Кимоно

      Лес настоялся запахом влажной почвы, мха и смолы от сосен, врывавшихся в бесконечное небо. Сухие иголки хрустели под подошвой кроссовок. Затуманенный взгляд зелёных глаз блуждал по лесной подстилке, позолоченной мягким редким светом, который с трудом пробивался сквозь густую темную хвою. На то недолгое время, что процессия из трёх человек и одного духа шла до особняка, можно было расслабиться и не думать о возможном нападении ёкаев. С двумя экзорцистами Нацумэ уж мог себе такое позволить. Сэнсэй, занявший по обыкновению левое плечо, не считается. Самоназванный телохранитель всё чаще стал пренебрегать своими обязанностями, предоставляя Нацумэ самому защищать себя. К тому же, сегодня утром юноша обнаружил у себя под столом пару бутылок сакэ и розовые хвосты от креветок: кот некстати напился перед нежданной встречей с Матобой. Конечно, телохранитель пошёл вместе со «своей собственностью», но разило от него так, что даже всегда вежливый Натори не удержался и сморщил нос, когда встретил Нацумэ с его спутником.       Сердце отмерило в беспричинном страхе два глубоких удара, и голова инстинктивно поднялась в поисках опасности. Бежевое пальто метнулось к лицу, секунда — и приглушённый звук впечатывания в чужую спину.       — Простите, Натори-сан, — не избежав столкновения, юноша отпрыгнул назад. Кошачья тушка опасно качнулась и плюхнулась с плеча на траву, заглушив мягкое: «Да ничего страшного»:       — Ай, Нацумэ! Тебе повезло, что у такого благородного духа, как я, крепкая голова! — вымазавшись в пыли и иголках, кот нарочито злобно замахал лапой. Юноша наклонился и, отряхнув с него прилипшие хвоинки, посадил обратно на плечо.       — Есть поменьше надо, ты уже не умещаешься на мне, — кот открыл было рот, готовый парировать тем, что именно еда делает духа и его тело сильнее и прочнее, но его опередил спокойный голос Матобы, как всегда притягивающий внимание своей отталкивающей навязчивой харизмой:       — Нацумэ-кун, вон там на сосне висит кимоно, какое оно? — кот мгновенно замолчал, недоверчиво сощурив глаза, а юноша проследил взглядом за рукой Матобы. И вздрогнул.       — Какое оно, Нацумэ-кун? — глаза Матобы превратились в узкие щёлки в ожидании ответа, а вытянутая рука, не дрогнув, продолжала указывать на верхушку дерева. Странное выражение лица юноши, с долью сосредоточенности и в тоже время отстранённости от этого мира не ускользнуло от внимания экзорциста. Но мужчину оторвали от изучения молодого духовидца, что вызвало у него раздражение, которое, впрочем, он не стал показывать.       — Ты решил и его проверить, да? — недовольно произнёс Натори, хмуро глядя на вынужденного напарника. В памяти актёра всплыла их первая встреча, в этом же самом месте. И мысль, что Сейджи и сейчас ищет полезных ему духовидцев, особенно в лице Нацумэ, раздражала и слегка выбешивала, какой бы старой и знакомой она ни была. А Матоба будто видел его мысли насквозь и вальяжно улыбался:       — А что в этом плохого? И потом, тебе ведь тоже наверняка интересно узнать, каким его видит он, — резонно заметил он в своей размеренной, слегка медлительной манере речи. Натори скрестил руки на груди и собирался было возразить, но Нацумэ положил ладонь на его плечо и мягко проговорил:       — Всё в порядке, Натори-сан, — и поднял взгляд на Матобу, — Оно бордовое, с золотыми пионами и серебряными хризантемами, — запрокинув голову и взглянув на вершину сосны, юноша улыбнулся, — это невероятно красивое кимоно. Никогда раньше не видел такой искусной вышивки с множеством деталей.       Натори вздохнул, как делал, когда смирялся с сомнительным решением Такаши, а глава клана медленно кивнул, растянув губы в удовлетворённой улыбке:       — Я вижу так же. Видишь ли, то, как выглядит кимоно, зависит от духовной силы смотрящего. Те, кто совсем слаб, видят лишь кусок белой ткани, кто посильнее — бледно-голубое кимоно. Натори, например…       — Для меня оно тёмно-красное. Но если смотреть сквозь очки… — экзорцист задрал голову и поправил двумя пальцами оправу, — то да, если приглядеться, есть слабый контур из серых нитей, но я не могу разглядеть, что это, картинка так и прыгает, — уголки его губ приподнялись, — одна из немногих прелестей духовидца — видеть это кимоно, — он перевел взгляд на Нацумэ и с восхищением и в то же время теплотой в голосе проговорил, — уверен, твоё видение ближе всего к правде.       — А что насчёт твоего кота, Нацумэ-кун? — тонкие губы сошлись в подобии улыбки, более походящей на предвкушающую истину ухмылку. Глава клана, в отличие от экзорциста-самоучки, не собирался ограничиваться дружеским обменом опыта и хотел выудить как можно больше полезной информации из такого удобного случая. Юноша напрягся, ощутив, как впиваются в плечо когти, но промолчал, только мысленно упрекнув Сэнсея за слишком кошачье поведение.       — Пф, духов ему описывай, размечтался! — Сэнсэй показательно фыркнул и отвернул голову, насколько это позволяла ему короткая шея.       — Так это кимоно — дух… Так и думал. Не похоже на работу экзорциста, — довольная ухмылка скользнула по лицу. — Значит ли это, что ёкай сам забрался на сосну? — заданный вопрос повис в тишине, оставшись без ответа, и глава клана Матоба развернулся и направился лёгким быстрым шагом дальше по тропе. Его любопытство было удовлетворено, а то, что мальчишка по собственной воле не станет работать на него, он знал с их первого сотрудничества.       — Нацумэ? — пройдя вперёд и не услышав позади хруста ветвей, Натори обернулся и в недоумении приоткрыл рот, заметив, как юноша машет в сторону развевающегося на ветру кимоно. Нацумэ резко, словно испугавшись чужого голоса, обернулся на зов и поспешил догнать друга:       — Да, я иду, Натори-сан.       Экзорцист предпочел не докучать расспросами, решив, что Нацумэ, если захочет, сам расскажет, и ещё раз напоследок взглянул на развевающееся на ветру бордовое одеяние.       — Просто я подумал… наверное, ей одиноко, там, наверху.       Кимоно согнулось, и в дрогнувших глазах экзорциста мелькнула мысль, что движения кимоно до боли напоминают поклон.

* * *

      — Рэйко? Нацумэ Рэйко? — взволнованный, кричащий надеждой голос раздался в голове, как только их взгляды встретились, заставляя Нацумэ вздрогнуть. Искаженное отчаянием, белоснежное от природы лицо женщины подтверждало, что именно её голос слышал Нацумэ. Её взгляд перебросился на экзорцистов, исполнившись гневом, но быстро вернулся к собеседнику. Поджав тонкие губы, она, казалось, ждала объяснений. Удивительно, что дух был готов говорить с ним после того, как увидел его вместе с врагами ёкаев.       — Нет, я её внук. Нацумэ Такаши, — разочарование в карих глазах вызвало сочувствие и одновременно облегчение по поводу того, что достаточно произносить речь в голове и не привлекать внимание экзорцистов, особенно Матобы. — Мне жаль. Насчёт них…всё сложно.       — А, поняла… Значит, Рэйко уже давно ушла? Жаль…а я так и не выполнила тот приказ, — мелодичный голос окрасился грустью, заполняя голову.       — Она взяла у тебя имя? — брови поднялись по спокойному лицу. Всё, что он знал о тетради, говорило о том, что дух не может не выполнить приказ. Так что же это: ошибка формулировки или исключение?       — Да, мы поспорили…       — Прости, я сейчас вернусь, — Нацумэ прервал зрительный контакт и перевёл взгляд на Натори-сана, начавшего его защищать от Матобы. Тут же вспомнилось, зачем он посмотрел наверх. Юноша положил руку на плечо мужчины и, подавляя на время вину за столь резко прерванный разговор с духом, произнес:       — Все в порядке, Натори-сан, — точно, надо ещё рассказать про кимоно, — Оно бордовое, с золотыми пионами и серебряными хризантемами.       Из разговора с экзорцистами про кимоно Нацумэ убедился, что только он и Сэнсей видят женщину. Все эти разговоры об огромной духовной силе вгоняли в смущение, а похвала воспринималась незаслуженной. Едва дождавшись, пока разговор подойдёт к концу, Нацумэ вновь направил взгляд на ёкая. Всё время, что люди разговаривали, дух стояла, наклонившись в попытках встретиться взглядом и прижав сжатые в один кулак руки к груди. Но ещё до того, как она снова поймала человеческий взгляд, при повороте светлой головы юноши, дух резко выпрямилась и приняла независимое выражение лица. Вместе с идеальной, вошедшей в привычку, осанкой, создавался правдоподобный образ довольной жизнью женщины. На лбу Нацумэ просела задумчивая складка. Как долго она здесь просто существует, не имея возможности ни поговорить, ни сойти вниз? Наверное, только из отчаяния она решилась заговорить с ним, имеющим дело с экзорцистами.       — Прости. Я верну тебе имя, только не сейчас, хорошо? Я найду тебя здесь завтра?       — Конечно, — как можно более равнодушным голосом ответила дух.       — Тогда до встречи, — женщина молча кивнула в знак прощания, крутя в пальцах черную, как матовый уголь, прядь волос. Но когда Нацумэ уже собирался было уходить, у нее вырвалось:       — До встречи, внук Нацумэ Рэйко.

* * *

      — Вот мы и снова встретились, внук Рэйко, — женщина выпустила просящуюся на волю улыбку и забрала развевавшиеся на ветру, шумно хлопавшем по кимоно, черные вьющиеся волосы за ухо, вбирая взглядом как можно больше деталей. Признаться, она не ожидала его возвращения. Но она рада. И в этот раз будет умней: брать всё от момента и не ожидать продолжения. В конце концов, нечасто ей даётся такая возможность: разглядеть на расстоянии соседней сосны человека, способного её видеть, да ещё и, хоть и молчаливого, духа в обличье белоснежного зверя, — знаешь, отсюда далеко видно, великолепное место, чтобы рассматривать закат, смену времён года, полёт птиц…но вся ирония состоит в том, что редко кто способен видеть меня, — дух снова улыбнулась. Во всей её манере держаться чувствовалась тихая расслабленная радость и отдача настоящему моменту: привычка, видимо выработанная за многие годы жизни на одном месте.       Нацумэ опустил взгляд и, помедлив, зарылся в сумке, достал потрёпанную от времени зелёную тетрадь, и та сама раскрылась на нужной странице. Юноша двумя пальцами вырвал листок и поднял взгляд на духа. При их первой, сумбурной встрече он не смог как следует рассмотреть кимоно, уловив лишь общие черты. Сейчас же, в свете утренних лучей солнца, золотые и серебряные нити искрились, создавая иллюзию покачивания цветков хризантем и пионов на ветру. Он сказал тогда, что у отдельного вида цветка свой окрас, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что второй цвет ненавязчиво вплетён в жилки лепестков, тычинки пионов и резные листья хризантемы. Меж стеблей прятались серебристые стрекозы, замершие в воздушном полёте и оживавшие на рукавах при каждом лёгком колыхании гранатовой ткани на ветру. Не зная, принесёт ли это утешение, Нацумэ всё же решился сказать:       — Я не могу говорить за духов, но всё-таки некоторые люди видят твоё кимоно. Каждый видит по-разному, но они говорят, что оно красивое, Маикику Акане. Прими своё имя.

* * *

      Опять чёртов день на сосне. Даже открывать глаза не буду. Будь моя воля, давно бы уже ушла отсюда. Интересно, как там Кирикаба? Нет, меня это не касается! Мне нет дела до этого труса. Небось обиделся, что не пришла, и сидит теперь на своей горе, ха! Или нашел, чем заняться получше, чем спуском с горы. Чёртовы экзорцистские путы. Это ж надо было попасться. В своём же лесу!       Дух издала возмущённое, слишком громкое для леса «хм» и, не открывая глаз, сложила руки на груди, слухом догадываясь о потревоженных с соседних сосен воронах. Хоть она и понимала, что надо забыть того, кто предал её, ей это не удавалось. Вместо этого изо дня в день повторялась мысленная прогулка по проторенным круговым тропинкам то обиды, то надежды. Обида отравляла жирным, растекавшимся по всему телу ядом, но при этом была приятно предсказуема и знакома. Надежда на время давала глоток воздуха из хорошего прошлого, пока его не забирала обида. Это ненамного помогало отвлечься от ощущения невидимых канатов проклятия, которые раздражали, сжимали грудь и разрушали сказку о том, что здесь и так хорошо.       Войти в выжженный на земле круг. Хитро, хитро. Ничего, вода камень точит, через полвека божественные силы разорвут эти невидимые веревки. А бог горы мог бы снизойти и навестить свою подругу, не окочурился бы. Проклятые экзорцисты!       — Эй, не знаешь, как пройти до поместья Хакодзаки? — вздрагиваю, открываю глаза, в них врывается бесконечная ясная синева, выныриваю из утягивающего урагана мыслей и опускаю голову. Внизу, среди пышной зелени кривых сосен — какая-то девчонка. Кажется, люди таких называют «девушками». Ой. Она смотрит на меня. Неужели это она мне?       — Да-да, я тебе говорю! Так что? Знаешь? — она всё ещё стоит, подбоченясь, задрав голову, держа руку козырьком у лба, наверное, солнце мешает. А вот духам солнце не слепит.       — Вон там, — машу рукой в сторону выглядывающей из-за верхушек сосен крыши особняка, и только потом, морщась, соображаю, что можно было заставить её поплутать здесь. Не каждый день обращают на тебя внимание, да ещё и разговаривают. А так было бы веселее.       — Спасибо! — машет рукой и уходит. Они всегда уходят. «Эй, привет!» Отрываю взгляд от стаи птиц и перевожу вниз. Опять эта дерзкая девчонка. Ходит, будто это её лес, а не мой. Ух, поскорее бы снять оковы! Ничего, ещё чуть-чуть, и я не замечу, как она постареет и умрёт. «Привет! Хорошая погода, не так ли?» Хорошая или нет, какая тебе разница? «Привет! Знаешь, у тебя красивое кимоно! Да, и глаза!» Ч-что? «Да ничего, пробую делать комплименты. Отстойно, правда? — эта девчонка такая странная, так легко смеётся над собой, не то что остальные здесь проходящие, — у него это как-то непринуждённее выходит». «Привет! Как там, на дереве, далеко видно?» Ты каждый день здороваешься со мной. Почему? «А почему бы и нет? Дорога до Хакодзаки такая скучная». Тогда…здравствуй. «Ты постоянно думаешь о Кирикабе. Кто это?» Ой, никто. Один засранец, который не может удостоить меня хотя бы одним визитом. Он такой затворник, что я постоянно навещала его, а он меня — ни разу. Трусишка, леса боится. «Вы были близки?» …Да. Я танцевала для него, а он играл мне на сямисэне. Мы много разговаривали. А теперь я не могу сдвинуться с места. Трус, что не приходит ко мне! А ещё этот чёртов экзорцист со своим проклятием! «…» «Я могу спросить кое-кого, хочешь? Думаю, он сможет помочь». Пф, нет, не надо. Я сама могу выбраться. Просто мне нужно время. «Как хочешь». «Не желаешь сразиться со мной?» Сразиться? В чём? «Например…кто быстрее придумает продолжение строчки, идёт?» …Ладно, всё равно делать нечего. Я первая. Здесь лапы у сосен дрожат на ветру… «И хризантемы сохнут бельём». Стой, что? «Хаха, моя очередь. И кимоно изящного бога, что я созерцаю, подобно…» Раскрываю рот, забыв о приличиях и игре, и в ступоре смотрю на этого смеющегося человеческого ребенка. «…На сад цветущий в звёздном рассвете! Я выиграла!» Опомнившись, хватаю в возмущении воздух. Ах ты наглая девчонка! Воспользовалась моей растерянностью! Пфф! Хотя, в правилах это не было оговорено… «Хаха, теперь твоё имя у меня, Маикику Акане. Красивое имя». …Спасибо. «Маикику, станцуешь для меня? Я была бы рада посмотреть». Это простое предложение вызывает давно не испытываемый трепет. Сыграть танец. Для того, кто сможет им наслаждаться и оценить. Как тогда, для Кирикабы. «Ой, нет, мне пора, — только вспорхнувшая бабочка в груди обжигает крылья и падает в пропасть. — Темнеет. Да и сейчас будет плохо видно. Тогда давай завтра?» А, да… Завтра не было. Что ж, стоило это предвидеть. Отношения не вечны.

* * *

      Острые верхушки сосен прорисовались на светлом небе, возвращая в свистящую ветром реальность. Воспоминания, киноплёнкой пронёсшиеся в голове, ушли, оставив после себя горечь. Ясно... Так это был не приказ, это была…просьба.       Просьба, которая должна была принести больше пользы духу, чем человеку. Но почему Рэйко не пришла?       — Станцуешь? — голос вышел хриплым, и Нацумэ прокашлялся, — я бы хотел посмотреть, как ты танцуешь.       Спина Мадары под юношей качнулась в немом вздохе, а лицо женщины засияло, и плавным движением рук она достала из складок кимоно веер.       Взмах веером вверх, и на лице расцвела расслабленная улыбка. Руки и ноги, запомнившие сквозь тысячелетия плавные движения, сами выводили шаги и повороты, навевая воспоминания о многочисленных встречах с богом горы. За всё это время он так и не навестил её… Широкое круговое движение локтем, плечом, кистью, щёлканье веером и обратное раскрытие, только другой стороной. Наклон назад, веер к небу. «Маикику, я боюсь! Прости, я не могу спуститься к тебе в леса…». Кимоно развевалось вместе с распущенными волосами на ветру, и шелестящая хлопающая ткань служила аккомпанементом свистящим потокам воздуха. Как же она устала нести недовысказанную злость… Пора простить. Вот только она уже сотни раз решалась простить его и всё равно всё повторялось: обвинения, злость, горькие воспоминания и стыд. Негодование над собственным бессилием обуяло духа, и ноги сами понесли её в два перекрестных шага вправо, и она наклонила голову, встречаясь взглядом с зелёной пропастью.       Дух вскрикнула, прикрыв рот веером. Секунды шли, а она не двигалась. Понимание произошедшего не спешило приходить. Она ушла с сосны. Наверное, с получением имени оковы разорвались быстрее. Богиня перевела взволнованный взгляд с простершейся далеко внизу земли на юношу с духом и обратно. Колени от чего-то задрожали и ноги, не в силах держать исполненного трепетом, радостью и надеждой хозяина, позволили ему рухнуть вниз. К лесу.       — Сэнсей! — неестественно громкий голос надломился.       — Сам знаю! — белая меховая молния ринулась вслед за падающим ёкаем.       Нацумэ протянул руку, сжал духа за локоть и сморщился от пронзившей до самого плеча боли, думая только о том, что надо держать, держать, держать, несмотря ни на что…       — Такие длинные пальцы должны хорошо играть на сямисэне, попробуй ещё раз, — мягкий смех Кирикабы из-за плеча разжигает решительность, и Маикику сводит брови и, сдержанно выдыхая, зажимает струны и ударяет по ним деревянным треугольным плектром ещё раз в показанном ей ритме. Из-под плохо зажатых струн выходит дребезжащий звук.       — Уже лучше, — богиня тихо фыркает в ответ, трудясь подавить улыбку и сосредоточиться на повторении боя. Кирикаба слишком льстит. Несмотря на дребезжание, кисть запоминает ритм и уже выполняет движения уверенней и танцует сама по себе, в то время как глаза Маикику удивлённо поднимаются вверх по грифу, наблюдая, как чужие пальцы зажимают струны. Звук мгновенно становится чище и звонче. Улыбка расцветает на лице богини леса, и она делает попытку самостоятельно зажать выученный аккорд, перед чужими пальцами. Звук портится, но, морщась, дух нажимает на струны сильнее, и мелодия становится капельку чище. Не в силах выдерживать более боль, левая рука падает на траву, уступая место ловким пальцам бога горы. Не прерывая игру с аккордами, Кирикаба склоняет в улыбке голову. От одного взгляда на него тело у неё прошибает восторженными мурашками, а в груди словно кто-то вручную зажигает восковую свечу, оберегая ладонями от непредсказуемых метающихся ветряных вихрей. А музыка продолжает играть. И Маикику бьёт плектром в надуманном ритме и рассыпается в звонком смехе.       — Нацумэ, наконец-то, — первое, что услышал юноша, разлепив глаза и сфокусировав взгляд на сидящем перед ним Сэнсее, уже в своём привычном виде «толстого пирожка». Тот, как всегда, когда Нацумэ делал что-то безрассудное, недовольно щурился, объясняя произошедшее:       — Маикику по статусу является богом, а ты — человек, людям опасно касаться богов. Хорошо, что тебе хватило духовной силы, чтобы просто отключиться.       — Где она? — Нацумэ приподнялся на локтях и завертел головой. Взгляд, скользя по толстым чешуйчатым стволам, зацепился за развевающийся кусок глубоко-красной ткани с переплетениями золота и серебра. Юноша мягко улыбнулся и тихо произнёс:       — Маикику, всё в порядке, — дух вышла из-за дерева, сжимая в тонких пальцах помятое от переживаний кимоно, но так там и осталась. Ближе подходить она не стала.       — Спасибо тебе за всё, ты так помог…но тебе лучше было меня не касаться.       — Чушь, — Нацумэ нахмурился и тряхнул головой, — главное, что ты цела, — помолчав, он спросил. — Теперь, когда ты свободна, что будешь делать?       — Пойду отыщу Кирикабу, — распрямив плечи, Маикику проговорила твёрже, — надо найти этого негодника, который за все эти годы не смог найти меня в тридцати тысячах сосен, хаха, — дух осеклась и, сжав ткань в кулак, умолкла.       Нацумэ не отреагировал, задумавшись. На лбу проступила обеспокоенная складка. Помолчав, он заявил:       — Мы поможем тебе. Он может быть только на одной горе, так?

* * *

      Солнце заваливалось за входившую в тень скалу, очерчивая её края алым и золотым свечением. Весь день прошёл в поисках Кирикабы, под рассказы Маикику, обрывавшиеся ею самой же, стоило её речи принять обвиняющий тон, и мелкие перепалки с Сэнсеем. Но покрывшийся мхом храм Кирикабы, полуразваленный, с занесённым ветром мусором и пылью, пустовал. Местные духи не могли признать в описаниях Маикику того ёкая, которого искала троица. Чем дольше шли исследования, тем молчаливее становилась бог леса, что впрочем не мешало ей вполголоса вышёптывать изощрённые прозвища для Кирикабы. Угрюмее становился и кот, и Нацумэ сильнее ощущал нехорошее предчувствие.       Оставшись вдвоём, без Маикику, юноша проводил взглядом ушастого ёкая в черном кимоно, которого они только что опросили, набрал воздуха и спросил:       — Сэнсей, Кирикаба мог… погибнуть? Я не верю, что кто-то может не навестить хотя бы раз того, кто ему дорог.       Кот проницательно сощурился и промолвил:       — Боги живут здесь долго, но из-за слабой веры людей им труднее противостоять заклинаниям разбрасывающихся силами экзорцистов. Поэтому да, мог. Но не обязательно. Он также может прятаться от стыда, что не пришёл в своё время на помощь. Как там она говорила, трус? — по кошачьему зрачку скользнул блик заходящего солнца. Нацумэ поджал губы и тряхнул головой. Может, он и идеалист, но не хочет верить в худшее. Нахмурившись, он сжал кулак и собрался было пойти проверить храм ещё раз, как в вечерней тишине гор пронеслось надломленное: «Кирикаба!», разнёсшееся эхом с подножия. В приливе надежды Нацумэ вздёрнул подбородок, взгляд распахнутых глаз устремился в сторону крика: под горой. Юноша ринулся вниз, к источнику звука, насколько это позволяли местность и спускавшиеся сумерки.       Низкие облыселые сучья хлестали по прикрывавшим голову рукам и уносились назад, а сердце взбудораженно билось в грудной клетке. Нацумэ лихорадочно воспроизводил в голове этот тонкий возглас, стараясь разгадать заложенные в нём эмоции. Неверие, что нашла его? Отчаяние, что он скрывается, порывается уйти? Злость за такое глупое поведение? Дыхание становилось тяжелым и шумным, но ноги бежали, перескакивая через трухлявые поваленные стволы и мшистые камни, пока не вынесли юношу в лес, недалеко от подножия горы.       Радость мигом слетела с зелёных глаз, выпихнутая долгим ступором. Маикику металась по поляне, окружённая соснами, набрасываясь на деревья, срывая с них кору и выкрикивая проклятия в темноту леса. Древесная кольчуга щепками слетала с вековых исполинов под яростным отчаянием духа. Гнев хрипел в некогда мелодичном голосе, срываясь на окончаниях слов. Окинув взглядом поляну, Нацумэ заметил разбитый сямисэн и разорванный грязный канат с порванными от использования оберегами. «Или проклятиями», — шепнул голос мотнувшему головой Нацумэ, с неохотой принимавшему, что так и есть.       Со временем звук ломаемых ветвей стих, и только шуршащее кимоно заявляло о себе в теперь непривычной тишине. Маикику, обессилев, рухнула на колени и взяла в дрожащие руки сямисэн, потрескавшийся от многочисленных дождей и палящего солнца, с одной выдернутой струной, полукругом выпиравшей над грифом. Нацумэ приблизился к Маикику, аккуратно сел рядом и осторожно посмотрел на неё, боясь вторгнуться в слишком личное горе.       — Он ведь был таким домоседой... — лицо, измождённое гневом, выглядело пустым. Отчаяние только-только начало зарождаться в дрожащих губах и отправлять волнами судороги по скулам. Пальцы сжимали рассохшуюся древесину грифа, а взор блуждал по сямисэну.       — Это точно его, — пальцы провели по корпусу с отметинами узоров, — он сам вырезал. Гора и хризантема... — голос сорвался на всхлип.       — Маикику… — Нацумэ подался вперёд и охватил руками духа. Та на секунду напряжённо выпрямилась, но тёплые руки сильнее обняли, и обычно волевые мраморные плечи бога упали, а в глазах ёкая что-то холодное непривычно защипало. Воспоминания прошлого и осознание настоящего захлестнули духа.       Нацумэ аккуратно водил рукой по дрожащей спине, вздрагивавшей то мелкой дрожью, то временами сильными подёргиваниями плеч. В животе, где-то под ребрами, медленно образовывалась неприятная слабящая пустота, но юноша продолжал держать духа в объятиях, стараясь сфокусировать взгляд на золотом узоре и избегая встретиться с осуждающим взором Сэнсея. Ему надо держаться. Быть сильнее. Суметь выдержать чужие эмоции. Как же он хочет помочь, но не знает: как…       «Кирикаба… Ты спустился в лес, чтобы найти меня… Я ведь знала, как ты боишься покидать гору… Ты только поборол страх, как какое-то проклятие тебя сгубило… Прости, я такая эгоистичная, грубая, требовательная, так долго держала обиду…»       — Нет, Маикику, просто ты долго была одна, — голос сорвался на шёпот.       Голова закружилась, и Нацумэ выхватил ртом холодный воздух. Не рискуя более испытывать слабящую пустоту в животе и коленях, Нацумэ отстранился. Маикику, утерев рукавом слёзы, подняла раскрасневшийся взгляд на его побледневшее лицо:       — Спасибо, Нацумэ. Ты хороший человек. Даже несмотря на то, что связан с экзорцистами, — безобидная издёвка, выдавленная с смешком пополам со слезами, заставила уголки губ юноши слабо подёрнуться вверх, — Спасибо, что... просто был рядом. Дальше я сама.       Нацумэ закусил губу и всмотрелся в лицо духа. Измученное после гнева и слёз, оно сейчас, то ли от усталости, то ли от окончательного принятия, дышало спокойствием. Поняв, что пришла пора прощаться, Нацумэ кивнул. Дух погладила разбитый сямисэн и улыбнулась:       — Знаешь, я думала о том, что надо простить его, но оказалось, что сначала надо было как следует выпустить пар. Забавно, не находишь? — тихий смех разнёсся по поляне, — всего-то делов: разозлиться… И нет, он не трус, — пальцы дёрнули за уцелевшие, но расстроенные струны, вызывая металлическое жужжание. — Он был невероятно смелым, раз решился пойти искать меня. — Дух хотела высказать все, что скопилось внутри, и тщательно перебирала мысли, всё ли она сказала. —Пожалуй, стоит запомнить о нём самое хорошее. Я была на него обижена, но…да, я любила его. И сейчас люблю, — Маикику замолкнула, ощутив набегающий поток свежих слёз.       В тот год в лесу необычайно часто шли дожди. Молодые и бывалые экзорцисты, собиравшиеся в хмурые мокрые дни в теплом особняке, недоумевали, куда девалось волшебное кимоно. Новичкам оставалось разевать рты, дивясь красоте, описываемой теми, кому посчастливилось увидеть одеяние. И только глава клана Матоба и самоучка Натори знали, догадывались, в чем дело, но не досаждали расспросами появившегося раз в тех местах мальчишку с котом на левом плече. И лишь с выходом полной луны небо прояснялось, открывая взору бесчисленные звёзды, и тогда была слышна песнь сямисэна, лившаяся сквозь очищенный ливнем сосновый лес всю ночь, наполняя его жизнью.