О пользе Чехова

      — Не пойму, когда ты только успел…       Володя вздыхает, глядя на зажатый в пальцах градусник. Температура 38.4 вообще не подарок. С грустью смотрит на Женю, натыкается на ответный взгляд. Глаза, обычно глядевшие на всех так насмешливо и живо, стали поблекшими и красными от лопнувших местами капилляров. Кладет руку на чужой лоб, чтобы убедиться — вдруг?.. Холодная ладонь только что вернувшегося с улицы Володи приятно ложится на горячую голову. Женя закрывает глаза, выдыхает через рот — очень приятно — и тут же заходится в сухом грудном кашле. Смотреть на такого Женю было больно, поэтому Володя раскрыл пакет с покупками и принялся их перечислять.       — Аптекарша сказала, что это, скорее всего, какой-то вирусняк, зимой чаще всего ими болеют, так что я взял противовирусное. Будешь пить по таблетке два раза в день на протяжении… Блин, забыл, 5 или 7 дней? Ладно, нагуглим. Вот еще пшикалку дала для горла — должна помочь, — и жаропонижающее. На случай, если еще выше поднимется. Тут еще мандарины, хурма, морс, салфетки…       — Салфетки дай, пожалуйста, — подал хриплый голос Женя. Вытащил из-под пледа бледную руку, достал из большой упаковки одну и с чувством высморкался. Сложил салфетку и выкинул в предусмотрительно подставленное Володей ведро. — Терпеть не могу хурму. Никогда не понимал ажиотажа вокруг нее: на сопли похожа и рот вяжет.       Володя сходил на кухню, отнес пакет и вернулся с подогретым морсом и таблеткой на ладони. Подождал, пока Женя сядет, протянул ему лекарство с кружкой. Пока тот запивал, поднял подушку, облокотил ее на подлокотник, чтобы было удобнее принять сидящее положение, забрал полупустую кружку и поставил ее на кофейный столик возле стопки книг. Сам присел на свободный край раскладного дивана, тепло улыбнулся, глядя на полусидящего больного, смотрящего в стену и корчившего недовольное лицо.       — Не знал, виноват. Но ты это зря, конечно. Попробуешь вкусную – может быть понравится. — Женя возражать не стал — было больно глотать, не то что говорить. Поняв, что перечить ему не будут, продолжил. — Не надо было тебя гулять тащить, наверное. Тогда бы не заболел. Но и ты хорош — говорил же, что твое пальто для зимних прогулок не годится, а ты? «Володя, что ты прицепился! Я же не в снегу валяться вышел».       В снегу они действительно не валялись. На днях на Дворцовой площади выставили ёлку, и в какой-то момент Володе настолько надоело слушать восхищенные отзывы, что в Женин выходной он потащил его с собой — смотреть. Ёлка была действительно красивой (хотя явно не стоила 7 миллионов, как было заявлено), а вот Питерская погода, как обычно, не радовала – несмотря на то, что снега было повально много и царила волшебная зимняя атмосфера, слякоть недавнего потепления никуда не делась. И мало того, что домой они оба вернулись с промокшими ногами, так Женя все это время был в своем вечном пальто, никуда не годным, кроме как для поздней осенней погоды!       И вот сегодня Володя как обычно отправил смс-ку с пожеланием доброго утра и смешной фоткой сонного кота. Ответа не было подозрительно долго, и когда он уже собирался звонить, пришло сообщение: «Доброе утро. Болею :’(». В рекордное время добравшись до Жениного дома, Володя стоял под дверью и ждал, когда на его стук среагирует владелец квартиры. Открытие двери сопровождалось недовольным бурчанием Жени о том, что его не интересуют никакие услуги и доставку он не заказывал. Его лицо принимает удивленный вид, когда на пороге он видит обеспокоенного Володю.       — Володь, ты чего тут забыл?       На осунувшемся Женином лице сейчас особенно ярко были видны мешки под глазами. Зелень радужки завяла, потеряла былую живость. Губы выглядели сухими и потрескавшимися. Сам он был бледным — настолько, что сливался с серой растянутой рубашкой, которую натянул, в спешке открывая дверь, — и, казалось, чуть-чуть зеленым. Процесс «любования» был прерван громким чихом и последовавшим за ним ругательством.       — Либо заходи, либо давай, иди отсюда, холод в дом не загоняй, — не отнимая ладони от лица прохрипел Женя и скрылся в ванной.       Володя не кот, его несколько раз приглашать не надо. Он зашел, прикрыл за собой тяжелую входную дверь, щелкнул створкой замка. Постоял у закрытой двери ванной, выловил выходящего из нее хлюпающего носом Женю.       — Тебе стоит оставаться в постели, пошли.       И стал провожать его так, будто один бы он не справился. Они вместе дошли до не заправленного дивана, на который сразу упал Женя. Володя укутал его в два слоя —пледом и одеялом — и смотрел. Смотрел на красный от трения нос, на потрескавшиеся губы открытого рта, на подрагивающие черные ресницы и думал — как он мог допустить такое? Было стыдно за себя и за то, что знал, что не стоило тащить Женю в таком виде, а все равно потащил. Понял, что смотрит в никуда, а Женя в это время наблюдает за ним прикрытыми глазами.       — Разбудил? — Легкий кивок. — Извини. Что-то я переволновался и, в общем-то, сам не знаю, почему так подорвался сюда… Где у тебя аптечка?       — На холодильнике. Но ничего путного там нет.       В надежде на великое русское «авось» Володя все равно роется в контейнере аптечки. Выцепил из нее ртутный градусник и отложил на стол — пригодится. Вата, перекись, пластыри, активированный уголь, обезболивающее да таблеточная крошка на дне — все, что можно было найти в аптечке. Ссыпав все богатства обратно в коробку, убрал ее на место, подхватил градусник и пошел обратно в гостиную. Заходя в комнату, встряхивал градусник, широко, со всей силы. Протянул Жене.       — Держи, меряй.       Тот недовольно покосился на протянутую руку. Ослабленный организм при всем желании не выделял дополнительных сил на то, чтобы сопротивляться. Он все же подхватил градусник и, убедившись, что шкала сбита, поставил его. Володя продолжал топтаться возле.       — Может, врача вызвать? На дом.       — Нет, — отрезал Женя. Нет — и все тут. Спорить с ним не хотелось, потому что даже если бы Володя попытался и был тысячу раз прав, Женя все равно, превозмогая болезнь, боролся бы до последнего, подбирая немыслимые и неопровержимые аргументы. И по итогу оставил Володю в дураках, пусть тот никогда и не обижался на поражение. Искусство полемики тот будто познал с рождения.       — Хорошо, нет так нет. Тогда ты лежи здесь, а я сбегаю в аптеку. И главное — не вставай, у тебя постельный режим!       Прежде, чем Женя успел возразить, что все пройдет самостоятельно, Володя уже исчез, хлопнув входной дверью. И вот теперь они все вместе сидели на темном диване и молчали. Володя молчал, поскольку все его мысли занимало Женино состояние и чувство вины за происходящее. Женя же молчал, поскольку не знал, как вообще вести себя в подобной обстановке: слишком редко (никогда) случались ситуации, когда во время его болезни кто-то принимал роль сиделки. Только если в детстве. Дети. Черт.       — Завтра моя смена. Я лекцию по модернистам собирался читать, но в таком состоянии уже вряд ли.       — Извини, — виновато откликнулся Володя.       — Да что ты заладил! — Прикрикнул насколько это позволял осевший голос Женя. Но глядя на грустное Володино лицо сбавил пыл и заговорил спокойнее. — За что тебя извинять? За мой никудышный иммунитет?       — Нет. Но это я тебя туда позвал. Если бы ты остался дома, то сейчас тебе не было так плохо.       Женя хрипло вздохнул, всем видом показывая, что он думает о Володиной позиции. Смирил грозным взглядом.       — Ты думаешь, что я не мог отказаться? Я не ягненок на веревке и умею говорить «нет». Это был мой осмысленный выбор так провести с тобой время. И я не жалею об этом. — Володя открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Женя оживился и заговорил быстрее, — а если ты сейчас попробуешь что-то сказать о моем пальто — я тебя ударю.       Володя закрыл рот, так ничего и не сказав, и смотрел на Женю широко раскрытыми глазами. Тот застыл, направив указательный палец на Володю, как бы отчитывая его. И эта несуразность повисшего молчания и ситуации в целом заставила одного улыбнуться, а другого рассмеяться. Женя смотрел на смеявшегося гостя и не мог перестать улыбаться, но поймал себя на этом и отвернулся. Так на друзей не смотрят. Откинулся на подушку и уставился в потолок, до которого едва-едва доходили лучи питерского зимнего солнца. Он нехотя зевнул и прикрыл глаза.       — Спать хочу ужасно. Ты можешь идти домой — я в таком состоянии тебя развлекать не смогу, а бациллами моими тебе дышать не стоит.       Володя подтянулся ближе и взял его руку в свою, легонько сжимая обычно холодные пальцы. Он выглядел расстроенным таким заявлением, и это печальное выражение лица кольнуло Женю в самое сердце. Он постыдился резкости своего высказывания и молча смотрел в лицо напротив, сжимая чужую горячую ладонь.       — Зачем ты так говоришь? Я просто хочу быть рядом, если вдруг тебе станет хуже. Я могу уйти на кухню, если мешаю. Шуметь не буду, честно.       — Останься.       В воздухе повисло несказанное «пожалуйста». Пусть оно и не было озвучено, они оба понимали, что в этой короткой фразе его законное место. Женя выпустил Володину руку и отвернулся лицом к стене, натянул одеяло до носа.       Их отношения состояли из недосказанностей, но на каком-то ментальном, интуитивном, может, уровне, они все равно понимали друг друга. Но не всегда могли убедиться — а правильно ли я думаю? С момента первой встречи прошел почти год, а Володя до сих пор не мог понять — кем они друг другу приходятся? Он очень любил Женину компанию, любил слушать, что бы он не рассказывал — начиная с впечатлений от недавно прочитанных романов и заканчивая какой-нибудь этимологией слов. О себе (особенно в прошлом) Женя говорить не любил, как бы сильно Володе не хотелось узнать о нем больше. Эта теплая дружба, встречи в кофейнях, разговоры в библиотеках и прогулки по паркам стали основной движущей силой Володиной жизни. Все это помогло ему сместить курсор со слова «существование» на «жизнь». И именно страх потерять то многое, что между ними было построено, долгое время был препятствием для трепещущего сердце вопроса.       Судя по всему, Женя уже спал. Голова спокойно лежала на подушке, из приоткрытых губ доносились хриплые вдохи. Хотелось наклониться, провести кончиками пальцев — аккуратно, невесомо — по восковому лицу. Огладить мраморное плечо, спрятанное под одеялом. Нельзя. Принудив себя оторваться от таких мыслей, Володя в который раз осматривает интерьер. В нем ничего существенно не поменялось. Возможно, на и так забитом шкафу поселились новые книги, но их было так много, что с уверенностью говорить об этом он не мог. Взгляд неволей цепляется за кружку с остывшим морсом и небольшую стопку книг. Володя сдвигается на краешек дивана, стараясь не шуметь, и берет их в руки. Перебирает: сборник стихов Ходасевича, Евтушенко, Ахмадулиной и единственная среди них проза — томик Чехова.       Он кладет его к себе на колени, а остальное убирает на законное место. Раскрывает ветхую книжку, из которой резко пахнýло старостью. Именно так пахли книги его бабушки, которые еще маленький Володя от скуки перебирал в деревне, но никогда не читал. На открытых страницах лежала закладка, и жирными черными буквами было написано название рассказа: «О любви». Он переводит взгляд на умиротворенное Женино лицо. Улыбается и возвращается обратно к пожелтевшим страницам. Времени у него еще много…

***

      Женя просыпается весь взмокший, с облепившими лоб прядями. На кухне ритмично гремит посуда. Он напрягается, сердце гулко колотится в груди, прежде чем он вспоминает — Володя. Приподнимается на слабых руках, нащупывает оставленную рядом пачку салфеток, сморкается. Прочистившийся нос улавливает запах куриного бульона. Поймав ногами тапочки и обернувшись в плед, он доходит до кухни. Стоя в дверном проеме наблюдает сгорбленную Володину спину. Женя подкрадывается и смотрит из-за плеча, с удивлением замечает в его руках книгу.       — Неужели «Дядю Ваню» читаешь?       Володя резко оборачивается и видит Женю, который кашляет, закрывая рот рукой, и пытается улыбаться одновременно. Непроизвольно улыбка появляется и на своих губах. Женя садится на рядом стоящий стул и плотнее заворачивается в плед.       — Опять разбудил? Как ты себя чувствуешь?       — Не волнуйся, тебя вообще не было слышно. Или я крепко спал. А вот все лицо и челюсть болит так, будто меня по асфальту протащили пару метров. И горло дерет зверски. — Он хлюпает носом в попытке принюхаться к запаху. Теперь он чувствует запах не только куриного бульона, но и сухарей из батона. Аппетит приглушен болезнью, но все равно дает о себе знать. — Если ты так сильно проголодался, то мог дойти до чебуречной.       Володя будто бы не понимает, о чем речь. Осознание бьет обухом. Он смущается.       — Да я это… Для тебя варил. Мне так мама делала, если я болел. Бульон, вареная курица, яйца и сухари. Вроде и есть не хочется, но после одной ложки не можешь остановиться.       Володя рассказывал это и смотрел куда угодно, но не на Женю. Приглушенный свет не позволял этого видеть, но будь на кухне ярче, то любой желающий смог бы заметить его рдеющие щеки. Женя, наоборот, не мог смотреть никуда, кроме Володи, так от него увиливающего. Вся эта забота, бескорыстное желание помочь были для него не в первой — ранее, после инцидента с алкашом-соседом, он вел себя точно также. Но то было другое, не такой рядовой случай, как болезнь. Понятно, что ничего страшного с Женей не случится — поваляется пару дней и ему полегчает. А этот все равно волнуется, вьется рядом, покупает лекарства. Готовит даже — для него одного.       — Будешь сейчас есть? Или позже?       — Да, давай, сейчас наложу… — Женя начал подниматься со стула, и сразу же крепкая рука давит ему на плечо, усаживая не место.       — Куда это ты собрался? Тебе бы по-хорошему вообще с постели не вставать. Сейчас я все сделаю.       И правда начал делать. Хозяйничал он так, будто был на своей кухне — без лишних слов доставал тарелки, ложки, интересовался, что Женя будет пить — «много воды пить вообще очень полезно, а для больных особенно» — разливал теплый, вкусно пахнущий суп. По итогу перед Женей были поставлены миска с белыми сухарями, тарелка с супом, ложка, таблетка и стакан пакетированного горячего шоколада. Обменявшись пожеланиями приятного аппетита они приступили к трапезе. Володя оказался прав — первый глоток обжигающего горло бульона словно открыл в нем второе дыхание — суп уплетался быстро. В перерывах между жеванием Женя спросил:       — Ну и как тебе «Дядя Ваня»? Что можешь сказать о нем?       — Ты же знаешь, что я не литератор.       — Знаю. И все же — твое личное мнение?       Володя вздохнул и замолчал, смотря в никуда. Так он делал, когда подбирал нужные слова и думал, как будет лучше сказать. Женя, конечно, не засмеет, если он ошибется. Но перед любимым человеком всегда хочется казаться лучше, чем ты есть.       — Это очень грустная пьеса. Я думаю, что она про непрожитую жизнь. Про сожаление о том, что не было сделано. Как там было? — Он потянулся к книжке, листая страницы. — Извини, не умею цитировать так, как ты. О, вот: «Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни» — читал Володя, стараясь передать чувства Войницкого.       — «Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский… Я зарапортовался! Я с ума схожу. Матушка, я в отчаянии!» — Продолжил Женя, кончивший со своим ужином.       — Да… И это самое грустное, наверное, что может быть с человеком. Прожить жизнь, а потом понять, что ты все это время жил как-то не так. Когда ты мог что-то сделать, но придуманные обществом или тобой самим рамки не позволили.       Говорил с долгими паузами. Голос почему-то дрожал. Когда он закончил озвучивать свой вывод, то замолчал. И Женя молчал тоже. Не осознавая этого, они думали об одном и том же — своих отношениях.       — Больше ничего не прочел?       Володя замотал головой: нет. И, конечно же, соврал. Вышло это как-то рефлекторно, а что еще говорить? Так и сказать — «да вот, любовные рассказы читаю»? Стыдно и будто не по статусу в таком признаваться. Женя выпытывать информацию не стал и просто кивнул.       — Очень лечь хочу. Пойдем?       Увидев кивок, Женя поднялся и пошел обратно на диван, оставляя Володю с грязной посудой один на один. Тот подошел, поочередно вытирая руки о спортивки – с собой он нес брошенного на кухне Чехова. Положил его на стопку стихов и сел на диван как раньше. Они коллективно приняли решение посмотреть ютуб. Двадцать минут Володя боролся с VPN-ом на телефоне. Женя начал возмущаться и уже хотел было отказаться от этой затеи, но в ту же минуту у них все получилось. Выбор пал на случайное видео, о сути которого никто и не задумался. Они просто смотрели программу, когда Женя вдруг попросил поставить её на паузу. Он молчал, но его не торопили.       — Володя. Я бы хотел с тобой поговорить, — выдержал театральную паузу, прежде чем продолжить. — Знаешь, у меня никогда не было таких друзей, как ты. Которые бы заботились обо мне просто так. Терпели. Прибегали ко мне, как только узнали, что я болею. Ходили за лекарствами, готовили и всякое такое. В целом не было людей, похожих на тебя.       Володя задает вопрос рывком, не думая. Если начать думать, он испугается и не решится.       — А как же твои девушки? У тебя же были… отношения?       — У меня были отношения. Но этот человек был… Не тот, с кем можно связать свою жизнь.       Замолчал и посмотрел в Володины глаза. Тот не говорил ни слова, но прекрасно понимал, почему он не использует слово «девушка». В карих глазах не было ни капли осуждения, только подбадривающие искорки. В современном обществе хорошие люди никогда не будут кидаться в тебя палками за подобного рода признания, а Володя, очевидно, был очень хорошим человеком. Лучшим из всех, что Женя знал. И потому было особо страшно увидеть непонимание в его лице. Но обошлось. Он продолжил.       — Я долгое время добивался его расположения. И у меня получилось. Мне казалось, что вместе с ним я становлюсь круче. Ребята из группы стали терпимее ко мне относиться. Я даже стихи ему писал, представляешь? — Женя грустно усмехнулся, вспоминая юного себя, так наивно верившего в силу любви. — Но потом на одно его предложение я ответил отказом. И снова, и снова… Когда он понял, что не может мною воспользоваться, то потерял ко мне интерес. А все те стихотворения, что я ему посвятил, он стал зачитывать перед моей группой, а потом и вовсе втоптал в грязь. Буквально. Я, в общем-то, именно из-за этого писать и перестал.       Володя отложил телефон в сторону и взял Женю за руки, ободряюще сжимая. Лицо у него было сложное, вдумчивое. В конце концов, это было его первое серьезное откровение.       — В общем, и в отношениях меня не особо жаловали.       — Какой урод этот твой «человек». Ты же такой… особенный. У меня в голове не укладывается, как можно было так к тебе относится. Если бы у меня был тот, кто писал бы мне стихи, я бы его на руках носил. И вообще от всего мира оберегал.       — «Я был светлою личностью, от которой никому не было светло». Мы часто не ценим многое из того, что имеем. Я, например, до сих пор не сказал тебе «спасибо» за все то, что ты для меня сделал.       Слышно дыхание обоих. Володя наклоняется к Жене и кладет руку тому на плечо, оглаживая. Тот весь горячий – надо бы перемерить температуру и, скорее всего, дать жаропонижающее. Но не сейчас.       — Жень. Я же понимаю, что ты не со зла. И я знаю, как для тебя это важно, даже если ты пытаешься все тянуть в одиночку и делать вид, что и так хорошо.       Они смотрят друг на друга с большим теплом. Володя тянется к Жене и тот тоже притягивается ближе, падая в объятия. Он утыкается лицом в широкую, пахнущую дешевым парфюмом — надо подарить ему другой на новый год — грудь. Руки лежат на сильной спине, держат его крепче, ближе. И в этот момент Женя чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Рядом есть такая надежная опора. Он защищен. Никакая внешняя угроза не нарушит его, их спокойствия.       — Раз уж у нас сегодня вечер откровений… На самом деле я прочитал не только «Дядю Ваню», но и кое-что еще из сборника. «О любви».       Он отстраняется, держа Женю за плечи, и так серьезно смотрит на него, что тот и не думает смеяться.       — И почему ты решил заговорить об этом сейчас?       — Я думаю, что мне очень знаком этот сюжет. Когда ты любишь человека и нет никаких действительно весомых причин откладывать признание, а ты молчишь и боишься сделать лишнее движение. И когда я читал его, то думал о… нас.       Все так странно, страшно, неловко и неудобно, что на Женю накатывает волна паники. Он отпускает истеричный смешок, но в лице напротив нет и тени смешливости. Только собранность. Былая уверенность улетучивается, хотя он, казалось, так близко к тому, чтобы признаться. Подташнивает.       — Блять. Извини, я не знаю, что на меня нашло.       — Нет. Продолжай.       Он говорит это твердым приказным тоном. Мысль пойти на попятную сходит на нет и окончательно исчезает, когда Женина ладонь накрывает его руку, так и лежащую у того на плече. Володя рычит и утыкается лбом в сгиб мраморной шеи, свободной от растянутой футболки. Теперь его голос звучит приглушенно.       — Мне кажется, что мы оба чего-то недоговариваем. Знаем, чего. И все равно молчим. А если мы так долго будем ждать, что в итоге упустим возможность чего-то большего? Стоит ли жалеть всю жизнь о несделанном ради спокойствия в настоящем?       — Что ты хочешь этим сказать?       Володя почти не дышит. Хочется посмотреть ему в глаза, но страшно. Безосновательная тревога заставляет сердце часто бухать в груди. Тело немного трясет.       — Ты хочешь, чтобы я был твоим?       Парнем? Человеком? Может быть, всем? Володя сам не знает, что именно он хотел сказать, но это слово застревает в горле. Он ждет хоть какой-то реакции Жени, как смертник на эшафоте ждет, когда озвучат приговор. Прошло меньше нескольких секунд, хотя по ощущениям куда больше, прежде чем длиннопалая рука ложится ему на голову, поглаживая.       — Ты по-прежнему обещаешь «от всего мира оберегать»?       Володя издает звук, похожий на тот, что врывается, когда тебя бьют в живот. Глухое «к!», как короткий кашель. Запомнил ведь. От чего-то становится смешно и спокойно.       — Да.       — Даже если я не буду писать тебе стихов? — Откровенно посмеивается Женя.       — Даже если не будешь, — максимально серьезно отвечает Володя.       Женина рука перетекает ему на щеку с еще не успевшей отрасти щетиной. Большим пальцем поглаживает косточку у глаза, касается светлой брови. Володя поднимает голову и наконец то смотрит в поблекшие зеленые глаза. Нет, он слишком горячий. Кладет ему руку на лоб — не понятно, совсем ли плохо. Приподнимается и тянется к нему губами, но Женя вытягивается и перехватывает его на полпути, целуя. Короткий чмок и изумленный Володя отпрянул от него с широко раскрытыми глазами. Хлопает ресницами, глядя на коварного обольстителя напротив, прежде чем сам припадает к его сухим губам. Чувствует, как Женины руки обнимают его за шею, гладят за ушами. В порыве нежности Володя целует его с языком, но эту попытку прерывают.       — Володь, так ты точно заразишься, — томно выдыхает Женя, стреляя искорками прикрытых глаз. Сейчас, спустя долгое время самоконтроля, хочется сорваться. Но заражать теперь уже точно своего Володю – нет. Игра не стоит свеч.       — У меня очень хороший иммунитет.       Но Женя не ведется на это. Оставляет дразнящий поцелуй в уголке губ и отклоняется на подушку. Совмещает приятное с полезным — и раздразнил, как он это любит, и не дал заболеть.       Возбужденный Володя громко дышит, по телу волной проходит дрожь. Боже, как хорошо. Раньше такие сюжеты были доступны только в самых смелых мечтах, а теперь все в его руках. Чтобы не сойти с ума от перевозбуждения и смертельной нехватки ласки, он отвлекается: рыщет в поисках градусника. Тот находится в складках одеяла. Встряхнул, протянул Жене и ушел на кухню под предлогом заварить чай. А сам стоял, облокотившись на кухонную гарнитуру и закрыв лицо руками, и улыбался. Как же он счастлив, что в мире есть Женя и Чехов.