Тепло семьи/РПБ убивает

В семействе Еблан никогда не было ничего, что могло бы привлечь внимание, кроме вызывающей фамилии. Она передавалась от отца к сыну, и все достойные жены перенимали эту фамилию от своих мужей, становясь частями этой большой, теплой и доброй семьи. Ну, так казалось со стороны. На деле же у Ебланов царил абсолютный патриархат, присущий, к сожалению, очень многим культурам по сей день. Часто молодых девушек отдавали юношам с фамилией Еблан насильно, их выкрадывали ночью, совершали различные ужасные непотребства, заставляя вступить в брак, не спрашивая согласия. И это продолжалось чуть ли не веками, заставляя матерей Еблан взращивать своих сыновей так, чтобы они продолжали это ужасное отношение к людям вокруг них. Так происходило до определенного момента. В сейчас уже далеком 19** году, когда в очередной раз одну девушку насильно выдали замуж за одного из новоиспечённых молодых Ебланов, и она вынуждена была родить — миру явились три прелестных ребёнка с разницей в несколько лет, унаследовавших, разумеется, фамилию Еблан. Старший ребенок, мальчишка со странным родимым пятном на руке, почти моментально был отдан на попечение нянечек и менее почетных членов широкой семьи; более почётное место, место любимцев родителей, всегда доводилось детям мужского пола. И этот случай не стал исключением, когда любимцами семьи стали двое, на первый взгляд, самых обычных мальчишек: правда, кожа у одного из них имела более румяный, розоватый оттенок, за что он получил насмешливое прозвище Яблоид. А второй был действительно ничем не примечательным, просто симпатичным мальчиком. Спустя какое-то время наступили прогрессивные времена. Повсюду появлялись плакаты, кричащие о том, что женщины должны иметь право голосовать. Работать наравне с их мужьями, распоряжаться своей жизнью, не думая о своей обязанности родить. И новоиспеченная жена и домохозяйка Еблан, мать всех троих детей Еблан, решила, что роль служанки без оплаты ей не подходит. Пока ее муж был на работе, а остальные родственники были отвлечены работой в саду, она собрала самое важное и ценное, и забрала с собой детей. Ребенка. Только одного. Самый старший, тот, которого она почти не видела, забрали для работы во дворе, а средний сын попросту отказался идти с матерью, предпочтя ей и своему младшему брату 'достойное' воспитание и престиж семьи Еблан. – Деб, прошу тебя... – Мам, нет. Вы идите. А я не хочу ввязываться во всю эту мишуру. Мне, уж прости, дорога моя фамилия. Не знаю, как тебе. Женщина, глубоко вздохнув, в последний раз подправила пиджачок на своем младшем сыне, и, не оглядываясь, быстрым шагом вышла через черный выход, намереваясь уйти так далеко, как только позволили силы, а после ползти, бежать как можно дальше от жизни в заточении. Младший сын, которого мать держала за руку, в последний раз оглянулся на брата, и в его глазах стояла пустота. – Прощай, мелкий. – Мы еще увидимся? Увидимся, Деб?.. Ответить на вопрос Деб не успел. Тяжелая дверь черного выхода громко хлопнула, оставляя за собой оглушающую тишину, нарушаемую лишь ветром, дующим через приоткрытое окошко. Пятнадцать лет в бегах прошли... Мучительно долго. Каждый день — борьба с окружающим миром, стремящимся растоптать тебя, как маленькую букашку, каждый день — борьба с самим собой, с желанием сдаться и оставить это все. Но животная жажда жить гнала вперёд, и сына, и его мать. Гнала, кусая за пятки и обжигая ледяными когтями спины, так что они пересекли не один и не два десятка границ, абсолютное большинство из них в тайне от закона, скрываясь, меняя паспорта и местоположение. В конце концов, они немного устаканились в Испании, хоть темперамент у девушки, долгое время жившей в абьюзивном браке, и выращенным ею сыном вовсе изначально не подходил к яркому характеру и манере речи местных. Но они немного освоились: взяли на себя изменённую форму фамилии, ставшей проклятьем, греющим душу, превратившись в мать и сына Ебланелло. И этого и малейшего знания языка оказалось достаточно, чтобы вжиться и начать играть свои роли профессионально. Своего родного имени старший из Ебланов уже и не вспомнит, наверное: из-за причудливой формы родимого пятна, которое с возрастом только разрасталось, к нему среди недолюбливающих членов семьи прицепилось обидное, колющее сердце прозвище Жираф, от которого он уже не смог отделаться. В тринадцать лет Жираф не выдержал. Он чувствовал себя так, он был пустым местом в эогй семье; лишним голодным ртом, бесполезным куском мяса. И Жираф, отбросив все, что было у него, все, что он когда-то ценил и любил, сбежал. Сбежал, как когда-то сбежала его же мать с одним из его братьев. Ее Жираф знал и запомнил плохо, с ней ему общаться не позволяли. Да и с родными братьями тоже — общались они изредка, тайком, прячась в кладовых кухонек и под лестницами. Поэтому ему не было жаль, когда он собирал немногие пожитки и уходил через черный ход в темени ночи. Судьба занесла Жирафа в Марсель, крупный город во Франции на берегу Средиземного моря, на самую его окраину. Время от времени он выбирался из своего скромного дома, чтобы добраться до Испании и провести немного алкоголя оттуда для продажи, в чем Жираф и нашел свое... Подобие признания. И его все устраивало. В один день Жираф, снова прибыв через границу, скрываясь от госслужащих (на этот раз он был опасно близок к обнаружению), и, остановившись на мгновение на одной из главных площадей Барселоны, глубоко вдохнул и прикрыл глаза, осваиваясь на уже не новом, но все еще не ставшем родном месте. Правда, открыть глаза он не успел — в него уже успели врезаться, роняя на землю спиной вниз. – Хэй! Гляди, куда идешь, тупица! — Жираф громко выругался, приподнимаясь на земле на локтях, но тут же замер, как если бы его сейчас резко закинули в кипяток. Знакомые черты лица сейчас были резко нахмурены в раздражении, будто человек перед ним куда-то экстренно спешил. А сзади от Жирафа, прямо за его головой, кто-то, шумно протопав, остановился, тоже замерший на месте. Жираф разжал руку, роняя сумку, осознавая, что перед ним стоит... – Балбес! Елки-палки, Балбес, серьезно ты! Балбес, яблоид, хороший мо... — Жирафа резко поднимают на ноги, протягивая руку и без разрешения за нее хватая, и только тогда Жираф удосуживается развернуться, чтобы взглянуть на того, кто решил влезть в это семейное собрание. – Не мешаю? — Тон Деба, как всегда, обжигает холодом, как если бы кожу облили жидким азотом. Жираф, однако, не ежится, а только каким-то образом сдерживает крик чистейшего ахуя. – Ебаный рот, и ты здесь! Только мамы для полного сбора не хватает... В этот момент Балбес как-то невесело хмыкает и провел пятерней по голове, пропуская тонкие пряди волос между растопыренными пальцами. Жираф, глядя на его реакцию, решает не развивать тему. – Боже, на этой площади всегда была такая толкучка? Это какой-то ужас... — Деб поправляет очки (с каких пор он носит темные очки?), прежде чем в привычном жесте скрестить руки на груди. Жираф хватает сумку с земли. – А, так пойдемте отсюда. Нам есть, чего обсудить. Если ни у кого никаких дел не намечалось, — Балбес прячет руки в карманы и разворачивается, в последний раз оглядываясь на братьев, чтобы удостовериться в том, что они не отстают. А после растворяется в толпе, сливаясь с нею в одно целое, свободно ныряя между прохожими, будто это стало его привычной средой обитания. Дебу и Жирафу остается только ошарашенно переглянуться и рвануть за ним, чтобы не потеряться опять. В комнатушке, которую получал Балбес за подработку в местном полпольном баре, было тепло и уютно. За долгими разговорами с то и дело всплывающими вопросами «а как этот? А тот как живет?» время пролетело незаметно, так что обнаружил себя Жираф, сидящим в кресле напротив двоих своих братьев. Само их присутствие, кажется, так согревает душу Еблана, что он готов раствориться в тепле вечера. Для полного расслабона не хватает только... – Балбес, а у тебя выпить не найдется? — Жираф встает с насиженного места и потягивается, чувствуя, как затекшие мышцы приходят в себя. Балбес на мгновение, кажется, задумывается, а после кивает. – Только если немного взять у хозяина барчика. А то меня убьют, если заметят... Жираф, даже не дослушивая до конца слов Балбеса, радостно издает непонятный звук, похожий больше всего на пищание вынутой из воды рыбы, и испаряется в воздухе, метнувшийся в полуподвальное помещение за чем-нибудь, что горячо обжигало бы горло, сладко растворяя все мысли. Деб, видя это, неодобрительно хмыкает. – С каких пор он стал любителем выпить... Алкоголь же — гадость несусветная... — в его очках поблескивает тусклый отсвет от приглушенного освещения. Кресло мягко обнимает усталое тело, позволяя выдохнуть после сегодняшней беготни. Отцу нужно было завершить дела в городе, поэтому своего уже совершеннолетнего сына он отпустил на все четыре стороны. – А с каких пор ты таким занудным стал, Деб? — Балбес глупо хихикает, смотря куда-то в стену за спиной брата. — Алкоголь неплох, особенно если он хорош — попомни мои слова. Опомниться не успеешь, как будешь не против опрокинуть стаканчик-другой хорошего пива, чтобы отдохнуть после суматохи будних, серых дней... – А ты, я гляжу, в философы заделался? – Удивлен, что ты не назвал это "пьяницы". Был бы сейчас в комнате камин, он бы мирно потрескивал, с успокаивающим теплом и отсветами поедая сухие бревна. Но все тепло давали металлические батареи, почти обжигающие, если коснуться их рукой. Балбес в своей уже родной квартире пригрелся, так что напоминал со стороны уютно устроившегося кота, растянувшегося в максимально неудобной позе. – Деб, — усталый, но спокойный голос звучит немного сипло от непродолжительного молчания. – Слушаю? – Знаешь... А я ведь скучал. Глаза Деба, кажется, вылезают на лоб, выглядывая из-за очков. Он слегка хмурится, спокойно спрашивая: – Почему? Вопрос застает Балбеса врасплох. Но думает над ответом он недолго, как, собственно, он и делал всегда. – Сам не знаю. Просто с тобой... Сидеть приятно. Говорить приятно. Просто быть приятно, будто ты что угодно примешь. Как заботливый старший брат. Жирафа я, конечно, тоже люблю, но... Словарный запас на этом заканчивается, и Блс замолкает, погружаясь в свои мысли. Так что Блс не успевает заметить, как Деб встает с насиженного места на диване с тихим вздохом и поправляет очки, придерживая правую руку левой в локте ладонью. Но Балбес замечает его присутствие, когда Деб приседает перед ним, все еще сидящим на диване, на карточки, и слегка тыкает его в лоб, улыбаясь. – Хей. Я тоже скучал, мелкий, — оскорбительное прозвище из детства отзывается теплом сейчас, спустя долгие годы разлуки. Балбес ощущает, как на его губах тоже расплывается теплая улыбка. С такого ракурса очки Деба не мешают взглянуть ему в глаза, и Ебланелло не брезгует этой возможностью. Карие, обычно острые и резкие глаза отблескивают намеком на тепло. И Балбес сам не замечает, как тянется и плавным движением стягивает с брата очки, кладя их на ручку кресла, чтобы не мешали внимательно рассмотреть никак не поменявшиеся за эти годы глаза. Деб, кажется, не возражает. – Ты все еще зануда. – А ты все еще мелкий придурок, — ловко парирует Деб. Ощущает, как на его щеку ложится тёплая ладонь, и к своему же удивлению не отстраняется, обычно предпочитая минимальное количество физических контактов. Даже наоборот, слегка поддается навстречу руке, ластится, как кот, когда-то потерявший хозяев, бродячий, но все еще домашний. Балбес с тенью улыбки смотрит на то, как брат, обычно тихий и нелюдимый, раскрывается, начинает выглядеть как-то... Странно иначе. Балбес наклоняется, чтобы оказаться почти на одном уровне с лицом Деба, оказывается к нему опасно близко. Жираф, найдя то, что искал — две поблескивающие своим зеленым оттенком звенящие и зовущие к себе бутылки алкоголя — победно вскидывает кулак, и, схватив алкоголь, по одной бутылке в руку, поднимается по лестнице в комнату, где оставил братьев. Уже предвкушающий, как тепло напитка обжигает рот и скатывается с первым же глотком внутрь, согревая все тело, Жираф распахивает локтем дверь, и... – МУЖЫКИ ВЫ ЧО

***

конец сосите хуй