Социофобос

Тэхён взвинчен с самого утра. Удивительно, как он вообще смог сомкнуть глаза вчерашней ночью, ведь жадное нетерпение расползалось по венам всю последнюю неделю. И всему виной то, что сегодня в шесть вечера по марсианскому времени с Фобоса возвращается корабль. По крайнем мере, должен был.  – Движок заклинило в пути, еле починили, иначе пришлось бы выкидывать в космос весь лишний груз.  – Какой? Арезиум? – Единый Боже тебя упаси! Этих придурков, конечно, ну, добывателей, знаешь, - ядовито щерится один из надзирателей – коллег Тэхёна. Сам он старается не слишком уж явно прислушиваться к чужой беседе, с преувеличенным интересом разглядывая плакат на противоположной стене. Кричащая надпись гласит: «Сегодня добыватели - надежда всего человечества!». Низкий скрипучий голос продолжает великодушно пояснять новичку: – Там один баллон стоит как вся наша колония, ни у кого рука не подымется его выкинуть. – Молодой надзиратель присвистывает, а его бывалый коллега прицыкивает языком, мол, да, это тут тебе не шутки. – Вот я и говорю, скорее всех этих за борт турнут, чем всю партию баллонов. Три месяца козлу под хвост. Дальше Тэхён не слушает. Его вообще этот темнокожий старик с сединами порядком раздражает, особенно когда ведет себя так заносчиво, будто сам лично строил эту колонию. Однако не согласиться с ним трудно. На данный момент арезиум – газ, добываемый на Фобосе, – самое дорогое и драгоценнейшее вещество во всей Солнечной системе. А все потому что великие умы человечества три четверти века назад выяснили, что если использовать этот газ в межкосмических двигателях в качестве окислителя, заменив им жидкий кислород, то можно развить невиданную ранее скорость и приблизиться к световой. Это открытие произвело целую научную революцию в 2044 году – именно тогда на Землю были доставлены первые образцы пород Деймоса и Фобоса. На последних чуть позже как раз и были обнаружены следы арезиума. Тэхён плохо помнит дальнейшую историю, хоть им и читали лекцию о знаменитом фобосовском газе при зачислении в штат.  Это было еще на Земле. Сидя среди множества своих совсем зеленых сверстников, привлеченных на это место семизначной зарплатой, он тогда смотрел на экран пустым взглядом. На душе было паршиво. Утром накануне он забрал из крематория урну с прахом своего отца. А больше семьи у него и не было. Тэхён-то и контракт подписал с этой дырой только потому, что собирался здесь героически подохнуть. Пять лет вон уже собирается, все никак не подохнет. Еще пять лет – и придется обратно на Землю возвращаться, а там что? Ни семьи, ни дома, ничего. Темнокожий старик-француз тем временем все не затыкается. Он тут дольше всех, поэтому, видимо, считает, что имеет полное право. – Сами вон летают на арезиуме, проклятый ЕдинМир, а для того, чтобы доставить груз с Фобоса, нужно ждать целых два часа! Мощных двигателей у них нет, ага, как же, верим. Чертова бюрократия! Тэхён поднимает взгляд на часы высоко на металлической стене. Корабль задерживается всего на пятнадцать минут (сверх того часа, когда разбирались с двигателем), но для старика это, похоже, непозволительно долго. Да и ЕдинМира – Единого мирового правительства, – уже нет. Развалилось. – Тэхён? Ты чего, нервничаешь? Он на мгновение замирает, утихомиривая и свои пальцы, что от волнения принялись шкрябать ногтями по грубой форме брюк. После с легкой улыбкой поворачивается к МакКинли, они сегодня ночью в одной смене. – Не люблю, когда нарушают расписание. Это бесит. Отговорка так себе, но добряк МакКинли понимающе улыбается в ответ. Тэхён напоминает себе больше не вызывать подозрений, и как раз в этот момент высокие металлические двери распахиваются, являя на белый холодный свет группу прибывших добывателей под конвоем. Вместе с ними в комнату просачивается химический запах после обработки защитных костюмов. Тэхён беглым взглядом сканирует бригаду, однако не видит того, кого искал среди трех десятков человек. На мгновение сердце словно портновской иглой прокалывают. Ведь все-таки очень часто с Фобоса попросту не возвращались. По документам халатность рабочего, а на деле – разгерметизация костюма, которые не обновляли с самого первого дня работы лет пятнадцать назад, зашкаливающие дозы облучения, работа с утра до ночи и отвратное питание. Ну и при добыче арезиум иногда взрывался, если попадался неисправный баллон. На Фобосе в целом было больше шансов сдохнуть, чем выжить. – Господа добыватели, – зычным голосом объявляет замначальника колонии (судя по вежливому обращению, улов приличный, иначе были бы сукины ушлепки и собачьи гондоны). – Построиться в три колонны. Обыск. Стандартное и, на взгляд Тэхёна, абсолютно бесполезное мероприятие. Ну что можно протащить в колонию? Арезиум за пазухой? Смешно, право слово. – О, я слышал, что один из заключенных как-то пронес с собой сверло от оборудования с Фобоса. – Новичок заметно оживляется, с интересом глядя на то, как трое старших надзирателей методично ощупывают добывателей одного за другим. Видно, что ему очень бы хотелось поучаствовать в чем-то подобном. Старый Жак, тот самый темнокожий старик, кидает быстрый взгляд на замначальника, после твердо припечатывая: – Исключено. Командир бригады ведет строгий учет всего оборудования. Так что даже если в задницу ты себе это сверло засунешь, все равно найдем. Тэхён едва слышно хмыкает себе под нос. Напускная бравада для устрашения, не более. Ведь случай, о котором упомянул новенький, действительно когда-то произошел. Вот только ЕдинМир запретил об этом распространяться. Действуя скорее на автомате, но не теряя при этом концентрации, Тэхён постепенно приближается к хвосту своей шеренги. Он вообще не особо жалует досмотры и предпочитает их избегать, однако знакомая растрепанная макушка, мелькнувшая где-то в толпе, заставила его изменить свое мнение. Чонгук замыкает колонну. Тэхён старается не пересекаться с ним взглядами. Медленнее обычного, но так, чтобы уложиться по времени, он ощупывает чужие руки, бедра и торс. И чем дольше делает это, тем сильнее убеждается, что Чонгук совсем исхудал, бедняга. Больно смотреть. Закончив, Тэхён, как и двое других надзирателей, докладывает, что посторонних предметов обнаружено не было. Нехотя он возвращается на свое место, чтобы конвоировать заключенных по камерам. Ужин заканчивался в семь, уже была половина восьмого. Как и ожидалось от строгого режима, кормить опоздавших не стали. Экономия. Экономия во всем. На Земле сейчас снова нестабильно из-за развала ЕдинМира, кругом разруха, нищета и пустые полки в разграбленных магазинах. Отправка продовольствия на Марс может прекратиться в любой момент. Самое страшное, что никто не знает, когда это произойдет. Словно предвещая известный финал, следы запустения потихоньку окутывают всю колонию. Металлическая решетка на полу местами прохудилась, изъеденная ржавчиной. С потолка кое-где капает излишняя влага. Датчики уровня кислорода то и дело пищат об опасном понижении – значит, где-то от корпуса снова отошла обшивка, нужно чинить. А плесень на стенах давно заменяет собой абстрактный узор. Эту базу-посредника построили лет шестьдесят назад, когда все-таки было решено начать программу освоения Фобоса. Построить-то построили, вот только тогда не задалось с поиском рабочих – не нашлось добровольцев. Весь мир совсем не вовремя погрузился в войны, мало кому хотелось улететь на другую планету без возможности вернуться. Особенно если про тебя там могут забыть в один прекрасный момент. Программу возобновили лишь после того как удалось основать ЕдинМир и ситуация несколько устаканилась. Впрочем, марсианская база к тому времени стояла без дела уже тридцать лет, и это, пожалуй, являлось основной причиной того, почему сейчас она пребывала в таком бедственном положении. Это, а также то, что у молодого Единого правительства не было денег на ремонт. Однако имелись непомерно великие амбиции. Нужно было скорее завалить весь мир пропагандой того, что на Фобосе все прекраснее некуда, добыча газа превышает план в несколько раз, все счастливы, мир, дружба, жвачка. На деле же все было далеко не так радужно. Базу на Фобосе построили тяп-ляп, она едва была приспособлена для работы, однако первых рабочих-добровольцев все равно вынудили обрядиться в скафандры из говна и палок и выйти на работу. Вот тут-то начальство станции и столкнулось с суровой реальностью. Выяснилось, что добыча арезиума – дело тонкое и опасное. Весь Фобос был буквально напичкан разнообразными полостями, содержащими внутри газ. И так как он был особо летуч, по первости добрая его половина канула в лету. Еще какая-то часть регулярно взрывалась в цеху на Марсе при попытке сжижения. В общем, жертвы были и их было очень много. Так много, что ЕдинМир в конце концов больше не мог скрывать правду, искусственно занижая цифры. Именно тогда было решено изменить курс программы с добровольческого на принудительный. И здравствуй, небо в клеточку, друзья в полосочку. Этих хоть не жалко было, если подохнут. Да и все равно мало кто хватится того, кому светит пожизненное. Тем более, ЕдинМир предлагал ну очень заманчивые условия – скостить срок в 2-3 раза, так что хоть на свободе еще можешь пожить успеть. Правда, процент тех, кто честно отработал свои двадцать-тридцать лет и смог вернуться на Землю, был примерно равен нулю. Потому как подохнуть можно было даже по пути на Землю – ракеты порой использовались даже доединмировские. Что удивительно, многие заключенные прекрасно знали об этом, но почему-то все равно стремились сюда. Неужели десять миллионов стоили того? Стоили жизни? Впрочем, не Тэхёну судить. Сам сюда за смертью подавался. Вот так, погрузившись в собственные мысли, он практически не замечает, как конвой разделяется с начальством возле главной лестницы, а затем грохочущим шагом распределяется по этажам колонии. Тэхён несказанно рад, что больше не придется выслушивать Старого Жака. Вместе с новичком тот уходит на свой этаж, а сам Тэхён с замыкающим в лице МакКинли разводит небольшую шеренгу заключенных по камерам. Далее он, как старший по смене, обязан устроить внеплановую поверку, чтобы позже отрапортовать начальству, что все заключенные на месте и никто не испарился по дороге. Сами заключенные этому, конечно, не особо рады, поскольку приходится покинуть общий зал с телевизором и вернуться в тесные сырые камеры, а там, как никак, повтор «Внеземной любви», их самого любимого сериала. Когда с пересчетом покончено, Тэхён скидывает на МакКинли обязанности доложить о том, что все в порядке, а сам не торопясь направляется в сторону своей комнаты. Должность позволяет ему занимать отдельное от остальных надзирателей помещение, главной особенностью которого является большой круглый иллюминатор в потолке. Сквозь заляпанное пласти-стекло он может наблюдать восход солнца, Землю и Юпитер с Сатурном, и, пожалуй, ради этого зрелища стоило проторчать здесь пять лет. Однако сейчас видна лишь сверкающая россыпь звезд, быстро пересекаемая какой-то маленькой белой точкой – должно быть, Фобос.  Глядя на него, Тэхён раздумывает, как подступиться к Чонгуку так, чтобы не вызывать лишних подозрений среди надзирателей и других заключенных. У него имелся тщательно продуманный план, однако от него пришлось отказаться из-за опоздания корабля. И теперь срочно нужно придумать новый. До девяти вечера – личное время, во время которого все двери камер открыты, особо не уединишься. И хотя Чонгук проживает в камере один (в свое время Тэхён устроил целую многоходовочку, чтобы обставить все именно таким образом, а соседа Чонгука сплавить на другой этаж), рисковать все же не стоит. В девять вечерняя поверка. Потом до десяти – вечерний туалет, а затем отбой. В голове мысленно зреет план, не очень надежный, но лучше уже вряд ли придумаешь. Тэхён выжидает до девяти часов в своем логове, то и дело хихикая, поскольку ассоциация с голодным питоном, что ждет свой ужин, вполне себе прямая. В девять он выползает на поверку. Как и всегда, все заключенные на месте (неудивительно, ведь бежать-то особо некуда). Дневная смена уходит к себе отдыхать, а МакКинли как нельзя кстати уносится принять тележку с порционным обедом. Шанса идеальнее просто быть не может. Едва не насвистывая, Тэхён заворачивает в небольшой закуток, где всего две камеры друг напротив друга. Двери обеих пока закрыты, ведь он еще не объявлял вечерний туалет, во время которого можно было снова выйти. Тэхён поворачивается к левой и грохочет окошком. Рабочим суровым тоном чеканит: – Заключенный J-0613, сдать все посторонние предметы. Чонгук медленно отрывает взгляд от книги, вперивая его в Тэхёна. Тому кажется, что он слышит фантомный треск крепко сжавшихся челюстей, будто зубы крошатся под корень. Несколько секунд тянутся в идеальной тишине. – Заключенный, со слухом проблемы? – Повышает голос Тэхён, лениво пиная носком ботинка металлическую дверь. – Я сказал, сдать все посторонние предметы. Чонгук оглядывает камеру, мол, серьезно, ты видишь здесь гору чего-то подобного? Скрипя зубами и скрепя сердце, он нехотя поднимается с узкой койки с давно провисшими пружинами. Едва не спотыкается по пути до двери.  Утром на Фобосе их не кормили, чтобы не наблевали по пути. Вчера вечером тоже, поскольку Экономия, чтоб ее. Ну а на сегодняшний ужин они опоздали. Желудок уже, кажется, давно начал переваривать сам себя, потому и не бурчит последний час. Чего не скажешь о дикой слабости. Чонгук кидает на полочку в окошке свою книжку (единственный посторонний предмет у него в наличии), совсем не заботясь о том, что за такое поведение его любой надзиратель потащил бы прямиком в ШИЗО. Тэхёна он награждает раздраженным взглядом. Сам Тэхён вполне спокойно накрывает потрепанную книгу рукой, притягивая ближе к себе. Одного ловкого движения хватает, чтобы из широкого рукава его формы на полочку выпало два протеиновых батончика без обертки. – Возьми. – Говорит он едва слышно, переходя с единого языка на корейский. И, видя заминку, добавляет: – Быстрее. Камеры. Чонгук сметает батончики так молниеносно, что Тэхён едва успевает насладиться касанием кожи к коже, когда невесомо накрывает чужую ладонь своей. Позволить себе хотя бы такой мимолетный контакт по прошествии трех месяцев. Это уже что-то. Будучи занятым усиленным поглощением хоть какой-то еды, Чонгук совсем не замечает, как старший надзиратель задерживает на нем свой взгляд перед тем, как захлопнуть окошко и удалиться с книжкой подмышкой, грохоча на всю колонию своими массивными сапогами. Приходится задержаться в камере, чтобы лишний раз удостовериться, что на лице и руках не осталось шоколадных крошек. Поэтому в душ Чонгук приходит одним из последних. Хорошо еще, что не нужно забивать свою голову тем, как незаметно избавиться от оберток. Об этом уже подумали за него. Пара налипших ворсинок – не велика беда. Прямо перед глазами на битый заплесневелый кафель косо налеплен яркий плакат. Надпись кричит: «Экономия всегда и во всем! Сохраним воду вместе!». Между крупных строк под слоем скотча от руки дописано: «Душ – не больше десяти минут». Подобные плакаты висят вдоль всей стены, над каждым смесителем, однако сегодня Чонгуку на них кристаллически поебать. Он не мылся нормально три месяца, потому что система водоснабжения на Фобосе крякнула столько же лет назад, сколько ее безуспешно чинят. И воняет от него, кажется, до границ Солнечной системы. Поэтому Чонгук со спокойной душой застревает под расслабляющими теплыми струями на добрых полчаса. Большинство других заключенных уже давно ополоснулось и сцепилось языками в общем зале, ведь нет ничего лучше на сон грядущий, чем пообсуждать, какую бы из героинь «Земной любви» кто и как трахнул. Он выныривает из своих сладких грез только тогда, когда в раздевалке перед душем слышатся грозные окрики поторапливаться и валить отсюда. Голос кажется раздражающе знакомым, поэтому Чонгук лишь фыркает и совсем не торопится покидать свое нагретое местечко. Совершенно неудивительно, что в итоге он остается в душевой совсем один. В дверном проеме появляется фигура. Вальяжно опираясь о косяк плечом, Тэхён ухмыляется. Ухмылка его становится еще довольнее, когда он неспешно скользит взглядом сверху вниз по чужому абсолютно нагому телу, тут и там украшенному татуировками. Чонгук делает вид, что не замечает его. Тэхён выжидает еще немного, а затем начинает приближаться медленным шагом. Чужие лопатки заметно напрягаются. Когда расстояние между ними сокращается до двух метров, Чонгук не выдерживает. Оборачивается через плечо, не спуская с Тэхёна напряженного взгляда. Тот подбирается совсем близко, вынуждая развернуться всем корпусом, однако просто стоит и ничего не делает, лишь загадочно улыбается. Чонгук скользит взглядом за его спину, оценивающе разглядывая бурую от ржавчины дверь. Его внимание привлекает побрякивание связки ключей, которую Тэхён крутит на пальце с донельзя беспечным видом, будто запер сарайку, из которой можно украсть разве что улей с осами. – Надежно заперто. Чонгук встречается с ним взглядом. – У надзирателей есть свой отдельный душ, что ты вдруг забыл здесь? Я не хочу проблем. – Ах, дааа, – тянет Тэхён скучающим голосом. – У нас там какую-то трубу прорвало, кипяток хлещет просто жуть. Быстрее сваришься заживо, чем доберешься до вентиля. Так некстати… – Притворно вздыхает он. – Начальство разрешило временно пользоваться душем для заключенных. Если мы не побрезгуем, конечно. – И? – Ну я один, видимо, не брезгую. – Тэхён кривит уголок губ. – И что уж поделать, если один нерасторопный зайчишка не успел унести свои ноги. Не моя вина. Пришлось ему смирненько меня подождать в раздевалке. Не отправлю же я его одного шататься по этажу. А МакКинли на посту сидит, пока я тут, его не вызовешь тебя конвоировать, мало ли что случится в его отсутствие. Чонгук снова фыркает. Как все складно, ты посмотри. – Блять, если у меня из-за тебя будут проблемы, клянусь, я- – Что? – Тэхён широко скалится. – Завалишь меня, как до этого шмальнул восемнадцать человек? Ну так что-то я не вижу поблизости твоей снайперки. Он тянется к вороту пиджака под звуки, близкие к животному рычанию. Завязывается напряженная игра в гляделки, во время которой Чонгук кусает губу, а Тэхён перебирает пальцами пуговицы, неспешно расстегивая темно-синий пиджак. Как и ожидалось, он одерживает безоговорочную победу. Чонгук вообще редко кому в глаза смотрит, а если и смотрит, то не больше секунды. Пять секунд это, по его меркам, уже считай, флирт. Все так же волком Чонгук наблюдает за тем, как чужие длинные пальцы, расправившись с потертым пиджаком, принимаются за пуговицы на посеревшей от времени рубашке. После перетекают на пряжку, принимаясь озорно играться с хвостом ремня. Вот тут Чонгук решает, что вдоволь насмотрелся на это дешевое стриптиз-шоу, а потому с него достаточно. – Эй, куда собрался? Тэхён успевает схватить его за плечо даже прежде, чем Чонгук сделает шаг. – В раздевалку. Смирненько дожидаться. Он сам не знает, отчего так раздражен. Казалось бы, более-менее сыт (в последнее время абсолютно сытой могла быть только верхушка власти), и, наконец, смыл с себя всю грязь. Но что-то все равно не дает покоя. – Ну, не злись. – Голос Тэхёна становится гораздо мягче, а прикосновения – нежнее. – Я просто хотел показать, что нам ничего не угрожает. Расслабься. Чонгук вздрагивает от почти невесомого поцелуя в плечо, а Тэхён продолжает более меланхоличным тоном: – Пока еще можешь. Ты когда-нибудь думал о том, до чего ненадежна эта проклятая консервная банка? Какой-нибудь один приличный взрыв в лаборатории, и всех нас унесет в открытый космос. Поэтому, пока есть возможность, нужно ей пользоваться. Чонгук кривит в улыбке уголок рта: – Сколько драматизма. Никуда нас не унесет. Из-за гравитации. Скорее, просто превратимся в ледышки. – Мне бы не хотелось это проверять. Открытый космос или ледышки – все одно. Смерть. – Кто-то скатился в уныние, – успевает подметить Чонгук, прежде чем его затаскивают под теплые струи воды, прочно отдающей удушающим запахом мазуты. – Твоя одежда… – Плевать. Все равно стирать надо было. И у меня там сменка есть. Больше никто не задает вопросов. Они медленно, почти лениво, потому что Чонгук все еще чувствует себя уставшим, целуются, пытаясь не захлебнуться.  Тэхён ворчливо думает о том, что это романтично только во «Внеземной любви», на деле так себе удовольствие. Одежда облепила его тело настолько сильно, что, кажется, он не снимет ее с себя никогда. Чонгуку все равно. Главное, что не на изъеденном людишками Фобосе, где хочешь не хочешь, а в любом случае кто-то к тебе прижимается спиной, коленом, плечом или вовсе висит своей задницей над головой. Потому что места катастрофически мало. И еще потому, что главный бригадир каждые полчаса орет по передатчику прямо в ухо не пропускать ни одного кубического сантиметрика арезиума, иначе всем уретру сверлом расширит.  Все кругом переговариваются, посмеиваются, потому что шипящая рация порой коверкает слова до неузнаваемости, с жаром обсуждают что-то.  Вечером на станции та же баланда. Темно, тесно, все кое-как столпились за общим столом, оттягивают отбой разговорами. Кругом витает запах кислого супа из одних овощей и крепкого пота, по ногам бегает ощутимая прохлада.  Чонгук отмалчивается.  В первую вахту, если это можно так назвать, кто-то спросил у него о прежней жизни. Чонгук сначала замешкался с ответом, затем, покрывшись холодным потом, попытался ответить, однако вышло что-то бессвязное, так что его только на смех подняли. С тех пор он старался забираться в наиболее глубокие коридоры, подальше от всех. Порой Чонгук настолько сильно зацикливался на воспоминаниях об этом, что начинал задыхаться. Он вырос на Земле среди грызни за ресурсы, и его детство пришлось как раз на самый ее пик. Взрослые не чурались отыгрываться на собственных детях, а те, в свою очередь,  – на животных или друг друге. Скорее, второе, поскольку в последнее время содержать домашнего питомца обходилось чуть ли не дороже, чем ребенка-школьника. Дети всегда были довольно жестоки, а уж в таком окружении и подавно. Чонгука особо не трогали, его родители жили вполне неплохо, на голову выше других, однако из-за того что в ЕдинМире все равны, он вынужден был ходить в обычную школу. Там-то Чонгук с лихвой насмотрелся на то, как одни его одноклассники мешают с грязью других. Иногда в буквальном смысле. И это развило в нем стойкое отторжение к людям. Проблемы с социализацией вынуждали все глубже погружаться в самоанализ, а это, в свою очередь, влекло за собой неудачи в учебе, излишнюю нервозность и дикую неуверенность в себе. Он так разнервничался на вступительных, думая только о скоплении людей вокруг, что не смог поступить в престижный университет, который выбрали его родители. Поэтому Чонгука без какого-либо сожаления объявили позором семьи, выставив на улицу без средств к существованию, и переключились на младшего брата, с того момента новую надежду всей семьи. Чонгук плохо помнит дальнейшие месяцы. Из-за своей социофобии у него были огромные проблемы с трудоустройством, поэтому иногда приходилось ночевать на улице и питаться чем попало. Он настолько отчаялся, что, когда увидел на стене какого-то обшарпанного клуба кривую надпись, которая обещала легкий заработок мгновенно, то немедленно вбил в поисковик короткую ссылку. Дальше, слава Единому Богу, бот с анкетой, состоящей всего из нескольких вопросов. Чонгук едва успел ответить, как ему уже пришло сообщение с гео-отметкой на карте. Как оказалось, там лежала старенькая снайперская винтовка. А под ней записка: “Спусти курок, и ты станешь богат :)”. В следующем сообщении было фото того, кого следовало убрать. Впоследствии подобные сообщения все от того же бота стали рутиной. Чонгук стрелял, и на его счет через час поступало несколько миллионов единой валюты. Все было очень просто.  Человеком больше, человеком меньше, какая разница, если все люди отвратительны. А если уж он отправит на тот свет очередной денежный мешок, думавший только о том, как бы своровать чего побольше у нищего населения, так вообще прекрасно.  И, что главное, никакого живого общения. Никакого осуждения. Страха. Бешеного сердцебиения. Потных ладоней. Бесконечных воспоминаний, в которых он раз за разом проживал свои провалы вновь и вновь. Круг за кругом. Как будто все глубже погружался в ад. Падать-то ниже все равно некуда. Чем ниже он опускался морально, тем больше возвышался физически. Апогеем стал двухэтажный пентхаус на самом верхнем этаже самого высокого здания. Панорамные окна, огромная терраса, бассейн, собственный кинотеатр, бильярдная, бар. Как раз там его и схватили. Крепкие ребята в форме, ворвавшись через двери и окна, выдернули его из джакузи и нагим впечатали мордой в пол.  Как он узнал на дальнейшем судебном следствии, их группировку накрыли. Вот только всей верхушке удалось абсолютно безнаказанно скрыться. Поймали лишь подобных Чонгуку. Тех, кого кинуть проще простого, ведь вас абсолютно ничего не связывает. Вы не знаете ни лиц, ни имен друг друга. Когда его везли в колонию после того, как приговорили к пожизненному, косо сделанная через трафарет реклама на стене клуба все еще обещала быстрый и легкий заработок.  Чонгук тогда лишь криво ухмыльнулся. Восполнить штат будет весьма и весьма просто. А дальше темная камера на восемь человек. Действующая политика Экономии пробралась буквально во все отрасли, кругом каждый день что-то объединяли, убирали, сокращали или укомплектовывали штат. Квартиры с каждым годом становились все крохотнее и крохотнее, что уж тут про места заключения говорить. Тем более что уровень преступности множился в геометрический прогрессии, мест не хватало. Поэтому Единому Правительству приходилось идти на риск, даже в колониях особого режима напихивая арестантов по камерам как селедку в бочки. Минуло долгих полгода, прежде чем Чонгуку на глаза попалась брошюрка, расписывающая все прелести жизни заключенного, добывающего арезиум на Фобосе. Индивидуальные камеры, разнообразное меню, три раза в неделю включающее мясо, цветное телевидение, а также работа сменами по три месяца – получалось всего шесть месяцев из двенадцати в год. Честно говоря, Чонгук был согласен еще на первом пункте. Остальное виделось ему приятными бонусами. Как оказалось, в той брошюрке многое было не сказано вовсе, а все остальное переврали насквозь. Но об этом он узнал только по прибытии на Марс. И назад не повернешь – подписанный контракт остался на Земле в единственном экземпляре. Такая вот наебка, получается. На новом месте оказалось лучше, и вместе с тем как будто бы гораздо хуже. Несмотря на обещанные индивидуальные каюты, откуда-то все же взялся сокамерник. И хотя он теперь был один вместо семерых, оказался таким болтливым, что сошел бы за десятерых. Чонгук устал от его бубнежа за три дня. Питание действительно можно было назвать разнообразным, если за сравнение брать то, что в колонии на Земле каждый день подавали одно и то же. Здесь меню было одинаковым из недели в неделю. А мясом гордо именовалась пара волокон в тарелке. Иногда рыбные кости. По телевизору крутили только «Внеземную любовь» – бесконечно длинный и нудный сериал, снятый еще до образования ЕдинМира пятьдесят лет назад. Работу на Фобосе даже упоминать не стоит. Уж лучше круглый год шить ватники на Земле, чем хотя бы неделю добывать арезиум. И здесь нужно отметить то, что больше «Внеземной любви» в колонии любили только одно: тотализатор. Если заключенный возвращался с Фобоса пять раз и все еще не подох к этому времени, в следующую его ходку делали ставки, вернется он на Марс или нет. Чем больше было ходок у заключенного, тем выше были ставки и тем оживленнее велись споры по этому поводу. Ведь, как правило, больше десяти раз не возвращались. Чонгуку на все это было глубоко наплевать. В душе он не надеялся пережить и одного раза. Жизнь казалась пустой и законченной. В ней не было никакого смысла. И было абсолютно некуда возвращаться, повези ему даже отработать здесь все тридцать лет. Чонгук до сих пор детально помнит тот момент, когда, пребывая в полном отчаянии, вернулся на Марс после первой ходки и попал как раз в ту колонну, которую досматривал Тэхён. Он еще и стоял первым, поэтому разнервничался так, что грохот его сердца было слышно на Земле. А Тэхён тогда лишь ухмыльнулся и игриво пророкотал: – Не бойся ты так. Я буду очень нежен. Кажется, только Чонгук не понял, что это была всего лишь шутка. Надзирателям ведь тоже иногда хочется расслабиться. Пусть и начальство грозно дышит в спину.  Чонгук прекрасно запомнил Тэхёна, а потому старался обходить такого, на его взгляд, совершенно безрассудного человека стороной, лишь глазел издалека, чтобы всегда держать особо опасный объект в поле своей видимости. Немудрено, что Тэхён в конце концов это заметил. Долгое время он гадал, отчего один из заключенных то и дело молча пялится на него издалека. Будь это рослый детина с мощной шеей и огромными банками, который бы по-бычьи глядел исподлобья, стоило бы напрячься. Чонгук же со своими огромными глазами скорее походил на ребенка, который неизвестно как здесь оказался, поэтому ладно, пусть глазеет, сколько хочет, не жалко. Однако в конце концов, интерес взял верх. Тэхён решил проявить инициативу. И здесь большущей, просто громадной ошибкой было заговорить первым. Чонгук тогда сделал вид, что ничего не услышал, и последующие две недели всячески хоронился, перемещаясь едва ли не по стеночке. Тэхён был уверен, что дело в нем, но как оказалось, с той стороны были просто гигантские проблемы с коммуникацией. Когда Чонгуку казалось, что он говорит какую-то глупость или ведет себя как-то не так, он начинал грызть себя в прямом и переносном смысле. А казалось ему так постоянно. Чувствуя себя крохотным комочком, зажатым со всех сторон тесным кольцом осуждения, он видел других огромными тенями. Они ядовито щерились и мерзко хихикали, показывая на Чонгука пальцем. Эти две недели он провел в страхе, опасаясь, как бы уж слишком активный надзиратель не заговорил с ним вновь. И страх этот усиливался при виде Тэхёна. Со стороны самого Тэхёна все это выглядело словно приручение дикого, жутко пугливого и осторожного звереныша. Иначе это и не назовешь. Чонгук вел себя настороженно, подбирался шаг за шагом, а схватив с полочки в двери угощение (Тэхён тогда решил попробовать перейти от бесполезных слов к действиям), забивался в угол камеры, сверкая оттуда дикими глазами. Только месяц ушел на то, чтобы изловчиться и коснуться руки Чонгука. Еще месяц – чтобы потрепать его по всегда всклоченным волосам. Дальше Чонгуку нужно было снова отправляться на Фобос, и Тэхён боялся, что за это время весь его достигнутый прогресс сбросится, но, к его удивлению, Чонгук словно сам начал тянуться к нему после своего возвращения. И хоть разговоры все еще особо не клеились, Чонгук стал гораздо спокойнее относиться к случайным прикосновениям, что не могло не радовать. Дело было в том, что за время вахты у Чонгука было полно времени обдумать происходящее в его жизни. И он пришел к выводу, что, в общем-то, от наличия чужого внимания больше плюсов, чем минусов.  Когда была очередь Тэхёна развозить по камерам еду для заключенных, Чонгук стал замечать, что порции гораздо больше обычных, а в алюминиевой миске временами даже плавают целые кусочки синтетического мяса. Иногда к этому добавлялся протеиновый батончик, которыми так щедро заваливали всех надзирателей (выходило гораздо дешевле премии). Наличие хоть чего-то сладкого в рационе не могло не радовать. Бывали дни, а вернее, ночи, когда Тэхёну удавалось провести Чонгука к себе в комнату. И это были лучшие дни, ведь Чонгук мог спокойно поспать на широкой мягкой кровати, пока Тэхён куковал на посту, а после раннего пробуждения глазеть в круглый иллюминатор на планеты и звезды. Ко всему этому еще добавлялся горячий завтрак. И, что самое главное, он был невероятно вкусным, поскольку еда для надзирателей не была такой пресной, как для заключенных. В общем, своим новым и таким довольно неожиданным положением Чонгук был вполне доволен. Тэхён не требовал от него ничего взамен и не докучал разговорами. Поэтому Чонгук решил оставить все как есть. Даже если кто-то их сдаст (а он в этом очень сильно сомневался, ведь Тэхён, казалось, всегда продумывал все на двести шагов вперед), что страшного могло случиться? Чонгуку добавят срок? Пф. Да он быстрее подохнет на Фобосе. Так продолжалось около года, пока Тэхён не решил позволить себе взять чуть больше. Долгие месяцы он убеждал себя, что во всем виновато закрытое пространство. Сплошные мужские тела вокруг и ни одной хоть сколько-нибудь симпатичной девичьей фигурки, по которой, откровенно говоря, взгляд изголодался. А интернета тут нет, по колонии гуляет только то, что успели скачать дома и привезти с собой (в коллекцию Старого Жака лучше даже не соваться). Надоело за три года – жуть. В общем, Тэхён полагал, что нет ничего удивительного в том, что один заключенный стал особенно мил его сердцу. Таким тюрьма полнится, как известно. Поэтому, наверное, он может поцеловать Чонгука? Только бы тот не сбежал куда после такого. Сам Чонгук отнесся к этому на удивление спокойно. Замер на мгновение после легкого прикосновения губ к губам, а потом продолжил методично жевать соленые галеты. Он в целом в какой-то момент стал соотносить себя с кроликом, которого хозяин гладит, тянет за уши с хвостом или наряжает в смешные костюмчики, в общем, делает все, что душе угодно, а кролику лишь бы одно – дайте пожевать морковку. Поэтому редкие легкие чмоки, через месяц-другой переросшие в поцелуи, казались ему не особо большой жертвой. Тем более что это все-таки было приятно. Тэхён замечает, что Чонгук отчего-то холоден. Практически не отвечает на затянувшийся поцелуй и вообще старается отвернуть голову, а его прохладно-упругие губы совсем не торопятся идти навстречу, будто они снова вернулись в старые времена. Видимо, опять морозится из-за чего-то. Тэхён решает спросить прямо: – Ну, что случилось? Нет настроения? Чонгук молча смотрит в сторону. Тэхён знает, что ответ лучше не вытягивать, если он не хочет, чтобы от него закрылись еще больше, поэтому спокойно ждет. Тем более что это время можно совместить с тем, чтобы избавиться от мокрой одежды. – Трахал кого-то? Вопрос застает Тэхёна тогда, когда он стягивает липнущее к бедрам нижнее белье, чтобы кинуть его поверх остальной стопки одежды. Не стиснутый тесной тканью напряженный член чувствует себя гораздо лучше. – Тебя собираюсь.  Чонгук начинает злиться. – Не меня. Кинув тюбик смазки на маленькую, насквозь проржавевушю полочку, Тэхён тянется за куском мыла. – Ты имеешь в виду, не трахал ли я кого-то помимо тебя за эти три месяца? Что за глупый вопрос? – Ответь. Тэхёну хочется расхохотаться от абсурдности этой мысли, и вместе с тем его жутко умиляет чужая настолько откровенная ревность. Раньше Чонгука не интересовал этот вопрос. Решив пока отложить мыло, он берет лицо Чонгука в свои ладони, хмурый взгляд встречается с уверенным. – Не знаю, с чего вдруг ты решил забить себе этим голову, но тебе абсолютно незачем волноваться по этому поводу, малыш. – И, решив несколько снизить напряженность ситуации, он переключается с проникновенного тона на дурашливый. – Три месяца ни-ни. Ждал как верный пес, рыдал бы сам Хатико. Ну, не дуйся, пожалуйста. У Чонгука морда кирпичом, но по его дрожащим губам можно понять, что тот едва сдерживает улыбку. Значит, лед тает. А пока лед тает, нужно действовать. Нужно закрепить успех. Ему отвечают заметно охотнее. Продолжая утопать в чужих объятиях и поцелуях, Тэхён размазывает мыло не только по себе, но и по Чонгуку, несколько раз игриво проходясь пальцами между ягодиц и впитывая долгожданные, пока еще едва слышные звуки. Прижимая к себе зябнущее тело, он жалеет, что они сейчас не в кровати, и делает воду погорячее. Вероятно, завтра из-за них во всей колонии будут проблемы с водой, но Тэхёна это совершенно не ебет. Гораздо сильнее его волнует, как бы льнущий к нему Чонгук не простыл. Смыв мыльную воду, Тэхён тянется рукой за душевой лейкой, собираясь открутить ее от шланга. – Не нужно. – Тихо говорит Чонгук. Он уверен, что чист. – Точно?  – Да. Щеки Чонгука покрываются едва заметным румянцем. В животе томительно сладко стреляет от воспоминаний о том, как Тэхён мягко погружает шланг в его разработанный анус, и крутит вентили, настраивая минимальный напор теплой воды. Уперевшись руками в холодную кафельную стену, Чонгук переступает с ноги на ногу, сгорая от стыда.  Он тихо хнычет, когда чувствует, как вода заполняет все внутри, а у Тэхёна член становится вдвое тверже. Судя по тому, как течет Чонгук, его это тоже заводит, причем гораздо сильнее. Тэхён оглаживает чужой округлившийся живот и едва ощутимо касается невероятно твердого члена Чонгука, раззадоривая лишь только сильнее и не принося абсолютно никакого облегчения. – Х-хён, хён, – скулит Чонгук, когда ощущает себя наполненным до предела. То, какими очаровательными кажутся его слезящиеся глаза, заставляет Тэхёна чувствовать себя извращенцем. Он ласково проходится ладонью по спутанным волосам. – Что, малыш? – Не могу больше… Чонгук готов поспорить, что Тэхён медлит намеренно, совершенно не торопясь перекрывать воду, а ведь каждая лишняя секунда кажется дополнительным литром внутри. Вода давит, вынуждая практически плакать. Рука Тэхёна перемещается с вентиля на влажную спину, оглаживая сверху вниз несколько раз. Чонгук заметно дрожит, не переставая изливаться маленькими, совершенно восхитительными всхлипами. – Не можешь, малыш? – неторопливо переспрашивает Тэхён. Ему ужасно хочется толкнуться тяжелым членом между чужих ляжек, но, к сожалению, это будет не очень удобно. – А я уверен, что справишься. Продержись еще немного для меня. Чонгук бессильно стонет, крепче сжимая кулаки. Собственные коленки трясутся так, что он едва может стоять на ногах. Тэхён снова гладит его живот, а после касается того места, где шланг погружается внутрь. Слегка тянет на себя, затем толкая чуть глубже. Чонгук особенно громко всхлипывает и едва не сползает по стене на пол. Тэхён удерживает его. – Ты хорошо справляешься, Чонгук-и. Еще немного. – Хё-мн- Чонгук захлебывается стоном. Вынув шланг, Тэхён быстро затыкает текущую дырочку пальцем. Колечко мышц конвульсивно пульсирует в рваном ритме, давая понять, что Чонгук, которого трясет как в лихорадке, действительно на пределе.  Тэхён окольцовывает свободной рукой чужой член, принимаясь быстро надрачивать, а пальцем находит внутри сокровенную точку. – Давай, малыш, кончи. – Просит он, целуя Чонгука в плечо. Тот, кажется, пребывает в каком-то невменяемом состоянии, будучи способным лишь громко поскуливать. Ему бы рот заткнуть, чтобы вел себя тише, но нет такой возможности. На последнем особенно сильном толчке Чонгук кончает. Позже Тэхёну приходится вымаливать прощение особо вкусной едой и долгими минетами, поскольку Чонгук не разговаривает с ним целую неделю. Лишь многим позже он признается, что это был лучший оргазм в его жизни. Поэтому сейчас, когда Чонгук смущенно отказывается от подобия клизмы, Тэхён немного жалеет. Но он и сам прекрасно понимает, что с его стороны подвергать такому чужое обессилевшее тело было бы довольно жестоко. Чонгук кажется хрупким, его хочется обласкать и залелеять, поэтому Тэхён этим вечером решает быть исключительно нежным.  Выдавив смазки больше обычного, он долго разрабатывает колечко мышц, отвыкшее от прикосновений подобного рода. Чонгук при этом, прикрыв глаза, мило вздыхает в основание его шеи, иногда прикусывая карамельную кожу. Его ногти скребут по спине Тэхëна.  Близость всегда действует на него одуряюще. Позволяет раствориться в сладостном моменте, где есть только они вдвоем. Нет этой марсианской колонии. Нет добывающей базы на Фобосе. Нет Земли и порядков ЕдинМира. Нет вечной экономии во всем и везде. Нет разрухи и загибающегося человечества с непомерными амбициями. Есть только они.  Два тихих стона в унисон множатся кафелем, когда Тэхён, после нескольких коротких толчков, входит на всю длину. Ему бы очень хотелось видеть лицо Чонгука, видеть его зажмуренные глаза и жадно целовать распахнутые в стоне губы, но из-за обстоятельств все, что он может – лишь крепче сжимать в руках чужие бедра.  Чонгук становится заметно громче, и Тэхёну следовало бы по привычке зажать ему рот рукой, или хотя бы шикнуть, чтобы вел себя тише, но… он этого не делает. Опять же оправдывая все не совсем удачной позой. Ведь глубоко в душе давно хочется наплевать на всë это. Пусть все слышат. Пусть каждый знает, что Чонгук только его.  Успешный финал не заставляет себя долго ждать – эмоции и ощущения особенно сильны после разлуки. Кожа давно высохла от воды, стянувшись неприятной пленкой, а у Чонгука успели подсохнуть волосы, поэтому даже нет нужды пользоваться полотенцем. Быстренько натягивая на себя форму в раздевалке и подумывая о том, что они порядком задержались, МакКинли может начать волноваться, Тэхён нащупывает что-то в кармане брюк. – Ах, да. Это тебе. Взгляд Чонгука перемещается с полуобнаженного тела на очередной протеиновый батончик в руке. Сам он давно облачился в легкую робу без всех этих пуговок и молний, на которые нужно потратить столько времени, поэтому мог позволить себе поглазеть на хёна, пока тот одевался. – Прости, ничего другого у меня нет. Я не думал, что вы опоздаете на ужин. Чонгук берет батончик и принимается жевать без особого желания, только бы набить вновь разурчавшийся живот. И даже перспектива завтрака его не радует, все равно это будет очередная совершенно безвкусная баланда. – Кстати, думаю, на днях у меня получится провести тебя к себе. – Более радостно делится Тэхён. – Вчера была поставка замороженной свинины в честь годовщины распада ЕдинМира, начальник сказал, что выдаст нам – он имел в виду надзирателей, – по целых три куска. Чонгуку казалось, что его глаза в этот момент от счастья должны были засверкать как звезды. А Тэхён еще и добил: – Поспишь на кровати нормально. А то у тебя, ты говорил, от шконки спина потом болит. – Блять, я обожаю тебя. Чонгук чувствует, что готов расплакаться. Единый Боже, как же он скучал. Он только сейчас это понял, глупец.  А еще внезапно осознал, что был с Тэхёном не ради всех этих безусловно приятных бонусов, которые остальным заключенным могли только сниться, а потому что Тэхён был Тэхёном. Оказывается, этого достаточно. В отличие от других, с ним было легко. Или даже не так. С ним было не страшно вести себя глупо. Сказать что-то не то и не тогда. Можно было даже не говорить вовсе. Когда кругом глаза и уши, а возможности поговорить, бывает, за день даже не случается, учишься понимать друг друга невербально. И, что говорить, Тэхён иногда сам нес такую несусветную чушь в разговорах с другими надзирателями (делая так, только чтобы убедить Чонгука в том, что это вовсе не смертельно и не стоит даже переживать об этом), что постепенно становилось легче. Чонгук как раз подумывает о том, что хотел бы поделиться тем, как в эту ходку он даже смог пересилить себя и влезть с парой фраз в разговоры по рации (и вышло даже вполне плохо), когда Тэхён легко чмокает его в губы, а затем ухмыляется: – Пойдем, заключенный J-0613, пора возвращаться.

🌌