оттолкнул его Дилюк, понимая, что это лишь сладкая ложь. На теле уже выжжено клеймо грехопадения, и его не спрячешь, не перекроешь другим и не срежешь. Он не сможет идти по пути света, обманываясь забвением и обманывая других, — Я лучше проведу остаток жизни в позоре и сгнию заживо, но не заключу сделку с дьяволом! — Неправильный ответ, — поменялось нежное лицо, расплываясь в хищной улыбке. — Дорогуша, ты не можешь отказаться. На тебе мой след, мое проклятье. Я не покину тебя до конца дней, пока не выпью без остатка душу, принадлежащую по праву мне. Соглашайся, пока я добрый. — Катись к дьяволу! Я тебе душу не отдавал! — выплюнул Дилюк, и в ответ по пещере разнесся громкий, мелодичный смех. — Я и есть он, мой заблудший во тьме лучик света. Не освещать тебе отныне ничей путь своей праведностью, — отсмеявшись, сказал он, разворачиваясь к темноте. — Я убью тебя. Клянусь, — вырвались полные ненависти слова, растекаясь ядом на языке. — Попробуй, — Дилюку небрежно помахали рукой, растворяясь в черном дыме. — Мы еще встретимся с тобой. Меня зовут Кэйа. Факел погас, погружая в непроглядную тьму, но в багряных глазах разгоралось пламя самой преисподней. Пускай он более не ступит на путь света, но за свою душу Дилюк с этой тварью еще поборется.