Нет места сомнениям, глядите сквозь ощущения

В клинике белые стены и ублюдские многоместные секции стульев. Они металлические, всегда холодные и разят болезнями. От стен вместе со штукатуркой отходят запахи медикаментов. По плинтусам скользят потерянные взгляды. О стекло с глухим звуком бьётся моль. Здесь ничего не изменилось даже спустя тринадцать лет. По-прежнему нечем дышать в одиночестве. Хёнджин примостился в уголочек дожидаясь своей очереди. Пульсирующие виски не давали покоя. Он старательно их игнорировал, как и гематому на колене, но мокрую тряпочку всё же прижимал. Ходить по бордюрам — весело, падать с них на встречку не очень. А попадать в хирургическое отделение не впервой. У детей нет страха. Они любознательны и бесстрашны. И иногда чересчур рассудительны. В изначально восьмой палате у Феликса есть своя кровать и вещицы в тумбочке рядом. С его появления циферка на двери была бесщадно откручена и посажена на двусторонний скотч горизонтально. По началу медсёстры конечно ругались, но честь успешно отстояли маленькие пациенты. Наэлектризованные выродки с большими глазами. На них никогда не было управы. Страх от уколов они прятали под подушками, лезли в высоковольтные щетки и разменивались игрушками из шоколадных яиц. Феликс вернулся в третий день лета с переломом руки и малиновым мороженным. Палата, по-нежному названная комнаткой, встретила бесконечностью. Пустота впилась в глотку. Всё кровати застелены, на шкафчиках не раскиданы разукрашки. Безумцев, в обличиях детей, — нет. Он проходит вглубь, задевая пальчиками изножье каждой кровати. Останавливается напротив той, что у окна в правом ряду. Скинув обшарпанные кроссовки, выуживает из тумбочки красный фломастер. Заносит руку над стеной, задумывает коварство. В комнате на восемь детей: белые стены, бордовая плитка на полу, забытые разговоры о возможном и никогда не предстоящем, фантомный запах соцветий, выкраденных с внутреннего двора, и теперь недописанная мысль красным — «хочу…». Когда человек не знает времени, оно для него не существует. Часов здесь не было. За сутки можно свихнуться. Феликса от разукрашивания гипса прерывает щёлкнувшая дверная ручка. Мальчик с миролюбием в глазах аккуратно закрыл дверь и прижался к ней спиной. Стал шебуршать, взволнованно поправлять цветастую кофту, спадающую лямку рюкзачка. Браслеты на худощавых запястьях забрякали, так и норовя рассыпаться по полу. В глазах рябит от красочности. Он буквально не вписывался в это место. — Привет! Я Хёнджин, у меня сотрясение мозга. Безрассудство пробило сердце. Он нужен этой комнате. — Привет, Хёнджин. Я Феликс и меня сбила машина. Теперь хожу с гипсом. Ты здесь первый раз? Сколько тебе? Улыбка снова порвала губы до трещинок. В комнате по дурной случайности появилось мягкосердечное дитя. — Мне одиннадцать. Я тут впервые. Хочешь вишнёвый сок? Кровать, рядом с Феликсовой, нашла нового хозяина. Во изголовье привязалась зелёная ленточка, а сны приобрели форму и душу. Вероятно, чужеродное рассказывает истории прошлых обитателей. У мальчиков тысячу причин выйти из комнаты и одинаковое отвращение к утренней каше. Они добровольно ходят на осмотры, потом с любопытством лезут в кладовку. Терпеливо молчат в тихий час, но не больше шести минут. Иначе полезут на воздух. Окна придётся разбить. Хёнджин зацветал каждое утро. Торопился всё успеть. Его главными врагами стали головные боли и извечная потерянность. На четырнадцатый крестик в календаре с рецептами, Феликс безошибочно определял самочувствие соседа. Он не казался беспечным ребёнком, когда в очередной раз сидя с ним рядом гладил по горячей макушке. — Видишь что-нибудь? — Интересуется. Хёнджин вдумчиво оглядывается по сторонам. Стеклянные глаза ищут свет. — Только расплывающиеся серые кружочки. Он цепляется за виски, мычит, склоняя голову к коленям. Старается не боятся и теряет сознание. Феликс укладывается его на спину, целует в лоб и сбегает из комнаты. У детей жужжат сердца и гудят рёбра от большой любви. Ко всем и всему. Они особенно быстро находят себя в выдумках и замыслах. Не имея не единого понимания, за что ухватились. В частности за людей. Не всегда добрых, никогда не правдивых. Им интересно мироздание и совершенно всё равно на оплошности. Идеальные жертвенники. Жалостливые палачи. Хёнджину снова снится сирень. Точно такая же растёт за окном. Ключи от чёрного выхода висят на пробковой доске в кабинете глав врача. Схема элементарно простая, а Феликс хорошо знает место и всегда готов помочь. Хёнджин скоблит по тарелке с манкой, вырисовывая незамысловатые узоры. Радио из кухни вещает что-то о резких перепадах погоды. Дети из онкологического отделения улыбчивые и смертоносные. Гладят друг друга по головам и желают ремиссии, вместо хорошего дня. Хёнджин относит тарелку, убеждая кухарку, что хоть немного поел. Идёт в сторону комнаты. Теряется в коридоре. Он выплёвывает его в кладовку. Кабинет глав врача следующий. В тёмном помещении шорохи крадутся по стенам, сквозняк гуляет в ногах. Окон в кладовке нет. Феликс появляется за спиной бесшумно, с характерной улыбкой на лице — безумство. — Готов к шалости? Хёнджин прячет тревожность и хватается за дверную ручку, вместо благоразумия. Выскакивает в проход, игнорируя гудящий затылок. Тушуется у кабинета недолго. Три раза стучится, делает шаг назад и, почти, уверенно смотрит на хмурого мужчину в очках, открывшего дверь. — Я потерялась. — Выходит тихо и как-то криво. Ему точно не верят. Но всё же спрашивают номер палаты и ведут по коридору обратно. Феликс бесстрашно переступает порог кабинета, берёт уже знакомый ключ. Вдумчиво оглядывает остальные. Кажется, дальше они облюбуют подвал. Улица встречает свежестью. Ветер треплет волосы, а закатное солнце целует щёки. Запах сирени перебивает все сомнения. Они ломают несколько веточек, пару минут спорят о стрекозах, прячась за деревом, чтобы их не заметили, и уносят с собой светлячка. Он совсем не вовремя упал с полыни. В палате под номером бесконечность вечно тихо и тепло. Там пахнет сиренью, обыденность, дружелюбием. Медсёстры заглядывают к ним после отбоя. Делают вид, что не замечают шебуршений и цветов в бутылке из-под детского питания. Уходят закрыв дверь. Когда луна встала напротив окон, Феликс выкопал фонарик из тумбочки и выпрыгнул из комнаты, Хёнджин следом. Вход в подвал, судя по плану больницы, в соседнем отделении. Попасть туда не сложно, главное чаще смотреть по сторонам. Там обитают до жути живые существа. Ночью они бледные и страшно тихие. На предплечьях повязки вместо оберегов, на головах цветастые шапочки. Хёнджину пришлось снять все побрякушки, чтобы не шуметь, но даже без них он был слишком громким. От него в принципе разило энергией, он даже пах здоровьем. Поэтому легко распознал плетущуюся за мальчиком смерть. Он брёл по коридору ведя по стене рукой. На вид ему лет двенадцать. Почувствовав чужой взгляд на себе, поднял глаза с пола. Помял веки и вгляделся. — Ты почему не спишь? — Хёнджин подал голос первым. Шепот разлетелся по коридору. — А вы? — Парировал мальчик. — Мы первые спросили. — Вклинился Феликс. — Боюсь не проснуться. Феликс помычал, решил что-то для себя. — А мы гуляем. А что говорить дальше, они не знали. И надо ли вообще что-то говорить. — Меня Сынмин зовут. — Он помято улыбается и протягивает ладонь в цвет стены. Феликс, без раздумий за неё хватается, называя своё имя и соседа. Они какое-то время сидят на полу, болтают ни о чём, показывают Сынмину светлячка, зовут с собой. Сынмин отнекивается, говорит, что и так туда попадёт, снова выдавливает что-то на подобии улыбки. Договариваются встретиться на завтраке, встают с пола, машут ладошками. Исчезнуть им удаётся так же быстро, как и появиться. Феликс звенит ключами, пробуя найти нужный. С пятой попытки дверь поддаётся. Включив фонарик, мальчики оглядывают помещение. Из подвала веяло горячим воздухом и смутным запахом гнили. Трубы ютились по всему потолку и стенам. Справа затерялся коридор уходящий вглубь. Не обычное место, интригующее. Угнетающее. Хёнджин осторожно спустился по лестнице вниз. Приоткрыл контейнер с дырочками в крышке, выпуская светлячка на пол. Брюшко насекомого зажглось. Странное занятие: ночью, в подвальном помещении больницы разглядывать светлячка, но им нравилось. Что с них взять. Время близилось к полуночи. Хотелось спать, а от стойкого запаха уже тошнило. Дети подобрали насекомое, выключили фонарик и закрыли дверь на ключ. Когда они шли по отделению обратно, Сынмину там уже не было. Феликс отправил Хёнджина в комнату, а сам оставил ключ под дверью кабинета глав врача. Теперь спать можно спокойно. Утро началось с разлетевшегося по больнице слуха. Умер мальчик из соседнего отделения. Онкологического. Сынмин на завтрак так и не пришёл. Гроза летом завораживает. Под шум дождя и громыхающее небо, особенно сильно хочется вскрыть яремную вену. Пуская по телу дорожки идентичные молниям. Только, исходя из детского интереса и забавы. Комната дышит влажностью из открытых настежь окон, температура значительно упала, пробки вышибло. Укрытие из одеял изнутри освещается фонариком, чтобы сумерки ненароком не заползли внутрь. Вязаные свитера, найденные по случайности в летних вещах, добровольно обнимают детские тела. Мистические истории скрадывают время. — Почему люди такие плохие? — Спросил Хёнджин перекатываясь на спину. После восьмой прочитанной в слух сказки, недоумевания приняли формулу вопросов. Феликс изобразил задумчивый вид. Зачесалась ключица. Он со знанием дела зыркнул на Хёнджина и одним словом погубил величайшие философские домыслы: — Глупые. Они просто глупые. Взрослые всегда ближе к правде, дети изначально ближе к истине. Время приносит в жертву простоту. А общество губит доброту. Именно поэтому, маленьким существам подвластна святость. Именно поэтому, их слова не воспринимают всерьёз. Хёнджин с пониманием кивает и просит читать дальше. Их дружба оборвалась в одночасье. Несуразного мальчика в ярких кофтах выписали. Феликс собственноручно помогал ему опустошить прикроватную тумбочку и отвязал зелёную ленточку во изголовье кровати. За Хёнджином приехала мама. Он радостно побежал к ней, не забыв на прощанье помахать Феликсу. Дверь закрылась, комната поцеловала в макушку сквозняком, утешая. Феликсу сняли гипс этим же вечером, а выписали двумя днями позже. В этот раз он забрал свои вещи, намереваясь сюда больше никогда не возвращаться. Пока мама заполняла все документы в регистратуре, он оглядывал комнату. Запоминал детали, пропитывался запахом и чувствами. Слушал голоса постоянных обитателей. По итогу, взглядом напоролась на надпись. Так и не дописанную. К счастью, красный фломастер нашёлся быстро. Мама зашла за ним через несколько минут, погладила по голове и увезла домой. В комнате на восемь детей: белые стены, бордовая плитка на полу, забытые разговоры о возможном и никогда не предстоящем, фантомный запах соцветий, выкраденных с внутреннего двора, и теперь уже дописанная мысль красным — «хочу ещё раз встретить тебя». — Извините… — голосок совсем тихий, ребяческий. — Вас, кажется, зовут. Феликс сначала косится на мальчика, а потом на хмурого врача, чья голова выглядывает из-за двери. Он неспешно поднимается, плетётся к кабинету. Оглядывается, прежде чем зайти. У мальчика большие глаза, цветастая кофта и рюкзак со спадающей лямкой. Славный он, в общем-то. Зелёная кушетка скрипит, медсестра не поднимая глаз озвучивает заезженные вопросы, получает в ответ несвязанный набор слов. Больше ничего не спрашивает. Хирург осматривает руку, делает вид, что интересуется причиной появления космического пятна. Возвращается к столу. Не читаемым почерком выписывает названия мазей, передаёт рецепт и отправляет восвояси. Феликс снова идёт по длинному коридору, цепляется взглядом за кладовку, задумывает безумство. Его выплёвывает около комнаты под номером бесконечность. До сих пор. Он коротко стучится и приоткрывает дверь. На соседних кроватях сидят два мальчика, один из них тот, что окликнул Феликса. Взгляд скользит по стенам выискивая надпись. Здесь делали ремонт несколько лет назад, глупо было надеяться. Но на то он и взрослый. Феликс прикрывает дверь, вытирает тыльной стороной ладони мокрую дорожку на щеке и уходит. Ему тут больше не место.