Тишина.

      Перед начисто вымытым зеркалом стоял "будущий великий архитектор" Америки с видом, полным отчаяния и усталости. Питер Киттинг в ту минуту успел проклясть себя за все возможные аспекты своего существования — от успешной карьеры до глубокого чувства неуверенности, пронизывавшего грудь сбитым дыханием.       Этот молодой человек только что вернулся домой из офиса конторы Генри Камерона, и кажется, теперь он ненавидел жизнь еще больше, чем до этого.       Он терялся, вглядываясь в свое отражение, но не смея поднять глаза. Питер сам не понимал, почему ему так не хотелось этого делать, будто зеркало, или он сам, в следствии покроется трещинами. Под руками, упиравшимися на столешницу, был развернут четко расчерченный миллиметровый лист с рисунком, выполненном в греческом стиле дорического ордера, но с лёгкими отголосками модернизма. Это всего лишь эскиз фонтана — одного из сотен других, но все же совсем иного архитектурного объекта, простыми фигурами разрезавшего поверхность чертежа. За уверенными линиями карандашного грифеля остались видны образы, рисованные самим Киттингом. Те были стерты основательно, но не настолько хорошо, чтобы они исчезли с бумаги полностью.       С презрительным вздохом Питер заметил, что не осмеливался посмотреть и за пределы рамы зеркала. Он ощущал себя так, будто попал в ловушку — слишком слаб, чтобы смотреть себе в глаза, транслирующие внутреннюю сломленность, и... так же слаб, чтобы перестать смотреть на тело, словно оно растворится, если его никто не будет видеть. В такие моменты архитектору не хватало смиренной компании Кэтрин рядом, любившей до беспамятства и не замечавшей в его личности греха. Или же, он скучал по привкусу горького кофе в кабинете Франкона, когда тот с благоговением восторгался новой статьёй мистера Тухи о зданиях, возведенных по эскизу Питера. Возможно, даже Тим Дейвис скрасил бы сегодняшний час своими историями про новую работу и любимую жену, которые, в прочем, не имели для Киттинга никакого значения, помимо приятного напоминания о том, что его руки смогли провернуть с бывшим высокооплачиваемым чертежником. В данный момент любой стал бы подарком в его престижной квартире, но в это множество определено не вписывался Говард Рорк.       Уж что-что, а его острый взгляд Питер перенести бы не смог.       В секунду вспыхнуло желание разорвать чертёж фонтана и избавиться от него. И нет — он был вовсе не плох, даже скорее наоборот, слишком хорош. Не нужно было задавать глупого вопроса "Почему?", ведь из-под руки Рорка в принципе не могло выйти то, что нельзя было назвать идеальным. Никто другой, конечно, так не думал, но фаворит Франкона скрывал это мнение как самый страшный секрет, дабы быть счастливым и проклинать себя дальше, продлевая свою любимую пытку.       Тем не менее, неся эскизы бывшему соседу по комнате, Киттинг всегда чувствовал себя так, словно идёт сдавать экзамен, результатом провала которого станет пару лет каторжных работ. На холодном чердаке вблизи рыжей макушки его тело было сковано и напряжено до предела. Макушка же бормотала что-то себе под нос, и архитектору ничего не оставалось делать, кроме как слышать от нее недовольные и не очень комментарии о своей работе.       В них не было фальшивых нот восторга, какие были в голосе начальника — лишь фраза за фразой, прямолинейно режущие поперек его грудную клетку. Суровый и немного разочарованный взгляд, сопровождающий сказанное, добавлял общей картине оттенка позора. На затруднившееся дыхание и комок в горле Киттинг старался внимания не обращать и держался стойко, но что-то ёкало и выводило его из образа, когда от Рорка слышалось: — О, а здесь достаточно неплохо вышло. Молодец, растешь.       И тут все сразу преображалось — легко становилось сделать глубокий вдох, лунный свет как-то по особенному окрашивал чужие плечи сквозь прорехи окон, рыжие волосы, струясь вниз, придавались медным оттенкам и васильковому рефлексу, а губы Говарда, искусанные и потресканные, трогала самая настоящая улыбка.       В ней не ощущалось грубости или безразличия, чем та славилась в большинстве случаев. Кажется, ее владелец решил, что есть повод дать себе волю чему-то по настоящему обрадоваться, и из его лёгких вырвался тихий одобрительный смешок. Звук завывавшего ветра и трескавшихся досок схлопывался до глубины тихого голоса, и внезапно Питер ощутил, насколько четко сквозь нее слышался его собственный пульс.       Похвала Рорка для него никогда не была просто похвалой. К обыкновенному, звучавшему с каждого угла уважению он успел выработать привыкание и явную зависимость, поддерживающую в нем дух уверенности и статности, хрупкий настолько же, насколько было хрупким эго восторгающихся. Его же похвала среди тысячи голосов звучала сродни оглушающей тишине. Лишь некоторым было дозволено заметить ее силу до момента, как голоса утихнут, смотря на покалеченного их истошным криком. Похвалу Рорка невозможно было понять правильно с первого раза, и Питеру тяжело давалось поверить тому, что он застал — среди какофонии колкого одобрения сотен людей он смог услышать самый настоящий комплимент.       И вдруг осознал, что его похвала не поддерживала зависимость, а в корне перечерчивала ее фундамент. Дразнясь улыбкой Говарда, лёгкой, как семя позднего одуванчика, крошевом сыпалась личность Киттинга, способная стоять прямо.       Не дай бог, он был готов упасть перед ним на колени.       Питер увидел отражение своих глаз в зеркале, прежде чем в бессилии расслабить конечности и дать себе спуститься на пол, запачкав безупречный серый халат "Франкона и Хейера". Кожей ощущался дорогостоящий шерстяной ковёр, а хрусталь люстры, полированный лучшими мастерами Европы, разбрасывал по потолку солнечных зайчиков, ловя лучи искусно выполненной настольной лампы. У чертежника больше не было сил сдвинуться с места, его худое тело ныло от недоумения и неизвестного порхающего в животе чувства. С тех пор как мать предрешила дальнейшую судьбу сына, поставив точку в вопросе его карьеры, и до нынешнего момента в сумерках престижных апартаментов, он лишь мог чистосердечно ненавидеть Говарда Рорка потому, что тот никогда не старался выглядеть, как обыкновенный человек.       Зачем ему было смотреть на мир так, словно весь он — в его изящных бледных ладонях? Без доли эмоций, они могли бы подчинить себе белый свет и крутить его вокруг пальцев так же умело, как точеный карандаш, вырисовывающий квадраты, прямоугольники и угловатую роспись на краю листа. Ей же он расписал бы небо, скребущееся об верхушки высоток, сияющих ярким оранжевым в свете рыжих локонов, дабы каждый прохожий помнил, чей рот он затыкал, прежде чем их коттеджи в стиле Ренессанса сровнялись с землёй под его ногами. Возмездие над бессмысленным историческим подражанием грезилось в полуприкрытых глазах, смотрящих на миллиметровку, как на пустые футы плотного грунта под застройку, — впереди ещё много работы, и Говард отлил бы каждый кирпичик с нуля, воздвиг бы стальные каркасы в бесконечное пространство, заставил бы свои стены по настоящему дышать. И вот, когда до идеального мира этому чертежнику оставалось только пройти длинный тернистый путь, кое-что не давало покоя.       Зачем ему было оглушать крики Питера всепоглощающей и желанной тишиной?       В груди вспыхнул гнев, вырвавшийся из Киттинга болезненным стоном. Он ненавидел то, сколько Рорк о себе возомнил, и то, как же громко у него стучало сердце, размышляя о чужой силе, над которой он не имел никакой власти. Он знал, что Говард гордо свернёт с протоптанного пути прошлого, уничтожив привычный Питеру мир, держащийся на бессмысленных балюстрадах и колоннах Парфенона. Он клялся, что похоронит себя под обломками высоченных совершенств модерна, дабы стать настоящим героем. Его найдут другие, такие же как он, и вознесут на родной пьедестал, обдав тело громкой лестью и натянутыми улыбками. Но, чем больше он думал, тем в легких сильнее разгорался пожар от осознания, что Говард, также, свернёт ему шею, если Киттинг хотя бы попытается нарушить его идеальную тишину.       Дыхание перехватило так, будто каблук на туфле Рорка вдавил его в пол. — Ты хорошо лежишь, Питер, — сверху вниз на него смотрел немигающий и довольный взгляд его бывшего сожителя, и тут чертежник понял, что, кажется, нашёл свое место, — Больше не стой на моем пути. А если, вдруг, тоже заинтересован в том, чтобы сделать что-то стоящее — двигайся в ногу со мной. Мы поладим, если будем идти в одном направлении. На фоне яркого солнца Говард Рорк возвышался рассветным заревом, а лицо озаряла улыбка, послушно припечатывающая Киттинга к земле. Оттуда настоящий великий архитектор Америки казался выше, чем все небоскребы вместе взятые, и внезапно Питер словил себя на мысли, что готов задирать голову для Рорка всю жизнь, осознавая себя ничтожным перед его взором. Сидя на грязном полу, он бы восхищенно тянул к нему руки и прислонялся головой к его коленям, воистину желая ползать в ногах этого человека до конца своих дней. Он прямо сейчас отказывался от муки принятия тяжелых решений и отдавал всего себя во власть Говарда.       С Питера убрали ногу, даруя свободу выбора, но он больше не мог сдвинуться с места самостоятельно. — Скажи, ты готов вершить людям новый смысл вместе со мной?       Нет, он не был готов. Он даже на подсознательном уровне не видел никакого смысла в борьбе Рорка. Не был согласен с ним, но и не мог возразить. Знал, что приняв предложение, он сможет нравиться Говарду, хоть тот и никогда не позволит ему служить так, как хотел бы Киттинг. Знал, что отказался бы от всего, что имеет, ради пары искренних слов его похвалы, делающей значимой любого, к кому она была обращена. Ради улыбки с лёгким отблеском гордости, которой так не хватало Питеру в жизни, пока он цеплялся за любой ее источник. Ради того, чтобы стать любимым, идеальным для Рорка, лишь бы он продолжал ему улыбаться, а в голове у него трепетала мысль — "даже в неизвестном мире он мне укажет, куда нужно идти". Ради того, чтобы потерять самого себя в его амбициях, и ради того, чтобы в конце концов Киттинг остался в живых. — Я хочу... этого. Больше всего на свете.       Нью-Йорк ночью сиял гирляндами окон и уличных фонарей, но казался абсолютно нелюдимым в такой час. Любимчик Гая Франкона дремал на полу, сквозь противные крики в голове наконец-то обретая покой и тишину.