SUGAR DADDY

Когда Валентино велит мне снять с себя нижнее белье — я беспрекословно повинуюсь: быстрым движением стягиваю кружевные трусики и расстёгиваю бюстгалтер, который падает к моим ногам. Я завожу руки за спину, открывая полный обзор на своё сладострастное тело. Валентино смотрит на меня так, словно я неприкасаемый экспонат в музее — столь невообразимый и прекрасный, такой непорочный и хрупкий. Его глаза блуждают по мне: по моим соблазнительным изгибам, упругим формам, изящным чертам. В конце концов, он встречается с моим вожделенным взглядом, полным похоти и страстного, неугасаемого огня. Мы безмолвствуем секунды. Может, прошли даже минуты, а может, и часы — я не знаю. Пальцем он подзывает меня к себе. Я делаю непоколебимый шаг в его сторону, но не спешу, думая о том, как бы подразнить его и получить за это желанный и обжигающий шлепок по моей заднице. От таких неукротимых, чарующих грёз я закусывая губу, прикрыв веки. Валентино берёт мою аристократичную руку, его пальцы нежно смыкаются вокруг запястья, словно опасаясь причинить мне боль. Он усаживает меня на свои колени, будто собирается убаюкать и спеть мне мою любимую, незамысловатую, но такую умиротворяющую мелодию. Я закрываю глаза, вдыхая его запах — густой, насыщенный, ощущая смесь пряной корицы, терпкого мускуса и дорогих духов, в которых угадываются ноты страсти, похоти и необузданного желания. Я делаю вдох. И ещё один. Боже, это опьяняет… Я никогда не смогу устоять перед этим чарующим благоуханием. Я никогда не смогу насытится им. Я никогда не смогу устоять перед этим… Прикрыв глаза, в полном безмятежном блаженстве, я делаю ещё один неспешный, но глубокий вдох, кончиком носа касаясь его горячей, сизой шеи и нежно проводя по ней губами. Я мурлычу, едва слышно, почти неслышно. Этот звук — только для него. Только в этот момент, и в этот миг, когда мир сужается для нас двоих, и больше ничего не существует, и не значит… Валентино, как и я, медленно млел. Он касался моих кончиков пальцев, сжимал их, массировал, ласкал, тем самым путая в моей пульсирующей голове все ясные мысли, которые мгновенно улетучивались, унося вдаль все беспрестанные страхи и душевные мучения. Нет больше навязчивых мыслей, не душат слёзы, не колет та боль, что таится в глубине и тянет к неизбежности и мраку. Нет того меня, что дрожит от страха, сомневается и сжимает себя в объятиях так крепко, что кажется, вот-вот сломает грудную клетку, лишь бы отгородится от гнёта и тернии. Теперь здесь Валентино. Здесь, со мной. Он обнимает меня. Он любит меня. Он знает меня. Он слышит меня… Моё дыхание, биение моего сердца... Он шепчет мне, что у меня самый головокружительный запах на всём белом свете. Я всегда спрашиваю: «Где именно?» — потому что жажду слышать детали, они заставляют меня трепетать и реять в облаках безграничного блаженства. Валентино всегда отвечает: «Везде». Он укладывает меня на мягкую тахту и осыпает чувственно-невинными поцелуями, словно боится, что я рассыплюсь от одного неосторожного движения. Его прикосновения невероятно нежны и осторожны, он касается меня везде, где только может — пылающих щёк, припухших губ, острых ключиц, бархатного пушка на груди, изящных предплечий, мягкого животика, стройных бедер, упругих ягодиц… Он не сводит с меня восхищённого взгляд, медленно опускаясь всё ниже, к тазовой косточке, — дразня, играя, дуя и целуя её. Я не в силах сдержаться – из моих губ вырывается приглушенный, но полный томления стон. В голове мелькает неугомонная мысль: схватить Валентино, впиться в его горячие губы и целовать до исступления, до темноты в глазах, до потери сознания и пульса! Я хочу свести его с ума… Нет. Пусть это сделает он! Пусть сокрушит меня, покажет, как его любовь ко мне может воспламенить, поразить, уничтожить и возродить! Пусть он снова возьмет меня – не просто трахнет, не выебет до беспамятства и заикания, как это делают клиенты и коллеги изо дня в день, — а именно возьмет, с трепетом, с нежностью, может, с лёгкой силой. Или, быть может, свяжет меня, затянув узлы туго и крепко, заставив проклинать всех богов, стонать, ахать и судорожно вдыхать от того, как мне хорошо, как удивительно, как прекрасно… Настолько ошеломляюще, что я готов заплакать, ухватиться за эту маленькую, временную смерть, чтобы возродиться и освободиться, пусть даже на десять, двадцать, тридцать секунд от всех нерешаемых, вопиющих проблем, которые вдруг становятся неважными, далёкими и будто несуществующими. Валентино проводит кончиком пальца по моим губам, которые растягиваются в лёгкой, и как говорит обычно Вэл, в «солнечной» улыбке. Я приоткрываю рот, полуприкрываю трепещущие веки, но не отрываю взгляда от него — моей Любви. Кончиком языка я скольжу по его фаланге, целую, лижу, обсасываю — и, чёрт возьми, это дарит мне настоящий кайф, который не сравнить даже с грёбанным экстази. Валентино бесится, когда я его дразню. Обычно он сразу теряет терпение, прижимая моё лицо к подушке, чтобы быстрее войти в меня, не позволяя мне устроить настоящее шоу и заставить его немного помучиться. Однако сегодня он необычно спокоен и терпелив. Вэл, как и я, никогда не любит быть просто наблюдателем – мы страстные любители участвовать и поражать на повал. Валентино говорит, что нет нужды смотреть порнографию или эротику, когда есть я. А я никогда не оспаривал его мнение и не возражал против него. Его острый ум всегда покорял меня, вдохновлял и заставлял глубоко задуматься над теми лирическими отступлениями, которые он допускал в наших ночных беседах. Он говорит мне: «искусство — это ты, я, мы и всё, что нас окружает. Это бесценное изящество и красота, которая будет жить и существовать вечность». Вечность. Красота. Он. Я. Звучит и правда, как что-то очень прекрасное…