Сжечь ведьму!

Оминис Мракс благочестиво выполняет свою работу, хоть и не любит её. Но кто-то должен этим заниматься. К тому же, в ней есть свои плюсы. От колокольного звона болит голова. Оминис сдерживает зевок, слушая своего личного аудитора, и покручивая со скуки старинный фамильный перстень на пальце. С толстой пачкой отчётов из сельских церквей покончено, остаётся лишь разобрать донесения жителей. Внимание привлекают сразу четыре письма из небольшой деревушки с жалобами и подозрениями в ведьмовстве. Ах, это хороший повод ненадолго покинуть церковь.

***

Путь до Фелдкрофта обещает быть достаточно долгим. К постоянной тряске кареты, стуку и скрипу колёс Оминис привыкает достаточно быстро и наслаждается другим. Топотом копыт, редким ржанием и фырканьем тройки жеребцов в упряжке, пением птиц и чистым запахом хвойного леса. В такие моменты хочется снять обувь и пройтись босиком по прохладной земле. — Ваше Превосходительство, это такая честь работать вместе с Вами, — щебечет восторженным голоском юная монахиня. — Отрадно слышать, сестра Добринг. Но не обязательно так официозно, — он снисходительно улыбается, и та кивает. Недолго девушка сидит молча. — Если позволите, могу я задать вопрос? — получив кивок, она продолжает. — Почему именно я? Не кто-то более опытный, и не Ваш писарь? Только не подумайте, что я сомневаюсь в Вашем выборе! Совсем нет! — Понимаю твоё смятение, сестра. Просто мне приятно работать с таким же молодым поколением, обладающим умом гибким и хлёстким, как розга. К тому же, до меня дошли слухи о твоём желании стать инквизитором. Поппи смущённо улыбается. — Что Вы. Это план на более далёкое будущее. Оминис понятливо кивает. Женщинам сложнее и намного дольше получать такие высокие должности. — В любом случае, эта поездка подарит тебе много бесценного опыта. Если всё пройдёт гладко, можешь рассчитывать на мои рекомендательные письма. Это должно несколько ускорить процесс. — Благодарю, монсеньор Мракс! — практически светится от счастья Поппи.

***

Фелдкрофт оказывается спрятанной среди холодных гор совсем небольшой деревней с хлипкой часовней. Оминис бывал в десятках таких, отправляясь на свои священные миссии по очищению от скверны. — Ведьмак уже задержан. Сначала мы пожалели этого пришлого оборванца Себастьяна Сэллоу — сироту с больной сестрой. Но стоило им появиться у нас, как начались сплошные беды, — сетует местный священник, сопровождая к месту заключения обвинённого. — Он только подозреваемый в ведьмовстве, пока мы не убедимся, — поправляет Мракс. С его словами неохотно соглашаются. Завидев инквизитора и монахиню, задержанный юноша вскакивает со скамьи и хватается связанными руками за прутья решётки. — Пожалуйста, хоть Вы выслушайте! Это ужасная ошибка! Я невиновен! Меня оговорили! Я просто собирал травы для больной сестры! — Будь почтительным с Его Превосходительством, щенок! — священник зло хлещет пленника по протянутым рукам, заставив его отойти от решётки. — Не нужно быть таким строгим, он всего лишь заблудшее дитя, — инквизитор примирительно поднимает длань. — Я верю твоим словам, Себастьян. Можешь звать меня «Отец Оминис», — он одаривает обвинённого одной из своих благосклонных улыбок, а в слепых глазах мерцает блеск от свечей, — но мы просто обязаны убедиться. Это всегда происходит одинаково. Каждый раз за заверениями о невиновности следуют признания. И этот раз не будет исключением.

***

Воздух заполнен теплом и густым запахом мёда от зажжённых восковых свеч. Очередной крик прорезает тишину подземелья. Всё ещё громкий, но не такой звонкий, как прежде — на первых трёх десятках вонзённых в кожу игл. Сквозь беспомощные рыдания звучит голос: — Я невиновен. Пожалуйста, хватит. Я не ведьмак, клянусь. Мне нужно вернуться к сестре. Она не сможет о себе позаботиться. Оминис позволяет себе мимолётную блажь в виде прикрытых в удовольствии глаз, когда оглаживает голый живот и широкую грудь с порослью волос и затвердевшими сосками. В маленьких часовнях, наподобие этой, обычно нет подходящих устройств, поэтому Мракс всегда возит с собой личный скромный набор, состоящий из одних только игл. Но ими он всегда может выбить необходимые слова или реакцию тела, если кое-кто слишком упрям признавать очевидное. Пятисантиметровая игла вводится меж рёбер, и Себастьян всхлипывает. На тыльную сторону ладони Оминиса падает слеза. — Сестра Добринг, не желаете попробовать? Монахиня не сразу осознаёт, что её зовут. На самом деле, сейчас ей бы хотелось сейчас быть где угодно, только не здесь. Пользуясь тем, что инквизитор не видит, она позволяет себе наглость отвернуться и закрыть уши руками, лишь бы не слышать душераздирающие крики и рыдания юноши, чьи глаза покраснели и красивое лицо опухло от слёз. Из-под его ногтей, из спины, груди и промеж рёбер торчали иголки, но даже в такой момент мысли о больной сестре не покидают голову брата. Сердце Поппи всецело болело за него. — Это может быть невероятно ценный опыт, если хочешь стать инквизитором, — с доброжелательной улыбкой Оминис настойчиво протягивает иглу Поппи, от чего та непроизвольно ёжится. Священнослужитель выглядит до пугающего спокойным, делая такие зверства. Будто предлагает ей не пытать невинного человека, а подуть на лохматый белый одуванчик. И всё же. Именно об этом Поппи мечтала. Бороться со злом. Но происходящее кажется перебором. Это слишком жестоко. Добрые люди на самом деле должны действовать так? Сэллоу даже до сих пор не признали виновным, он просто подозреваемый. Она принимает иглу. Руки неуёмно дрожат. Заметив это, Себастьян с отчаянием смотрит в глаза девушки, мотая головой, и в его взгляде даже без слов видна просьба остановиться. Прекратить мучения. — Пожалуйста, не делай этого. Я не сделал ничего плохого. Просто хотел, чтобы Анна поправилась. Пожалуйста. Ты ведь не такая. В мыслях сказав: «Прости», дрожащей рукой она втыкает иглу в плоть рядом с тем местом, где торчит ещё десяток, от чего Себастьян мгновенно воет волком, новый поток слёз брызнул из его глаз. Оминис неодобрительно качает головой. — Так не пойдёт, ты сделала это слишком быстро. Позволь научить тебя, — он выжидательно протягивает свою длань, чтобы Поппи сама взялась. Если бы не ужасающая обстановка, это даже могло сойти за приглашение на танец. Холодные пальцы обхватывают её руку поверх, заставляют взять иголку. Направляемые им движения медленные. Заставляющие Поппи прочувствовать всю тяжесть движения металла сквозь плоть. От этого Себастьян меньше кричит и больше плачет, бессмысленно прося о пощаде. Вскоре Оминис отпускает Поппи, и продолжает один. Монахиня молится о том, чтобы страдания юноши прекратились как можно скорее. — Я больше не могу, — севшим шипящим голосом шепчет Себастьян, в чьё тело испещрено не меньше сотни игл. Оминис вонзает ещё одну, угодив в место над сердцем, но на этот раз из подозреваемого не выходит ни звука. Ни вздоха, ни всхлипа, ни вскрика. Ни-че-го. Будто Себастьян не почувствовал вхождения иглы. Вот и всё. Метка дьявола найдена. Теперь Себастьяна ждёт суд с последующей казнью.

***

Скрип пера медленный, мысли его владелицы блуждают, пока она старается поспеть за скоростью диктуемого ей текста для отчёта в Ватикан. — Извините, можете повторить? — виновато просит Поппи. Обычно она делает записи достаточно быстро, но сейчас она выбита из колеи, а её разум больше похож на гороховую похлёбку. — Какие мысли терзают тебя, сестра? — мягко спрашивает Оминис. Монахиня осознаёт смысл сказанного только когда заканчивает писать «Какие» и откладывает перо. Отводит взгляд, не решаясь сказать правду. — Ни о чём значительном. Понимающий кивок и дрогнувшие в ухмылке уголки губ. — Надеюсь, ты не забудешь в своей ночной молитве попросить у Господа прощение за ложь. Пойманная за руку, Поппи пристыженно сознаётся: — Я думала об обвинённом. Мне Себастьян не показался таким плохим, — на приподнятые брови инквизитора, монахиня нервно поправляет шаперон и торопливо оправдывается. — В смысле, он так переживал за сестру. Говорил, что она прикована к кровати. Оминис понимает к чему клонит Поппи. Вполне логично, что селяне не будут гореть желанием помогать той, что в родстве с ведьмаком. На случай, если его сестра тоже ведьма. Поэтому он спрашивает первым, поняв, что нерешительная девушка может долго ходить вокруг да около: — Хочешь сходить домой к Сэллоу? — Это возможно? — оживляется удивлённая Добринг. То, как звучал вопрос инквизитора, было не просто высказанной догадкой, а скорее больше напоминало предложение. Невинную шалость, вроде игр в карты, которыми иногда баловались другие послушницы в монастыре Поппи. — Мы можем засвидетельствовать показания Анны для суда, раз она не может покинуть дом сама, — кивает Мракс. — Можем сходить сейчас. — Сейчас? На ночь глядя? — девушка опасливо оглядывается в окно на сгущающиеся сумерки. Ночь — опасное время, когда тёмные силы обретают больше мощи. — А почему нет? Разве ты сможешь продолжить работу и спать спокойно, зная, что где-то там может быть невинная, нуждающаяся в помощи? — Оминис бодро встаёт с неудобного деревянного стула, прихватывая стоящую рядом трость. — К тому же, будь на улице хоть день, хоть ночь — я не вижу разницы, — по тонким губам скользит усмешка, и Поппи несколько теряется от столь внезапной шутки. Тропа до дома Сэллоу извилистая и больше походит на звериную. Где-то в высокой траве недовольно шипят змеи. Вопреки горной местности, воздух тяжёлый и затхлый, как бывает возле болот. Сидящая на крыше, большая сова громко ухает, заметив священнослужителей. В холодной хижине пахнет ромашкой, другими лесными травами и чем-то гнилостным, сладковатым. Поппи закрывает рот и нос, в тщетных попытках сдержать рвотные позывы. Её всё же выворачивает от вида полусидячего в постели тела мёртвой девушки. Оминису не нужно зрение, он по одному запаху может сказать, что труп определённо не такой уж свежий, чтобы ему был день или два. Девушка умерла намного раньше, чем задержали Себастьяна. Безумец несколько месяцев жил в одном доме с останками. — Бедняжка. Я прочту молитву для упокоения её души, — Оминис встаёт у кровати усопшей, готовясь сложить вместе длани для поминального молебна, но его пальцы едва задевают плечо покойной. Оглушительно-истошный визг полный ужаса пронзает горный край, внезапный, подобно вспышке молнии, и отдающийся громом эха, когда давно умершая покойница с мерзким хрустом резко поворачивает к инквизитору разлагающуюся голову.

***

— Что случилось? Я слышал крики, — с неподдельным беспокойством спрашивает Себастьян у зашедших к нему в темницу священнослужителей. Ярость в Поппи клокочет, выплёскиваясь через край. — Это всё твои богомерзкие фокусы! — гаркает монахиня, несдержанно тыча в заключённого пальцем. — Мои? — Себастьян растерянно приподнимает брови. — Спокойнее, сестра Добринг, — с сочувствием, но настойчиво произносит Оминис и обращает слепой взор на заключённого. — Нет больше нужды притворяться невинным. Мы видели тело. Себастьян склоняется, упав на колени, и припадает челом к каменной кладке на полу. Его голая спина испещрена тёмными точками от игл, почти сливающимися с веснушками. Он испускает глубокий вздох и приподнимает голову. Взгляд исподлобья насмешливый. От прошлого образа незаслуженно обвинённого не осталось и следа. — Какая жалость. В следующий раз буду раскапывать более свежую могилу, — с нескрываемой нахальной ухмылкой произносит Себастьян. — Следующего раза не будет, — более сдержанно, но по-прежнему сердито, цедит Поппи. Ведьмак переводит ехидный взгляд на монахиню и недобро улыбается ей. — Твой голосок был милее, когда ты визжала как сучка. Можешь снять чепец? Готов поспорить, у тебя появилось несколько очаровательных седых волос. Мракс ступает вперёд, заслоняя собой подчинённую от насмешек еретика. — Довольно. Карие глаза весело прищуриваются. — Как скажешь, Оминис. — «Отец Оминис», — терпеливо поправляет инквизитор, но ведьмак только скалится. — Я буду называть тебя «Папочка». Инквизитор ведёт бровью и явно не впечатлён таким прозвищем. Он равнодушно, но предостерегающе произносит: — Тогда я тебя высеку. — М-м-м. Прямо как дома, — с деланным восторгом говорит Себастьян, — Папочка. Как правило, Оминис Мракс не из тех, кто бросает слова на ветер. И этот раз не исключение. Поэтому подземелье наполняется звуками хлёстких ударов и болезненных стонов. — Когда я освобожусь, ты будешь кричать моё имя, — на губах ведьмака самодовольная ухмылка, граничащая с оскалом. Себастьян Сэллоу тоже не имеет привычки молоть языком попусту.

***

Судебный процесс всегда лишь формальность, где всё заведомо решено, и приговор выносится одним днём. Это особенно быстро, когда нет никого, кто бы вступился за обвиняемого. Мнение очарованных им дурёх не в счёт — девицы одурманены, что только доказывает его вину. Бушует река с бурным течением. Безжалостно хлещет холодный северный ветер. Надрывно каркают вороны. Толпятся люди, в праздной надежде увидеть диковинное зрелище. Себастьяну туго связывают запястья и щиколотки. Несколько крепких мужей из деревни всеми силами удерживают брыкающегося ведьмака, чтобы затащить и бросить его в ледяные воды. Горная река с радостью принимает Себастьяна в свой плен. Проходит минута. Две. По приказу инквизитора селяне тянут за верёвку, вытаскивая тело из воды. Бледное, с посиневшими губами. Безжизненно неподвижное. — Подох, вроде? — Значит, он всё же был невиновен? — Притихшая Поппи выглядывает из-за плеча инквизитора, но почти сразу отводит взгляд обратно на землю. Оминис уверенно выходит вперёд и склоняется над телом. — Мне нужно убедиться. Длань прикасается к груди с небьющимся сердцем. Мягкое нажатие, чтобы лучше прочувствовать пульс. Секунда. Две. Три. Из приоткрытых губ вырываются брызги и хриплый кашель, дерущий горло. Себастьян жадно вдыхает желанный воздух. Чувствуя, как ведьмака пробирает дрожь, слыша, как стучат его зубы, Оминис насмешливо произносит: — Тебя необходимо согреть. Надеюсь, огонь будет достаточно тёплым.

***

Почти с суеверным ужасом Поппи наблюдает за тем, как Себастьян устраивает настоящий балаган во время зачитывания Оминисом молитвы. Ведьмаку великодушно дали возможность покаяться в своих грехах перед завтрашним днём, но тот наперебой инквизитору распевает вульгарную бранную песнь, от чего Его Превосходительство всего трясёт. «Неудивительно, кто угодно был бы в ярости от такого богохульства», — думает монахиня. Оминис заканчивает молебен, и Себастьян облизывает свои потрескавшиеся губы, чтобы растянуть их в дьявольски привлекательной улыбке. — Знаешь, а ведь ты мог бы заткнуть мой рот. Заполнить его своим членом. Положить руки мне на голову, сжать волосы и безудержно трахать глубоко в глотку, пока не прольёшь семя. Или можешь дать свободу действий мне. Чтобы я взял в рот твои яйца. Поцеловал родинку на внутренней стороне бедра. Сосал чувствительную головку. Играл языком с уздечкой. Обещаю, Папочка, я бы довёл тебя до исступления и заставил кончить так сильно, как никогда прежде. — Довольно. Не испытывай моё терпение. — Стоило попытаться, — ничуть не расстроенно Себастьян пожимает плечами. Его оценивающий взгляд переходит на зардевшуюся Поппи, и рот перекашивает звериный оскал. — Кажется, твоя маленькая подружка намокла, представляя нас с тобой вместе. — Сестра Добринг, оставь нас наедине с пленником. Я присоединюсь буквально через минуту. — Думаешь, настолько быстро кончишь? Какой нетерпеливый, — самодовольно мурлычет Себастьян. Едва за покорной Поппи закрывается дверь, Оминис делает то, что строго запрещено Ватиканом — отпирает замок и заходит в клетку к ведьмаку. Вопреки правилам Мракс резко сокращает расстояние, несильно ткнув тростью в голень Сэллоу. Слепо ведёт вверх по уже полностью зажившей после пыток коже. Хватает за лицо, сильно сжимает челюсть. Ненадолго Оминис Мракс даёт слабину своим блудливым желаниям и впивается голодным поцелуем в греховные губы. Их языки переплетаются точно змеи. По завершению Оминис более любовно оглаживает веснушчатую щёку и шепчет: — Завтра всё закончится. Будь умницей и покричи для меня как следует, пока будешь на костре.

***

Себастьяна привязывают к столбу будущего кострища как только могут. Накрепко скручивают ему верёвками руки, ноги, туго перетягивают живот и даже шею. Так он точно не вырвется. Он выкрикивает проклятия всем присутствующим, обещая переспать в Аду с их отцами, пока Оминис читает самую последнюю молитву. Без единого сомнения инквизитор кидает горящий факел к облитым маслом и жиром брёвнам. С щелчком потрескивающее пламя охватывает эшафот в считанные секунды. Объятый пламенем, Себастьян извергает протяжный агонический крик, леденящий души. В лёгких не может — не должно — быть столько воздуха, сколько выходит с его воплем. Ведьмак испускает последний вздох, а в небо поднимается густой чад. — Никогда не видела столь чёрного дыма. Так и должно быть? — обеспокоенным шёпотом спрашивает Поппи. — Будьте спокойны, сестра. Это значит, что ведьмак больше не побеспокоит эти земли, — Оминис кивает, на его устах обнадёживающая улыбка. На потушенном общими усилиями пепелище не находят и следа останков. Ни одной захудалой косточки. — Дьявол забрал его тело себе, — поражённо произносит Добринг, перекрещиваясь.

***

Закончив вместе с монахиней записи для Ватикана, инквизитор запирает за собой выделенную ему спальню. В комнате ароматно пахнет дикой ромашкой. Слышно, как за окном тревожно шипят змеи. — Вечер добрый, Ваше Превосходительство, — игриво тянет Себастьян, устроившийся на неудобном деревянном стуле, и бодро убирает со стола босые ноги. — Травяного отвару? — Как я могу отказать? — фыркает Оминис, подходя ближе. Себастьян щёлкает пальцами, и под глиняным кувшином вспыхивает пламя. Позже Мраксу придётся придумать оправдание обугленному следу на столе. Но это будет потом. А сейчас Себастьян бесцеремонно притягивает Оминиса, схватив того за запястье и талию, и усаживает боком к себе на голые колени. Он утыкается носом в основание шеи и вдыхает запах кожи. — Ненавижу, — шепчет Себастьян. — Ненавижу, что свободно мы можем видеться лишь дважды в год. Мракс находит линию челюсти Сэллоу, направляет кончиками пальцев, и соединяет губы в нежном поцелуе. — Я тоже, любовь моя. Этого слишком мало. Себастьян довольно мычит от ласкового прозвища. Он тянет за мерзкое иноверческое одеяние Оминиса, раздевая его. Высвобождая его настоящего. Заканчивая этот костюмированный фарс, в котором не по своей воле вынужден участвовать любовник. Обнажённые тела прижимаются друг к другу. — Жестоко с твоей стороны брать на наши милые рандеву кого-то настолько неопытного. Бедняжка наверняка до сих пор не отошла, — сетует Себастьян, разливая горячий отвар по чашам. Только глухой решит, что в голосе ведьмака есть хоть что-то похожее на искреннее сочувствие. Зато ехидства — с лихвой. — Плевать, — Оминис закатывает глаза и принимает чашу с любимым напитком. — Практически все мои подчинённые уже видели тебя. Будет сложно объяснить почему я неоднократно убиваю одного и того же ведьмака, вот и приходится работать с кем приходится. С другой стороны, Добринг была самой забавной из всех. — Её крик был восхитительный, — согласно кивает Себастьян. — Из-за чего, кстати? Неужто она настолько испугалась моей милой сестрёнки? — Скажем так, я немного поиграл с очередной твоей Анной, — Оминис демонстративно перебирает пальцами, один из которых украшен древним семейным перстнем, имеющим невероятно интересный эффект при соприкосновениях с мёртвыми. — Ты злой, ты знаешь? — усмехается Себастьян и ловит юркие пальцы, чтобы поцеловать каждый из них, и перстень, без которого их маленькие игры были бы невозможны. Впрочем, лучше всего силы семейной реликвии Мракса работают только вместе с целительными способностями Оминиса. Без их применения эффект получается жуткий, а оживление — неполным. Воскресшие больше напоминают живых разлагающихся кукол, способных лишь на выполнение простых приказов. — Не хочу это слышать от тебя. Знаешь, как было сложно сохранять спокойное лицо и не засмеяться, когда ты мешал зачитывать молитву? — вновь закатывает глаза Оминис, но уголки его губ предательски растягиваются в улыбке, которую он прячет за чашей. Им бы хотелось больше наслаждаться компанией друг друга, но рассвет близится, греховный зов плоти велик, а Себастьян пока ещё не сдержал своё обещание, данное в первую ночь. Два ведьмака ложатся на деревянный пол, поверх иноверческих одеяний, потому что то, что называют «постелью» в этой часовне — чья-то несмешная шутка.

***

Тряска кареты убаюкивает Оминиса, не спавшего больше суток. Без перстня ощущения на пальце странное, но Себастьян скоро вернёт его с совой, как только выкопает очередной подходящий свежий труп на роль своей больной сестры. Всё же, один он вызывает больше подозрений, чем в роли заботливого брата. Почти засыпая, Оминис слышит голос Поппи. — Монсеньор Мракс? — неуверенным тоном спрашивает девушка, ожидая, пока тот откроет глаза. — Благодарю за Ваше предложение, но, пожалуй, я откажусь от этого. Не думаю, что смогу быть инквизитором. — Печально это слышать, сестра Добринг, — произносит Оминис с сочувствующим видом и складывает вместе ладони. — Пусть вера и свет Божий всегда ведут тебя на выбранном духовном пути. Теперь, в будущем, будет на одну потенциальную проблему меньше. Оминис Мракс благочестиво выполняет свою работу, хоть и не любит её. Изнурительно всегда быть настороже, находясь одному в самом сердце скопления врагов, каждый день натягивать на лицо маску вежливой улыбки и говорить им приятные слова, заучивать наизусть тексты их поганых молитв. Но кто-то должен этим заниматься. Должен пытаться внести смуту среди святош изнутри и помогать избегать казней своим настоящим братьям и сёстрам по вере. К тому же, в ней есть свои плюсы. Например, возможность встречаться со своим тёмным возлюбленным чаще, чем дважды в год, во время собраний их ковена в Вальпургиеву и Ночь всех святых.