Колодец черноты

Я никогда не сомневалась, что это странное место существует. Просто не задумывалась об этом. Просто… не возникало противоречия в голове, вот и всё. Да и не было повода. Казалось, я была там ребенком вместе с отцом, проездом по пути на юг острова. Когда-то давно. Да, возможно. Почему нет? Просто не было тяги всматриваться под поверхность мимолетных мыслей. Как, когда смотришь в чашку с чаем, видишь в непрозрачной поверхности свое отражение, и только. А что там, внутри, остается скрыто, хотя и знаешь, что именно. Или думаешь, что знаешь, но причин сомневаться нет никаких. Конечно, бело-серый камень, весьма однотонный, тогда выглядел необычно. Но мало ли необычного разбросано среди памятников прошлого? Неважно. В любом случае, вблизи камень ограды казался одновременно оштукатуренным: как будто под верхним слоем – кирпич или что-то вроде того, – и монолитным. Красивая ровная стена, уходящая так высоко, что надо запрокидывать голову до тихого треска в шейных позвонках. Светлый гладкий камень незаметно переходил в арку над входом из двустворчатой дубовой окованной двери. А дверь – как из старых сказок: мореный дуб, черненая оковка. Такую не возьмет ни один пожар, не проломит ни один таран. Такая, кажется, переживет даже окружающие ее стены. Как знать, что рассыплется первым. На самом деле всё там немного не так. Стена – из камня, да, но куда темнее, монолитная, прохладная, притом неровная, как будто вся в сколах. Ворота и впрямь окованы железом, но форма их другая. Только я прекрасно помнила иное. В мелочах… но не ключевых элементах. За воротами – лестница, ведущая на площадку. Она поднимается по краю комнаты, выбитая в камне, и не позволяет увидеть, что по бокам: в стенах пролета нет даже маленьких бойниц. Но с площадки видно прекрасно: внизу – колодец. В колодце неподвижно стоит черная, цветом точно, как в штормовом море, вода. В ней не отражается ничего. От этого становится не по себе; нет, это мягко говоря. Черная гладь вызывает ужас, тяжесть и холод глубоко в груди и в животе. Тогда я обернулась, ища глазами отца; вот он, стоит в стороне и, кажется, говорит с кем-то в церемониальных одеждах, но не слышно ни единого слова. Все звуки как будто уступают дорогу мыслям в моей голове, не мешая думать, осознавать… видеть и ощущать. Даже мысль о том, чтобы упасть в эту воду, сводит судорогой низ живота. Примерно в тот момент я и проснулась… но почему-то в памяти сон отложился как реальное воспоминание. До дня, когда меня познакомили с сердцем острова, с колодцем, на дне которого царит черная от вечной тени вода. Да, они разные. Но они так похожи в самых важных деталях. Настоящий колодец не круглый; уступами, узкими квадратными ярусами он постепенно уходит всё глубже и глубже вниз, похожий на старинные колодцы предков в других частях острова, предназначенные для накопления дождевой и грунтовой воды. И вода в нем черная не от каких-то особенных свойств: просто она так далеко внизу, что прямой свет никогда не достигает ее поверхности. Это сделано намеренно: никто не должен иметь даже шанса увидеть, кто веками дремлет там внизу. Многие годы то место казалось мне настоящим. И все же, при этом многие годы колодец черноты оставался страшным, но слабым, призрачным, почти не беспокоящим воспоминанием. Оно оказалось странным, наведенным извне сном. Наверное, ребенком я не могла воспринять прежде не знаемый образ иначе. Ребенком я, конечно, никогда не видела колодец Кехта воочию. Сон соткался из всего виденного ранее, как части мозаики. Совсем не тот вблизи, пугающе узнаваемый в общей картине. Только он никому, кроме меня, не снился. Хотя и должен был, если моя теория верна, если сердце острова влияет на всех, кто здесь живет… Или я недостаточно пристрастно расспрашивала, или память других слишком коротка и, даже встречаясь с реальным прообразом искаженного отражения, не позволяет соотнести одно с другим. Это может означать две вещи. Меня здесь ждали – возможно, еще до того, как жрица Кихуатон выбрала меня. Он ждал меня – возможно, уже зная, что именно в мою службу сумеет проснуться.