Эхс, эхс

Сегодня нас проснулось восемь. Солнцев ни на один из ударов Местных не поднялся, даже когда на него вылили целый ушат воды и стащили с нар. Он дернулся, как вздрагивают дети от кошмаров, и снова затих. Его оставили. И забили бы вечером, наверное, но он их опередил. То ли сырой земляной пол сделал свое дело, то ли он уже тогда, утром помер. Я подошёл к нему и с надеждой потрогал лоб. Хоронить всегда тяжело. Устают руки. Тем более, мы только убрали лопаты... Лоб был холодным и немного влажным. Значит, не так давно и помер. Я огляделся. Гольб уже притащил гроб и деловито отламывал от него щепки. -- Так оно это...покрасивше. Я не стал спорить. Только с завистью посмотрел на сильные, крупные руки. Этот выживет. Молодой, крепкий, работал строителем. Пирлюк вот вряд-ли протянет дольше недели: сильный, но недавно повредил ногу, и я даже отсюда вижу гной. Гангрена. Саврасов... Мысли мои прервало глухое кряхтение. -- Эхс, Эхс. На соседние нары карабкался Вахта. Вахта был рыжим, нескладным и очень тощим. Его бледное лицо казалось рано постаревшим, хотя никто точно не знал, сколько ему лет. -- Вот так номер. Эхс, эхс. Я отвернулся. Вахта умрёт ещё раньше Пирлюка, я знаю. Такие мрут. Его деликатная фигура казалась мне беспомощной и отчего-то знакомой. Наконец, он забрался на нары, а Гольб, наконец, прекратил ощипывать гроб, как курицу. -- Что писать? Глаза слипались, и тяжесть в ногах, руках и пояснице казалась непомерной. И все же я свесился вниз. Гольб держал в руке ржавый гвоздь, то начиная что-то царапать на крышке, то останавливаясь. Гроб походил на тетрадь первоклассника с помарками. Я вдруг подумал, что Гольб может и не знать грамоты. Но он всё же вывел криво: "Сонцев". Я не стал исправлять. Этот здоровяк был привязан к мальчику. Только я всё пытался вспомнить имя. Местные отказались звать остальных копать могилу. Сказали, что это подождёт до утра. А я всё пытался вспомнить имя. В нашем бараке все друг друга от чего-то звали по фамилиям. А ещё только в нашем бараке надсмотрщиков звали "Местными". Бог знает, почему. Оставили гроб без имени. Унесли. Закопали. Вахта всё кряхтел и беспрестанно повторял своё "эхс". Я раздражался. Я хотел спать. Но Гольб, очевидно, не хотел давать мальчишке гнить до утра. Да и с утра Местные бы не дали нам делать что-либо кроме работы, что бы ни обещали до этого. <...> Сегодня нас проснулось шесть. Вахта с возгласом "Вот так номер!" Проводил взглядом простыню на люстре и повисшего, как диковинный плод, на ней человека. Саврасов. Второй, кажется, Макаревич, ещё с вечера кашлял как бешеный. Здешняя простуда имеет особенное, волшебное свойство избалять человека от мучений за день-два. Вот и этот. Всё. Я посмотрел на соседние с Макаревичем нары. Неужели рыжий не заразился? Всю ночь ведь рядом с лихорадочным пролежал. -- Эхс, эхс... Я задумался, знает ли Вахта ещё слова. Говорил он мало. Может, потому что у него всегда трескались губы. Я посмотрел на него, и внезапно так запахло кислыми щами, что свело желудок. Так странно. Обычно с голодухи что-то вкуснее мерещется. Давно забытое, например, мясо. Он всё ещё казался мне смутно знакомым. Орлиный, "ломаный" нос, тощие руки и этот запах щей... Почему же он не умирает? <...> Сегодня нас проснулось пятеро. Пирлюк лежал бледный, и гной на ноге поблескивал мокрым золотом в свете из дверного проёма. Я давно отучился испытывать отвращение. Вот и сейчас молча стащил его на пол. Отнёс в угол, к двум другим трупам. Пахло. Но в гробах и рабочих руках нам отказывали. Сегодня пилили лес до голодных обмороков, и копать всё равно ни у кого не было сил. Я ощупал матрац покойного. Не такой продавленный, как мой. Поменять можно. -- Я ведь плотником был...хорошим плотником... Я посмотрел на Гольба. Вот почему он притих в последнее время. Заразился от Макаревича. Жаль, что инфекционное переполнено. Каждый день хоронить тяжело. -- А я пианист. -- сказал Вахта серьёзно, почти с гордостью. Я снова обратил внимание на его тощие руки. Ну разве таким гордятся? И снова этот запах щей. Такой густой, почти осязаемый. Пока я менял матрацы местами, они ещё поговорили немного. Наутро Гольба не стало. Нас проснулось трое. Третьего я не знал. У меня ломило спину и кости, лоб был как раскаленная сковородка. Поднялся только после ведра воды от Местных. Сегодня валили лес. Вернувшись в барак, я еле заполз на нары со сдавленным сипом. -- Эхс, эхс. -- Раздалось неподалёку. -- Почему ты не умираешь? Зло спросил я то, что мучило меня который день. Вахта задумался. Барак наполнили голоса. Привезли новеньких. Кто-то пощупал мой матрац. Лицо Вахты плыло перед глазами, и я вдруг вспомнил, где видел его. Ещё до Соловков, до даже политических ссылок, я жил в маленькой квартире в Смоленске. У соседей всегда так пахло щами. Так сильно, густо и солоно. Всегда. Даже в день, когда упала бомба. Стену разворотило, и я, возвращаясь домой, уловил запах ещё на улице. Он будто плыл, заполняя всё. Потом пропал. Готовить стало некому. Я знал ее, эту семью. Образы мельтешили под веками, как стекляшки в калейдоскопе. Фотография политзаключенного. Маленькая, доверчивая девочка целует снимок. Улыбается. "Папа -- пианист, он хороший, его выпустят" Худые плечи прачки. Собственная клятва молчать. Рваный фартук. Снова щи... -- Почему не умираю? -- Вахта набрал воздуха, словно вот-вот собирается сказать своё "эхс, эхс", но вместо этого произносит: -- Мне просто есть к кому возвращаться. Я разлепляю веки, и даже в мутной дымке различаю, как он улыбается. Так, что ещё больше трескаются губы, до ранок. Но он и не замечает, кажется. Я вдруг падаю с нар, пугая того, кто щупал матрац. Тянусь руками к рукам Вахты, худым и венозным, и плачу. Навзрыд, горячо и горько, прижимая его ладони к глазам, словно это смогло бы унять слезы. Я сбивчиво извиняюсь. Он, всё ещё улыбаясь, спрашивает, за что. А я реву. Я не знаю. Бормочу. Вахта не различает слов. Только бормочет своё тихое "эхс эхс" и гладит меня по голове, как ребёнка. Я знаю, что завтра их проснётся двое. Может, больше, если привели новеньких. Но Вахта будет среди живых, потому что я не скажу. И не могу. Их таких много, но этот... Меня положили обратно на нары. Всё плывёт, и я еле могу держать ручку, которой всё это пишу. Сознание прояснилось немного, и я знаю, что это в последний раз. Мой матрац явно пришёлся по вкусу. Его из-под меня вытаскивают. Я больше нем...