Мостик-вечер между "Кадетством" и "Кремлёвскими курсантами", или первая ночь Макса и Полины

      Максим вспоминал романтический ужин, вылившийся впервые в романтический завтрак, между суворовским и командным, и Полина в то же время вспоминала то же самое. Максим: Вспоминает, как в тот летний день, когда пришли добрые вести из питерского училища им. Можайского, он, конечно, пошел к Полине в съемную квартиру отмечать. Его просили вернуться домой не слишком поздно — истекали последние дни жизни с родителями перед новой учебой. Так что не наговорившись, не нафотографировавшись, не нацеловавшись, не наевшись, не напившись, не натанцевавшись вдоволь, он встал собираться, нахваливая скатерть-самобранку Полины. Немного пооборачивался в поисках фуражки, которую надевать было не нужно на каникулах-пересадке между суворовским и военным — она похохотала по-доброму, вечно раньше они ее искали, когда уходил. Когда уже далеко отошел от подъезда, начался холодный неприятный ветер, потом ударил дождь, и он замерз, пытаясь ускориться, понял, что забыл зонт у неё и у нее есть еще его свитер на всякий случай, с радостью пошел обратно.       Когда Макс вернулся и Полина по своей опасной привычке не смотреть в глазок открыла быстро, она была была только что из ванной в шелковом халатике, под которым угадывалась ночная сорочка, или это была сразу она сама такая медово-золотистая, он уже не соображал. Вспоминает все время свое удивление, немой вопрос, как же так на улице было так промозгло и сейчас он полыхнул так быстро, когда она, проводя влажной нежной рукой по влажной одежде, зацепила пуговку, и тут рука споткнулась.       Он вспоминает свою влюбленную лыбу в зеркале напротив двери. Господи, какая же красивая Полина была, прямо как тогда, когда поцеловала его в щеку и сказала «Будь счастлив"©. Только он тогда на втором курсе училища одновременно с головой потерял и погоны вице-сержанта, а сейчас только крыша сьехала радостно. Полина: «Какая же ты красивая…», твердил. Искал ее взгляд, она прятала, понимая, чего он просит, и хотела, и не была готова. Она, как маленькая, честное слово, думала, что когда он будет целовать её, он будет именно и только это делать, но они начинали одним и заканчивали другим. Невозможно было, целуясь, чинно остановиться и не переходить на подбородок, шею, виски, плечи. Каждое прикосновение влекло за собой другое, а потом сладко отдавалось везде. Он раньше вечно подпускал шуточки про «до свадьбы нельзя», начиная с третьего курса в суворовском, а тут улыбка быстро пропала, как выключили, резко сменилась напряженным, страстным взглядом, шутки кончились. Зонт был в коридоре, за свитером она порывалась в комнату, но он не пустил, сказал «нет, не уходи…», будто вправду испугался… Халатик сполз с одного плеча уже тогда, когда она пыталась отдать зонт, а обняв ее и целуя плечи, Максим упросил тонкий шёлк совсем упасть. Максим: Кажется, часами целовал её в коридоре, иногда физически ощущая, как теряет решимость, когда немножко отходит от приступа желания. Слова не работали, поцелуи ручьем, когда стараешься побольше их уместить на ней, не работали. Сотни идей проносились в голове, но он от них отмахивался. Можно было, наверно, уже давно привычно пробраться под кромку сорочки тёплыми чуткими пальцами, рука могла бы даже скатиться, как по горке, по внутренней стороне бедра… как бы она тогда громко дышала… можно было целовать и тискать грубее и глубже, на раз-два в это время резко быстро повернуть, уложить на спину или посадить на себя, чувствуя рукой горячие дрожащие лопатки, как в танго, поедать, смаковать взглядом и ртом всё. Но нет, нельзя было так. То, что с ней будет, — не просто инстинкт, рефлекс, не те десятки сладких острых переживаний, опытов, поставленных в основном в лето до училища и …немножко в училище тоже, когда думал, что теперь что-то такое всю личную жизнь и будет, ласково, задорно, мелко и бесполезно, и старался радоваться этому, и на дискотеках, в кино, в кафе, парках, подьезде сам себя делал полигоном для испытаний. Нельзя так, это взрослая девушка любимая, любовь. Не хотел даже в мыслях допускать «женщина», расширять и углублять ров между ними. Он будет мужчиной, она женщиной…понятно, где и когда, не раньше. Даже сдерживаться было сладко до поры до времени, кормить себя самого завтраками, послезавтраками, завтра буду целовать всю, как хочу, послезавтра не только целовать. Но сегодня всё… хоть убей, хоть как смотри на меня, хоть как возмущайся, только не отталкивай, не бойся. Полина: Ее внутренний голос еще никогда не был таким спокойно-грубым. «Делай что-нибудь. Он же уйдёт. Хочешь, чтобы…он же потом других будет с трех поцелуев брать пачками. «И бросать… Он мой…» «И бросать». 2 Максим:       Он загадал, что не станет делать ничего дальше, если она сама не проявит инициативу. Но «меня обманывать нетрудно, я сам обманываться рад», и что-то он, кажется, почувствовал, вроде не почудились влажные следы ее тела, дыхания там, где ключицы, ребра, позже солнечное сплетение. Сначала получалось поверить только ее глазам и ощущениям на губах, мягко заставлял поднять взгляд, целовать в рот, но потом доверился ее телу тоже, всему, что оно решало делать. Влечение заставило стать робким в том, в чем всегда был дерзким, а там, где был осторожен, стать опрометчиво-стремительным. Полина:       Выключая свет, Макс поймал тогда её руку своей рукой, они тень в тень сложились и исчезли один в другом. Он расстегивал рубашку-безрукавку, держа в другой руке ее руку, то заставляя спускаться рукой по груди, то отнимая и целуя, горячо просил: «Мне же можно?.. Я же правильно тебя понял?.. Пожалуйста…мне надо знать, можешь ли, не будет ли плохо тебе со мной вообще, иначе зачем… если неудобно, неприятно, я буду только, как раньше, просто с тобой видеться… Да честно…уже мне мозг выели чайной ложечкой, чтоб минимум до восемнадцати предохранялся, всё будет только так… Я тебе не хочу навредить больше…хватит…и так достаточно наделал за три курса, что ты не хотела…» Максим: В тот момент он вспомнил, как дома на следующий день после выпускного во время «разговора о важном» он краснел и пОтом обливался, отворачивался, избегая взгляда отца, думая, что всё прекрасно знает, и все-таки внимательно слушая, не в силах уйти. Полина: Говорил: «Да хочешь, я завтра попрошу родителей, мы через месяц поженимся…» И хотел ведь внезапно заставить поверить, что до — вообще ни с кем ничего никогда, почему-то решил, что так приятно ей будет… Она немного усмехалась этой глупой очевидно влюбленной лжи, заставляя его срываться, сбиваться на правду: «…ну знаю, чего и куда… да не было у меня женщин! Были девчонки и подростковый чп…» — и тут нежно запечатывала ему рот пальчиками, чтобы учился переставать так изъясняться, как во времена тех девчонок-"муляжей» (как он раньше выражался). Вытягивала, растворяла поцелуями юношеские горячие грубости. А он же правда видел раньше только кое-как раздетых девчонок, а сейчас… обнаженную женщину…       Он серьезно сказал, остановившись в очень неудобное время: «…научи меня, что тебе хочется …» — и рассказывала ему, как вообще можно любовникам, как… нужно ей, и, смущая и смущаясь, наблюдала и запоминала, что нравится именно ему. Было страшно, насколько хотелось этому учить его, и учила. Максим: Как же растерялся, остолбенел, даже немного выпустил из обьятий, услышав её, да, реально, черт возьми, учительский тон — только она говорила с таким количеством пауз и вдохов, какого раньше, конечно, не бывало — и в итоге завёлся только сильнее… «По правилам этикета, знаешь, нужно полностью быть…раздетыми… но иногда…если оба так хотят…можно оставить…обычно девушка может…остаться в…чулках, или в неглиже, или не снимать украшения… я еще люблю, когда му…можешь оставить рубашку…или часы… мне так…нравится… Если хочешь ты… По правилам именно оба должны раздевать друг друга, еще не должны много говорить в этот момент, не должны есть или пить… Нет, я…обманула тебя, нет никаких правил… Можно только так, как мы хотим… Пойдем?..». Стоя в коридоре все еще, пробираясь руками, губами, носом через рыжие кудри к нежной коже, глупо спросил «куда?». И потом наконец-то, как только она ответила, как не бывало мягкой текучей сорочки, джинсов, сережек, уже никогда больше не было ее прежних слов «Максим, прекрати», «не кричи», «ты что сделал…» © Полина:       Мысли тлели где-то в уголке сознания, когда их губы расставались, когда видела, как яркие губы улыбаются ей, когда прикусывал их, флиртуя, от напряжения или удовольствия, когда от этого же широко раскрывались мутно-зеленые глаза. Когда решила посчитать то, насколько быстро всё происходит, комплиментом себе, хорошо же было, хоть и не всегда ловко… Когда рассеянно осознавала, ловила его движения, бродила руками по огромным тёплым, горячим камням плеч, они наплывали на неё, всплывали и расплывались перед глазами, трудно было по ним взбираться, пальцы капля за каплей текли по коже и соскальзывали, и у него по ней так же, а потом, когда доцарапывались до вершины — зажмурившись, ныряли друг в друга. Когда он еле ушел на следующий день… Максим: Вспоминает, как домой пришел около часа дня уже, и отвечал односложно маме: «ага, у Полины», «да, и ел», и батя сказал «ладно, тогда даю команду «стол разобрать! Лариса, непонятно, что ли, и поужинал, и позавтракал со своей возлюбленной», и предлог «со», кажется, было очень плохо слышно перед словом «своей», зажевал как-то его отец или вообще забыл сказать… Ушёл из-за стола, чтоб перелистывать воспоминания. Как же кайфовал, изумляясь, как любовь утром отличалась от того, что было ночью. Что очень медленно — это так вкусно…. Что, когда она помогает в том, во что девушка, по идее, не должна вмешиваться, когда как чувствует, что надо отправить его одного в ванную (ой, это ночью еще…), как говорит «Максим…взрослые тоже могут не знать, что делать… могут друг другу помочь…я хочу…», только сначала жарко-стыдно, а потом до боли хорошо. Как Полина утром всё еще просила его отвернуться, когда одевалась, но через час, когда он собирался уходить и мучился всё тем же вечерним подозрением, нежно-лукаво останавливала: «Макс…чтобы понять, хорошо ли нам будет всегда, одной ночи недостаточно…», целуя через ткань каждый позвонок, предплечье, говорила: «Ты можешь, пожалуйста, рубашку снять через голову, да, и мне тоже блузку…так долго расстегивать, невозможно, тебе не лень… давай просто…», и всё повторялось.       Она для него была не просто красивой любимой девушкой, не просто желанной женщиной, потом любовницей, потом женой, она была сбывшейся мечтой…