520

— Я пришел вернуть должок. Надолго не останусь, уж не сердись. Эд стоял, переминаясь с ноги на ногу. Под туфлями перекатывался и шуршал мелкий гравий. Ветер стих. Сквозь ветви дуба, как сквозь сито, рассеивались золотые лучи и таяли в летнем зное. Эд глубоко вдохнул утреннюю свежесть. Повел плечом. — Сегодня без цветов. Ты всё равно не станешь со мной говорить, я ведь опоздал… Он запустил руку в карман, нащупывая деньги. Металл звякнул, и Эд стыдливо отвернулся. — Черт, ну и молчи сколько влезет! Только прекрати пялиться, сбиваешь с мысли! Эд сжал кулак с монетами. — Знал бы ты, как я тебя ненавижу. Каким идиотом я был! Я ведь правда думал, что ты не догадываешься… — Не опоздай на поезд. — А что будет, если опоздаю? — Поезд уедет без тебя. — И что тогда? — Останешься в Централе. — И что тогда? Мустанг отвел взгляд от шахматной доски и взял со стола полупустую бутылку виски: — Я убираю это. — Считаешь, я накидался? — Тебе и правда доставляет удовольствие бесить меня или это дело привычки? Прости, риторический вопрос. — А мой нет. Эд выдержал напряженный взгляд Роя. — Что будет, если я опоздаю на поезд? — Учитывая, что следующий поезд в Крету отходит только завтра, твоя жена будет не в восторге. Особенно когда узнает, что ты опоздал из-за меня. Она и так меня недолюбливает. Шах. Сердце Эдварда упало. — С чего… Почему ты так думаешь? — нервно спросил он. Мустанг поднял брови: — Потому что я был тем, кто нанял тебя в армию? Эдвард выдохнул и нетерпеливо отмахнулся. — Всё это в прошлом. — Жаль, — искренне ответил Рой. — Сейчас ты мне нужнее, чем был тогда. Эти сукины дети ни на что не годны. Эд усмехнулся. Ему нравилось, что в противовес вечно собранному трезвому Мустангу, у пьяного всегда развязывался язык. Эд был бы рад ещё больше, если бы этот язык был у него во рту. — Я больше не могу трансмутировать… — И всё равно полезнее, чем десяток кретинов, которые кроме трансмутации ничего не умеют. Они хороши в одном — сжирать бюджет на исследования. Попроси их создать алхимический круг — у них от страха кишки вывалятся в трусы. Как разберусь с Халкроу, разнесу ко всем блядям этот термитник. Черт, может быть, его даже заводит злой Мустанг. Он никогда об этом не думал… — Ты не можешь так ходить, у тебя шах, — пояснил Рой, когда Эд выдвинул пешку. — Доиграем в следующий раз. Поезд отходит через полчаса. — Поеду позже. — Нет. Ты поедешь сейчас. — Ещё есть вре… — Я сказал, ты поедешь сейчас. Эд нахмурился и отвернулся. За окном штаба уже сгустился вечер. С высоты четвертого этажа газовые фонари на главной аллее выглядели стаей светлячков, летящих во тьму. — Давай посидим ещё немного, — ответил он с напускным спокойствием. — Стальной. Эд рванул с места и с размаха опрокинул шахматную доску.  — Уже не Стальной, в этом всё дело! Сколько можно меня игнорировать! Он хотел сказать больше, но Рой вдруг развернулся и произнес: — Всё в порядке, Перкинс. На сегодня вы свободны. Эд проследил за его взглядом и увидел стоящего в дверях молодого офицера — лейтенанта, судя по погонам. Он стоял, уперев руку в бедро, и пристально смотрел на Эдварда. Его пальцы касались лежащего в расстегнутой кобуре пистолета. — Мой фюрер… — лейтенант салютовал и скрылся за дверью. — Милая шавка, — прошипел Эд, не в силах побороть захлестнувшую его волну ненависти. Мустанг пропустил его слова мимо ушей. Он поднялся с кресла и надел пиджак.  — Пойдем. Ты не останешься. — Хорошо. Я не останусь. Но у меня есть ещё полчаса. — Двадцать пять минут. Из них десять минут на то, чтобы добраться до вокзала. — Пять, если ехать быстро. — Итого… — Двадцать минут. Мустанг послушно сел на диван. — И ты обещаешь, что не останешься? — Клянусь дыркой в носке. Мустанг развел руками. — Что ж… Чем займемся? Можем продолжить играть. Эд откупорил бутылку, которую Рой так и не убрал в шкаф, и протянул ему один из наполненных бокалов. — Пей. Мустанг опрокинул содержимое. Улыбка озарила его лицо, и через секунду он уже не мог сдержать смех. — Я сначала… аха-ха-ха, я сначала даже не понял, к чему ты… — Рой запнулся и ненадолго умолк. — Ревнивец, — проговорил он наконец маслянистым, густым от ласки голосом. — Истеричная, ревнивая девка… — Тебе тогда стоило промолчать, — выдавил Эд и сжал зубы. — Было бы не так больно, особенно сейчас, спустя пять лет… — Сильно болит? — Синяк точно будет. — Не стоило называть меня девкой. — Интересно, здесь есть лед?.. Эдвард потерся щекой о его плечо и потянулся на диване, сладко щурясь и стараясь не задеть Роя стальной ногой. — Неженка. Настоящий мужчина носит гематомы как боевой раскрас. — Боевой раскрас — последнее, что мне нужно для завтрашнего совещания. — Дай взглянуть. Эд выпутался из объятий и сел на корточки. Рой прикрыл глаза, когда он взял его лицо в ладони. Место удара покраснело и опухло. Эд надавил на него большим пальцем.  Рой прошипел и отпрянул. — Жить будешь, — пробубнил Эд, пряча улыбку в зевке. — Поверить не могу, что ты произносишь это таким разочарованным тоном. Рой поднялся с дивана, и Эдвард окинул его обнаженное тело жадным взглядом. Мой. Мой. Мой. Мой. От кончиков пальцев до кончиков волос. Мои плечи, мои пальцы, мои вены на шее и веках, чувственное местечко за ухом, прикосновение к которому отзывается стоном; мои темные, манящие соски, мой живот с шершавым, дразнящим язык шрамом, мои бедра, мои сильные ноги, моя плоть, моё биение сердца, моя жизнь… Рой опустился на колени. Его дыхание щекотало привставший член; глаза, полуприкрытые, подернулись блаженной усталостью, какая наступает после оргазма. Он прислонился щекой к коленке Эдварда. Левой коленке. — Вот так хорофо… И никакой лед не нуфен…  Эд ощутил, как внутри что-то оборвалось. «Ради этого стоило лишиться ноги», — хотел пошутить он, но слова застряли в горле. Он осторожно опустил ладонь на голову Роя, погладил мокрые от пота волосы. — Ты опоздал на поезд, — тихо проговорил Рой. — Я пошутил про дырку в носке… — Я догадался. — Нет, ты не понял… Эд подобрал один из валявшихся на полу носков и засунул в него руку. — Смотри, он целый. Я не ношу носков с дырками. — Я должен был уехать. Ты как будто знал, что трахнись мы один раз, вся жизнь пойдет по пизде. И все равно позволил мне тогда… Блять. — Эд потер переносицу. — Ладно, я пришел сюда не обвинять тебя. Эд разжал ладонь. — Вот. Пятьсот двадцать аместрийских центов. Прежде чем ты пошутишь, что я специально тянул десять лет, выжидая, когда их сожрет инфляция, позволь напомнить, что ты сам от них отказался... — Всё забрал? — У меня почти ничего не было. Мы оставили мой чемодан в камере хранения, забыл? — А как же мои подарки? — Я не потащу с собой эту уродливую кружку. — А свитер? — Я могу хоть один раз уехать без всего того барахла, что тебе надарили подчиненные? — Тогда это уже не Сочельник, любовь моя. Эд почувствовал, как его обняли за талию, притянули. — Тебе совсем не нравятся мои подарки? Даже раритетное издание по ятрохимии? Эд пробубнил что-то под нос. Против последнего заявления аргументов у него не было. Ещё меньше аргументов у него было против невесомых поцелуев, которыми Рой стал покрывать его нос, веки, скулы… Для приличия всё же пришлось состроить гримасу и отстраниться. — Ладно. Тащи сюда свою кружку… И свитер, — прибавил он, когда увидел, как просияло лицо Роя. На вешалке в прихожей висело его шерстяное двубортное пальто — предпоследний подарок Мустанга в этом году. Эд вдел руку в рукав и замер, услышав, как в карманах звякнула мелочь. Интересно, наберется или нет? Рой вернулся в холл с плотным пакетом.  — Держи, — Эд протянул ему монеты, забирая пакет. — Давно надо было вернуть, но я всё забывал. Рой окинул монеты беглым взглядом. — Оставь себе. — Не понял, — опешил Эд. — Так не пойдет! Ты столько ебал мне мозги, чтобы потом сказать «оставь себе»?! — Вернешь потом, — уклончиво ответил Рой. — Когда «потом»? — Когда я сделаю так, чтобы ты жил со мной, а не в Ризенбурге. Эдвард открыл рот. И тут же закрыл. — Хочешь, чтобы я бросил жену и двоих детей? — мрачно спросил он после долгого молчания. — Ты не бросаешь их. К тому же есть причины, из-за которых…  — У моего отца тоже были причины. — Я знаю, что даже после всего… ты любил отца, Эдвард. — Не настолько, чтобы гореть с ним в одном котле. Эд вздохнул и провел рукой по волосам, собранным в высокий хвост. — Тема закрыта. Я ещё не раз вернусь в Централ. — Я не хочу, чтобы ты возвращался в Централ. Я хочу, чтобы ты возвращался ко мне. Я хочу, чтобы, куда бы ты ни пошел, твой дом всегда был там, где я. Эд пнул подвернувшийся под ногу камень. — Ладно. Последнюю фразу я выдумал. Но согласись, звучало бы пиздец романтично. Самое забавное, что один раз у меня и правда был шанс не вернуться. Ни к тебе, ни к Уинри… — Он не придет за мной. Эд сплюнул кровь и нащупал языком шатающийся зуб. Теперь понятно, почему боль такая острая. — Придет. — Вы ни черта о нем не знаете. — Да ну? — рассмеялся мудак, вытирая кастет о штанину. Яркий искусственный свет погас, и Эд прикрыл глаза. Последние три дня спать давали не дольше пяти минут. Он уже забыл, как выглядит тьма — под веками только красное марево, полыхающее электрическими вспышками. Пару раз он слышал голос дочери. В тесном подвале, который должен стать его бетонным гробом, он искал её глазами, заходясь в животном страхе. Он знал, что ему мерещится, но не мог побороть дикий, бесконтрольный ужас. Тело била дрожь. Бросало в холодный пот. Ещё немного, и он не сможет отличить реальность от галлюцинаций. Свет вернулся, на этот раз приглушенный: включили только две лампы. Мудак достал что-то из конверта и показал ему. — Ближе, — прохрипел Эд. Мудак подошел ещё на шаг. — Не видно же нихуя, — прошипел Эд. — Сам выбил мне глаз. Мудак выругался и, схватив его за затылок, приблизил фотографию к самому носу. Эд вырвался и смачно харкнул ему в лицо, за что тут же получил по ребрам. По животу. Снова и снова. Боли стало так много, что Эд захлебнулся ей. — Эй, Флемминг! — недовольный голос раздавался как из толщи воды. — А ну перестань, ублюдок! Ещё рано его убивать! — Да ну? Часом больше, часом меньше, — проворчал мудак, но остановился. Эд сжал зубы. Сукины дети. Горите вы все в аду. — Сечешь? — со знанием дела проговорил ублюдок. — Мы все про вас нарыли. Фюрер Аместриса и его шлюшка с хуем. — Это… ничего не значит, — пробормотал Эд, язык с трудом ворочался во рту. — Да ну? Почему это? — Потому что ты идиот, Френсис. — Флемминг! — Пардон, у меня беда с кретскими именами. — Я аместриец! Больше болтай, кретин, подумал Эд. — Так вот, Флемминг. Ты ради каждой шлюхи, которую когда-то трахал, будешь рисковать жизнью? — Всё-таки признаешь себя шлюхой? — Я любвеобильный, — протянул Эд, обнажая окровавленные зубы. Он машинально приложил руку к повязке. Уродливый шрам — всё, что осталось от левого глаза. — Самое забавное… Я правда думал, что ты не придешь. Готовился подыхать там, на границе, в катакомбах дренажных туннелей. Ты всегда заявлял, что не ведешь переговоры с террористами. Хотя спалить всех заживо на переговоры уже не тянет. Жаркая была ночка, да? — Эд улыбнулся против воли. Впервые за неделю он увидел свет — не мертвый. Живой. Лунный. Он заливал стволы и иглы высоких елей. Отражался от голубых насыпей и огромной каменной дамбы, отбрасывающей полукруглую тень на озеро. За спиной — догорающее пепелище. Впереди — машина скорой помощи и бегущие с носилками медики. Рой поддерживает его за талию, и всё равно почти тащит на себе. Эд с трудом ковылял из-за выбитого колена. — Почему ты пришел? — прошептал он.  Сейчас. Пока они наедине. Пока Эд ещё жив. Он должен знать. Рой молчал. Когда принесли носилки, он осторожно отстранился. — Я скоро вернусь. Они отвезут тебя в больницу, Эд. Всё будет хорошо. Эдвард вцепился в его рукав. — Почему? Мустанг попытался вырваться, но Эд удерживал его мертвой хваткой. Рой натянуто улыбнулся. — Когда-то ты спросил меня, что будет, если ты опоздаешь на поезд. Эд опешил. От неожиданности он разжал ладонь. Со стороны это выглядело как объятия. Рой на миг притянул его к себе. Эд ощутил на виске влагу. Последний поцелуй. Эд не помнил, успел ли сказать что-то, прежде чем чужие руки подхватили его, не давая упасть. В мутном окне скорой помощи разгорались кровавые всполохи. Те же всполохи, что расцветают под веками. Воздух снова опустился на землю, зашуршал в мягких листьях, заставляя ажурную сетку тени заиграть на гранитных плитах. — До сих пор не могу смотреть на фейерверки. Руки дрожат, горло сжимает так, что невозможно дышать, мысли путаются… — Эд рвано выдохнул и тряхнул головой. — Извини. Опять я несу какой-то бред. Он посмотрел на лежащие в руках монеты. — Пятьсот двадцать аместрийских центов. Рой… — голос треснул, надломился. — Я вернулся. Эдвард встал на колени. Прислонился лбом к могильному камню. — Прости, что опоздал.