Под звездами

Равномерно стучали колеса поезда. Покачивался с боку на бок вагон, убаюкивая мысли, усыпляя внимание. Тусклые лампы вдоль окон то пригасали, то разгорались, и призрачные тени медленным хороводом ползли по стенам, потолку, полу вагона, проникали между сиденьями и стекались в щели между старыми, потертыми досками, прямо к обутым в высокие шнурованные ботинки ногам. Он сидел у окна, оперевшись локтем на узкий подоконник и положив подбородок на костяшки пальцев. Стекло ловило его отражение: срезанные наискось пряди волос, длинные ресницы, темные пропасти зрачков. Там, с другой стороны, проплывали угольно-черные громады леса, кое-где усеянные плеядами окон ночных городков и сел, и он бездумно провожал их взглядом — а наверху, раскинувшись, сколько хватало глаз, мерцали звезды. Он видел их четко и ясно, как будто в поезде не было ламп, и он сидел в полной темноте, но это не тревожило. Так было правильно. Иногда колея сворачивала в сторону, закручиваясь тонкой серебристой нитью, в окне поглядывали передние вагоны, которые тянул за собой сквозь бесконечность черный блестящий паровоз. Белый шлейф дыма поднимался от его трубы вверх и таял в высоком, расшитом звездами небе. Он не мог сказать, сколько уже ехал: ощущение времени смазалось, словно растворившись в перестуке колес. Был поезд. Была звездная ночь за окном. Был он один посреди вагона, и равномерное покачивание убаюкивало его мысли, а тени послушно ложились под ноги. Что-то изменилось: он почувствовал это еще до того, как ухо уловило чужие шаги. Невольно подобрался, не зная, чего ждать. Разве он не должен быть здесь один? — Ого, какой милый мальчик! Эрик, смотри! Он резко вскинул взгляд. Они стояли в проходе между сиденьями, прямо напротив него: черноволосая женщина с широкой улыбкой и заплетенной вокруг головы косой и белокурый мужчина с мягким взглядом. Стояли, хотя он готов был поклясться, что еще мгновение назад в вагоне никого не было. — Ты откуда? — в глазах у женщины светилось искреннее любопытство. — Как тебя сюда занесло? Он нахмурился: это ему стоило спрашивать, откуда появились эти двое, но слова почему-то упрямо не хотели рождаться в горле. Он выпрямился, пальцы невольно сжали полы плаща. Женщина задумчиво закусила щеку. — Слушай, а ты точно должен здесь быть? — она окинула его долгим взглядом с головы до ног, словно пытаясь разглядеть что-то только ей известное. — Не похож ты на нас. Как ты попал сюда? Ты уверен, что должен ехать? — Не ваше дело, — он наконец-то сумел выдавить из себя хоть что-то и искренне надеялся, что получилось достаточно враждебно. Настолько, чтобы женщина обиделась и отстала: ее слова почему-то очень неприятно отзывались в сердце. Лампы на мгновение словно погасли, а потом запульсировали тревожным мерцающим светом. Тени сложным узором обернулись вокруг ног. Женщина, казалось, даже не обратила внимания — ни на его тон, ни на то, что происходило вокруг. — Куда ты едешь? — спросила она неожиданно серьезно, и от этих слов по спине пробежали неприятные мурашки. — Не ваше дело! — огрызнулся он снова, уже громче. — Кто вы вообще такие и чего ко мне привязались?! Убирайтесь! — Это ты кто такой? — глаза женщины на мгновение словно вспыхнули красным — или это просто так странно отразился в них свет ламп? — Ты не знаешь, куда ты едешь — хотя все знают. Тебя не должно здесь быть. Тебе нужно вернуться. — Да какого черта?! — руки сами сжались в кулаки. Пока эти двое не появились, все было хорошо. Он ехал в поезде, один, как и положено, за окном пролетал ночной лес, в небе сияли звезды. Все было правильно, пока не пришли эти и не начали… — Тебе нельзя здесь быть, — женщина смотрела тяжело и упрямо. — Это опасно, понимаешь? Ты должен… — Луиза. Она умолкла, оборвавшись на полуслове. Обернулась — показалось, или на миг в ее взгляде промелькнуло отчаяние? — Но ведь!.. Мужчина положил ей руку на плечо и только мотнул головой. — Вряд ли мы сможем что-то сделать: он должен сам… — затем обернулся, улыбнулся одними уголками губ. — Это не твое? Взгляд скользнул налево, на сиденье рядом — он был готов поклясться, что там ничего не было. Там, аккуратно сложенный, лежал широкий бледно-розовый шарф. Пальцы невольно потянулись к пушистой пряже… — …Капитан, скоро осень, поэтому я связал на случай, если вам нужно будет на поверхность… …Мягкий голос. Извиняющаяся улыбка. Блеск очков, прячущий встревоженный взгляд… — …Капитан, остановитесь, умоляю! Или вы действительно погибнете!.. Он вскинул взгляд, но в вагоне не было никого. Лампы светили все так же ровно, размеренно стучали колеса. Поезд несся сквозь черные громады леса, и только звезды в небе — ненормально большие и яркие — оставались неподвижными. Он еще раз окинул взглядом вагон, потом снова повернулся налево. Протянул руку к шарфу — робко, словно от одного прикосновения тот мог развеяться дымом. Пальцы осторожно коснулись пушистой пряжи, и сердце на мгновение сбилось с ритма. Какую-то минуту он еще сомневался, затем все же взял его в руки; положил на колени, запустив ладони между мягкими складками. Закрыл глаза. Было тепло. Стук колес и покачивание вагона убаюкивали, хотелось уснуть и так навеки и остаться в этом тепле и уюте. Тут, в поезде, мчавшемся между лесами и селами, по озаренной звездами, похожей на тонкую серебристую нить колее. — Ой! Он вздрогнул и распахнул глаза. Лампы горели неприятно ярко, тени попрятались под лавки, а напротив стояли двое детей. Белокурая девочка в праздничном платье, словно из бального зала, заинтересованно выглядывала из-за соседнего сиденья. Парень за ее плечом, с виду на несколько лет старше, сразу не понравился: слишком нагло смотрели его золотистые глаза. — Доброй ночи, месье, — девочка лучисто улыбнулась. — Тоже путешествуете? Он не успел ответить: золотоглазый фыркнул и рассмеялся. — Путешествует? Где там! — наклонился, оперся локтем на спинку сиденья перед собой и подпер подбородок ладонью. — Безбилетник он, разве не видишь? Девочка подняла на него удивленный взгляд. — Я не безбилетник, — раздражение немедленно заскреблось в груди, но он себя сдержал. Еще не хватало — всерьез спорить с детьми. — Ага, рассказывай кому еще, — золотоглазый насмешливо осклабился. — Одного взгляда хватит, чтобы все понять. — Луи, безбилетник — это как? — девочка бросила на мальчишку полный непонимания взгляд. Тот пожал плечами. — Как услышала. Зайцем путешествует. Влез сюда, хотя не должен был, а теперь делает вид, будто имеет полное право здесь находиться. Смех, да и только. — Я сказал, я не безбилетник! — злость выплеснулась наружу, как морская волна, которую тщетно пытались сдержать скалы. Эти дети были неправильными. И говорили неправильные вещи. Это их не должно было быть здесь, без них все было хорошо, он ехал, как и должен был, и звезды за окном шептали свою тихую колыбельную — пока не пришли они со своими дурацкими вопросами и обвинениями. — Видишь, как злится? — золотоглазый бесцеремонно ткнул в него пальцем. — Сам чувствует, что ошибается, но не хочет признавать. Я же говорил: без-би-лет-ник. От кончиков волос до пят. — Знаешь, что?!.. Он сорвался на ноги, и шарф, до сих пор лежавший на коленях, сполз вниз. Что-то глухо звякнуло об пол. Он медленно опустил взгляд. Серьги. На потертых досках в тусклом свете ламп рядом с шарфом поблескивали две серьги. Черные клыки на коротких цепочках, крепившихся к небольшим кольцам, одна серьга лежала прямо посреди прохода, другая почти закатилась в щель. Два небольших загнутых клыка — вот и все, что осталось от прежней природы… — Месье, у вас что-то упало! — белокурая девочка подбежала, наклонилась, их подбирая. Черные клыки на детской ладони казались неприятно чужеродными. — Брось это. Он поднял взгляд. На лице золотоглазого больше не было улыбки: в напряженной линии губ, в сведенных на переносице бровях, во враждебном взгляде читались холодная ярость и отвращение. — Выброси эту гадость, даже смотреть на такое выворачивает, что уж говорить о том, чтобы держать руками. — Но… — попыталась возразить девочка, однако золотоглазый ее оборвал. — Пусть едет, куда хочет, нас это не касается. И гадость, которую он таскает на себе — тоже. Выбрось, — повторил он снова, отвернулся и двинулся прочь — и, словно сказанное в третий раз заклятие, слова подействовали. Девочка подняла неуверенный взгляд, опустила, а потом положила серьги на скамейку, крутнулась и побежала за золотоглазым. Больше она не оборачивалась. Он так и остался стоять. Поезд с обеих сторон обступил густой лес, черные ветви закрыли звезды. Лампы пригасли, тени проросли из щелей и зашевелились под ногами, поползли по проходу между сиденьями, потянулись по стенам. Он стоял и не мог оторвать взгляд от сережек. Нет, сказало что-то внутри. Не трогай. Тебя это больше не касается. Тебе это больше не нужно. Ты хотел ехать дальше — не трогай, забудь, брось, и шарф тоже оставь, его больше нет, оно больше не твое, оно тебе не нужно. В груди что-то болезненно сжалось — словно он забыл что-то очень важное. Рука против воли потянулась к серьгам. — …С Божьей помощью ты получил силу и смог отомстить за гибель близких — пусть пока и не полностью. Однако не у каждого пострадавшего есть такая возможность. Помни об этом, будь благодарен и неси свой крест с достоинством… Дыхание сбилось и встало поперек горла. Глаза защипало, и он яростно вытер их тыльной стороной ладони. — Надо же, тут есть кто-то еще? Он круто развернулся на голос — взметнулись пряди волос; полы длинного плаща — плаща? — поднялись и опали черной волной. В конце коридора стояла… Женщина? Да, наверное, это все же была женщина, просто высокая и широкоплечая — он никогда не видел собственными глазами, но читал, что жители южных земель выше ростом, а кожа женщины была угольно-черной. В конце концов, мужчины не носили такие длинные волосы. …Иссиня-черная волна свободно ниспадала с плеч почти до самого пояса, небрежно собранная всего в одном месте золотистой заколкой, и он не раз мысленно удивлялся: неужели это никак не мешало в бою?.. Он тряхнул головой. В нее лезло что-то ненужное. Грудь снова сжало. Почему они приходили один за другим — сначала пара, потом дети, теперь эта женщина? Почему просто не могли оставить его, дать спокойно ехать дальше? Пока они не явились, ему было так спокойно. Так правильно. Почему им нужно было все разрушить?! Женщина изучающе рассматривала его, склонив голову набок. — Слушай, ты ведь совсем заблудился, бедняга, — сказала она после минуты молчания. — Не знаешь, как выбраться? — Что вам всем нужно?! — голос и близко не оказался таким уверенным, как ему хотелось: дрожал и в любое мгновение норовил сорваться. — Какого дьявола вы все ко мне прицепились?! Казалось, его тон женщину совсем не смутил: она продолжала смотреть все с тем же любопытством в глазах. — И занесло тебя сюда… — она задумчиво коснулась пальцем подбородка. — Нечасто такое бывает. Грудь затопила волна гнева: все, все они говорили так, будто он не знал того, что знали они. Как будто он не понимал чего-то, что было известно всем остальным. Свысока, нагло, когда их никто не спрашивал… — Идите к черту! Вас это не касается! — Ого, какой ты боевой! — женщина осклабилась. — Ну, раз так, то, думаю, выберешься и сам. Клыки. В ее рту отчетливо выделялись слишком длинные для человека клыки. Темнокожая женщина была вампиром. — Стой!!! — тело самое ринулось вперед. — …Ставь руки шире, тогда проще будет использовать инерцию… В его ладонях, пустых еще мгновение назад, было копье — знакомое, родное, теплое на ощупь. Пальцы привычно сжали древко. — …Ты молодец, прекрасно получилось, — широкая улыбка, мягкий взгляд зеленых глаз, солнечные искры в золотистых кудрях… Тело вдруг стало удивительно легким. До вампирши было всего несколько шагов: допрыгнуть, первый удар — в глаза, дальше подсечь ноги, повалить на пол и добить. Он знал, он помнил, как это делать, руки и ноги словно двигались сами. С плеч как будто наконец спала тяжесть, которая до этого не давала свободно дышать. — В этот день Божий, пользуясь правом своего титула, я хотел бы порекомендовать на место паладина… …Тяжелая, покрытая шрамами рука на его плече… — …Я не подведу. Клянусь. Я не подведу… Громада леса за окнами расступилась, и поезд вылетел на бескрайнюю водную гладь. Звезды смазались, потекли сверкающими кометами — и навстречу им потянулись их сияющие сестры-отражения. Небеса и зеркальная гладь воды словно слились в одно целое, и только поезд мчался и мчался стрелой вперед. Вампирша смотрела все так же безмятежно. — Ну, теперь точно выберешься. Удачи, юный охотник! — она снова осклабилась, прощально взмахнула рукой — и направилась к двери. На мгновение показалось, что там, за стеклом, промелькнула еще одна фигура — ​​невысокая, но такая же длинноволосая — а потом марево исчезло. — Стой, я сказал!!! — он бросился следом — вампирша была здесь, перед его глазами, и он не собирался так просто ее отпускать. Звездный хоровод за окнами тянулся, звенел, выводил свою песню, с каждым мгновением все громче. — Остановись, — прозвучало ясно из-за спины. Он замер. Пальцы вдруг стали настолько слабыми, что чуть не выпустили копье. Звезды стихли, отражения в воде застыли, и, казалось, весь мир умолк, прислушиваясь. Этот голос он узнал бы из сотни, из тысячи других голосов, его бы он не забыл никогда и ни за что, даже если бы не смог вспомнить ничего другого. Только не ее голос. Медленно, едва заставляя переступать ослабевшие ноги, он обернулся. — Астольфо, — снова позвала его младшая сестра. Звезды за окнами зашептали, тонкие светящиеся пальцы коснулись оконного стекла. Ей все еще было шесть. У нее все еще было то же платье, и те же пушистые хвостики, в которые нянечка зачесывала ей волосы, и та же светлая улыбка, и… Астольфо сделал несколько шагов вперед, потом его колени все же подкосились, и он медленно осел на пол. Протянул дрожащую руку, кончики пальцев черкнули по щеке, отводя в сторону пряди волос. Дыхание срывалось, застревало в горле, глаза начало жечь. На ее коже не было меток. Ни одного следа, ни одного укуса, даже малейшей царапины — так, словно всего того ужаса, который ей пришлось пережить, никогда не существовало. …всего того, в чем он был виноват, на что ее обрек… Он колебался долгое мгновение — это не могло быть на самом деле, это должно было быть маревом, фата-морганой, каким-то обманом зрения, — а потом все же протянул руку, обнимая сестру, осторожно прижимая ее к себе, такую ​​крошечную сейчас. Из груди вырвалось сдавленное всхлипывание. Он опустил голову на ее плечо, ткнулся носом в пушистый хвост, чувствуя, как по щекам начинают бежать слезы. Она была здесь. Она была рядом. Она была жива. Мир словно остановился и замер. Стих стук колес, почти прекратил раскачиваться вагон, затаились звезды на подоконниках. Волос коснулась маленькая ладонь. — Тебе нельзя здесь оставаться, — он помнил, помнил голос сестры, ее интонации, как она брала его за руку, когда они ходили гулять, как улыбалась, он помнил все так, словно оно было вчера. — Это место не для тебя. — Нет, — единственное слово хрипло сорвалось с губ — и Астольфо почувствовал, как сестра мотнула головой. — Нельзя. — Нет! Ни за что! Теперь точно нет! — он крепче прижал ее к себе — она жива, Господи, она была жива, цела, невредима, без укусов на тонких руках, без меток, у нее не было того страшного пустого взгляда, который все еще снился ему в кошмарах, она снова улыбалась, плевать, просто плевать на все, он больше не позволит… Теперь он охотник, он сможет ее защитить. Он больше не повторит своих ошибок. Его трясло от рыданий, которые росли в груди и все никак не могли вырваться наружу, а сестра обнимала его своими маленькими руками за шею и гладила, гладила, гладила — по волосам, плечам, спине… — Возвращайся. Астольфо почувствовал, как макушки коснулся невесомый поцелуй. Медленно поднял голову. — Нет. Ни за что. Я не хочу. Я останусь с тобой. — Возвращайся. Сестра отпустила его и легонько толкнула в плечо — и мир вдруг словно накатился со всех сторон. Не было больше ни поезда, ни колеи, вообще ничего — Астольфо падал, проваливался в бездну, а вокруг яростным водопадом хлынули звезды. Он закричал, зовя сестру, но его голос утонул в шуме вокруг: звезды, небо, вся вселенная — казалось, все звенело, пело, мчалось в бешеном хороводе, и у него не было сил вырваться и дотянуться назад. Он упал на водную гладь, и та раскололась с серебристым звоном, словно гигантское зеркало. Осколки затопили все вокруг, и звезды были повсюду — в воздухе, в мириадах отражений, сверху и снизу, они ложились в его ладони, путались в волосах, разбивались на искры прямо напротив сердца, перемешивались с его слезами. А потом все поглотил мрак.

***

Он медленно открыл глаза. Было тепло. Солнечные лучи щекотали пальцы левой руки. В воздухе кружили золотистые пылинки. — К-капитан?.. Он скользнул взглядом вправо. «Марко», — хотел было сказать, но губы не слушались. — О, капитан! Хвала Деве Марии, я так боялся, я думал, после Жеводана вы уже никогда… На ладонь упало что-то мокрое и горячее, а затем ее коснулись сухие морщнистые пальцы — дрожащие и совсем бессильные. Марко всхлипнул, сгорбился так, что почти упелся лбом в кровать. «Ну что за глупости? — собирался сказать Астольфо. — Немедленно прекрати. Ведешь себя так, словно я тут помирать собрался». Не смог. К горлу подступил комок, глаза начало жечь. Астольфо моргнул, и по щеке до уха скатилась слеза. Плакал Марко, уткнувшись лбом в его ладонь и тщетно пытаясь погасить всхлипывания. Ласковое солнце пробиралось сквозь тонкую кружевную занавеску, касалось не спрятанной привычной шляпой макушки, заливало своими золотистыми лучами комнату и тепло целовало кончики пальцев Астольфо.