şehzade ve yeniçeriler

***

Стамбул радовал приятной прохладой и умиротворённым шелестом листвы, тенью широких крон деревьев и благодатным щебетом птиц. Где-то раздавалось ржание лошадей с конюшни, а позади — шаги слуг. Благоденствие весны принесло с собой аромат цветущих апельсинов в воздухе и насыщенные краски. Фонтан в саду порос камелиями, а вода неторопливо журчала, скатываясь по искусно высеченному камню. Неспешная прогулка рядом с Ибрагимом стала для Мустафы глотком свежего воздуха и возможностью наконец-то сбежать из дворца под весомым предлогом. За всё то время, что повелитель был в походе, шехзаде, признаться честно, дворец осточертел. Хотелось поскорее вернуться в Манису и вновь почувствовать себя хоть немного свободным, насколько это позволяет бремя старшего наследника Османского престола. Великий визирь, вернувшись в столицу, можно сказать, привёз с собой частичку райской свежести, свободного буйного ветра и былой детской беспечности. Своего наставника и близкого друга Мустафа любил безмерно. Ибрагим дал почувствовать мальчику, а теперь уже и юноше отцовскую любовь, которой так не хватало от отца-падишаха. Во дворце Топкапы старший шехзаде познал горечь слёз, боль, обжигающий вкус обиды и несправедливости. Стоило им с матерью покинуть Манису и приехать в Стамбул, всё сразу же изменилось. Матушка, прекрасная весенняя роза Махидевран увядала на глазах. Жгучие слёзы всё чаще и чаще омывали её тонкое изящное лица. И Мустафа сам плакал, прижимаясь к её юбке. Сын разделил материнскую боль, с каждым годом всё яснее и яснее понимая её причины. Хюррем-султан подарила Сулейману пятерых детей. Сначала старший шехзаде бережно держал у себя на руках Мехмеда, затем очаровательную сестрёнку Михримах, потом в его жизни появились Селим и Баязет, а совсем недавно и ангелочек Джихангир. И всех их Мустафа любил со всей нежностью, нянчил, оберегал, как и положено брату. Но из года в год он чувствовал, как отдаляется отец. Впрочем, шехзаде не привык искать виновных. Для него цель — стать достойным преемником своих великих предков. Сейчас с Ибрагимом Мустафа говорил обо всём: о политике, о государстве, о семейной жизни. Старший наследник деликатно завёл диалог и о Хатидже-султан. Та пропасть, что разверзлась между двумя близкими ему людьми не могла не угнетать, тем более, что он и сам прекрасно понимал, что такое слёзы жены из-за своего мужа. Они проходят по саду к конюшням, там, склонив голову, уже стоит Рустем-ага, а слуги готовят лошадей для конной прогулки. — Где Ташлыджалы? Я сказал ему ждать здесь. — Паша оглядывается по сторонам, важно складывая руки за спиной. Мустафа легко улыбается. Ибрагим обещал познакомить его с неким отважным солдатом, что спас жизнь визиря во время похода на Багдад. По рассказам, этот человек обладает ещё и изумительным поэтическим даром. Шехзаде был заинтригован. Что же за солдат такой? И правда ли, что его перо остро также, как и клинок? В любом случае, выбору паши стоило доверять. Мустафа давно приметил эту чу́дную способность своего наставника: находить действительно верных и талантливых людей, забирая их в своё окружение. И усвоить этот навык стало одним из важнейших уроков для наследника. И вот, где-то вдали узкой тропки показались две фигуры — Насух-эфенди и незнакомый юноша. Они шёпотом переговаривались, что-то обсуждали, да и Матракчи выглядел каким-то недовольным, будто отчитывал младшего товарища за какой-то проступок. Шехзаде издалека подмечает, как юнец смущенно опускает взгляд, отмахивается. Оба торопливо приблизились и в почтении склонили головы перед шехзаде и великим визирем. Мустафа заинтересованно разглядывает незнакомца, глаз с него не сводит. Солдат был стройного, можно сказать, изящного для воина телосложения, простоватый, даже робкий. С трудом сдерживая улыбку, шехзаде отмечает, что молодой человек едва ли был старше его самого. — Подойди, Ташлыджалы, — Ибрагим-паша с ноткой недовольства в голосе махнул рукой. — Шехзаде Мустафа Хазретлери заждался тебя. И тут губы Ташлыджалы едва заметно и умильно дрогнули. Казалось, это заметил лишь Мустафа. Юноша смущённо поднимает взгляд, давая возможность наконец-то разглядеть свои глаза: прохладная зелень, словно только-только оттаявшая от морозного инея. И шехзаде замирает. — С шехзаде я имел честь познакомиться и раньше, — Юноша говорит, явно не сдерживая того трепета от встречи, что засело в груди. И от столь детского очарования становилось так тепло, что наследнику казалось, будто до этого тепла можно дотронуться ладонью. — Но давно это было. — Правда? — слова молодого воина не могли не вызвать у Мустафы интереса, а у его спутников — недоуменных взглядов. — Когда, где? Шехзаде держит уверенное лицо, а сам взглядом ловит каждый взмах ресниц или отблеск в зелёных глазах. А юноша задумчиво улыбается. И в этой улыбке — свежесть, новизна и лёгкость, какую уже давно не встретишь во дворце Стамбула. — Во время Австрийского похода. Малкочоглу Бали-бей приставил меня к Вам. По дороге мы попали в засаду, я был тяжело ранен… А Вы, позабыв о своей ране, бросились мне на помощь. Я Вам жизнью обязан, шехзаде. И тут всё встаёт на места. Мустафа чуть не ахает, наконец признав в этом молодом человеке того, кто самоотверженно бросился наследнику на помощь. Перед глазами вновь предстали картины минувших лет: тропа в лесу, несколько вражеских воинов, удары мечей и раненное австрийским клинком юное тело янычара. А сейчас — вот он. Живой, возмужавший. — Яхья, это ты? — солдат смущённо склонил голову. — Ташлыджалы Яхья… Это я тебе жизнью обязан! Тогда ты кинулся защищать меня. Из-за того и был ранен. — Я жизнь за Вас готов отдать, шехзаде. Столь честные и искренние слова. В их правдивости Мустафа и не думал сомневаться. Да и зачем, если каждый из них помнит тот день так отчётливо?

***

Военный лагерь, разбитый у австрийских земель, во всю вёл подготовку к грядущим блистательным сражениям. Где-то звучали стальные удары сабель — воины упорно тренировались. Воздух наполнен пылью и порохом. Когда наступило время перерыва, солдаты расселись у палаток. Каждому выдали свою порцию пресной похлёбки и кусок хлеба. Яхья в кругу своих сослуживцев, только чуть поодаль. Он что-то пишет, задумчиво постукивает по кончику пера подушечкой пальца. Вдохновение отказывалось посещать юного поэта, пусть всё для этого располагало. Янычарские казармы, военные походы, порох и кровь — Яхья научился любить это, искать в этом своеобразную красоту, что, возможно, помогает выживать. Тем более земли, куда вёл войска султан Сулейман, были похожа на рай, а синий Дунай приводил Ташлыджалы в детский восторг. Но что-то сдерживало все творческие порывы, ибо ни товарищи рядом, ни уверенность, что вы принесёте победу в Османскую империю, ни воинственный настрой не помогали сейчас закончить мысль. Хотелось писать о поэзии и любви, жизни и пламени. Но сейчас вокруг нет ничего, что разожгло эти чувства и заставило бы писать дальше. — Ты что, Ташлыджалы? Есть не собираешься? — прозвучало где-то рядом. Знакомый басистый голос вырывает из раздумий. Бурак, широкоплечий грек, что был года на три старше, уселся рядом. Вечно наглый, бесшабашный, этот солдат никогда не упускал возможности посмеяться над сослуживцами, особенно над теми, кто помладше. Яхья его на дух не переносил. Бурак нахально и по-свойски выхватывает лист c двумя свежими строками и множеством перечёркнутых слов под возмущённый вздох Ташлыджалы. Юноша подскакивает вслед за сослуживцем, пытаясь забрать своё, но в ответ раздаются лишь раскаты гомерического хохота. — Эй! Смотрите, что наш поэт пишет! — Бурак вертит перед лицом исписанный черновик и гордо, по-театральному декламирует. — Поэзия как Юсуф, скрывает вуалью свое лицо! Поэзия говорит из-под платка своей интриги!.. Яхья пинает солдата и вырывает листок, сминая его. Тронутые зеленью глаза в миг наполнились гневом. Юноша не останавливается, пихает в грудь наглеца, чтобы тот если не упал, то отпрянул. — Не смей так делать более, Бурак. — сквозь зубы шипит Ташлыджалы. — А то что ты мне сделаешь? — упрямо, словно тупой осёл, напирает воин. Смуглое грубоватое лицо исказилось от злобы. — Жаловаться пойдёшь? Ударишь? Ударь, давай! Бурак выпячивает грудь, призывно стреляя взглядом. Издевается, смеётся. Яхья кусает нижнюю губу, сжимает кулаки и бросается на обидчика. Чуть ли не падая на пыльную землю, они сцепились, подобно дворовым котам. Толпа янычар, таких же молодых и буйных, как и дерущиеся, кучкуется недалеко, наблюдая. Кто-то предпринимает попытку разнять их, вот только бесполезно. Бурак уже потянулся к эфесу шпаги, обнажая клинок, как вдруг позади раздалось отрезвляющее: «Малкочоглу Бали-бей! Бали-бей идёт!». Яхья и его противник тут же отлетели друг от друга и стыдливо опустили голову. Ташлыджалы мелко трясло от гнева. Он сжимал в тонкую полоску губы, лишь бы не была заметна разбитая кожа, откуда сочились бусины крови. Янычарский алый кафтан был перекошен, а ворот белой рубахи непозволительно неопрятно торчал. Прожигая взглядом землю, Яхья молча ждал, пока их начнут отчитывать. Бали-бей, завидев издали гомон и драку, уже шёл по направлению к разгорячившимся солдатам. — Что вы тут устроили? — раздаётся серьёзный возглас. Малкочоглу схватил Бурака за плечо, выталкивая его вперёд. — Я спрашиваю, солдат, что вы себе позволяете?! Ташлыджалы не поднимает взгляд, но слышит, как перевозбуждённо и напряжённо сопит его противник, пытаясь оправдаться. — Это он! Он всё начал! — тыкает в однополчанина грек, словно вновь нарываясь на драку. Но Яхья не поддаётся на провокацию, разглядывая сырую землю и грязь на сапогах. Бали-бей возмущается, отчитывает своих подчинённых. Бурак всегда нарывался на неприятности, к его выходкам и так многие привыкли. Но потом Малкочоглу умолкает. Он медленным тяжёлым шагом подходит к Ташлыджалы. Дыхание в груди юноши словно замирает, а сердце пропускает удар. Его цепко хватают за подбородок, заставляя поднять голову. Яхья неуверенно, но спокойно смотрит в глаза военачальника. — Позор, — наконец-то произносит Бали-бей, с явным разочарованием в голосе. Одно слово оказывается больнее кинжала. — Яхья, верно? О тебе отзывались как о хорошем воине, хвалили твои таланты. Но пока я лишь вижу безрассудного мальчишку, что напялил на себя солдатскую форму. — Простите, Бали-бей… — только и смог вымолвить юноша, не найдя в себе и капли желания оправдываться. Да он и не стал бы, раз вина и так ясна. — Приведи себя в порядок, немедленно. — Малкочоглу небрежно дёргает ворот рубахи под кафтаном. Ташлыджалы торопливо застёгивает пуговицы, а потом вытирает с губы ещё не запёкшуюся кровь. — Солдаты, стройся! И все выровнялись, как по струночке. Пристыженный Яхья действительно почувствовал себя глупым ребёнком. Такие пустые драки он не позволял себе уже давно, тем более во время военного похода. Как же позорно, нелепо и оттого грустно! Бураку-то ничего не будет, он всю жизнь таким был. А вот Ташлыджалы не знал, куда деть себя от стыда. И мимо проходят господа. Паши, беи и… Шехзаде Мустафа. Юный наследник, как рассказывали, впервые в походе, но военному делу обучен превосходно. Яхья осмеливается поднять взгляд и замирает. Точёный профиль, соколиный взор карих очей, гордый стан и королевская осанка — всё это так маняще, что заставляет неприлично долго задержать взгляд на шехзаде. Ташлыджалы забылся в восхищении и даже не заметил, как в это время на него многозначительно покосился Бали-бей. Малкочоглу хмыкнул, подмечая интерес и восторг в зелёных глазах. И стоило солдатам разбрестись по своим делам, он подзывает юного янычара к себе. — Бали-бей, я правда сожалею. Этот инцидент никогда больше не повторится, — начал было извиняться Яхья, но его прервали, дав понять, что отчитывать никого сейчас не будут. — Я слышал о твоих достижениях, Яхья. Шихабуддин-бей рекомендовал тебя, как способного и ответственного бойца, — Малкочоглу говорил твёрдо, спокойно. — И я с этим согласен. Но ты позволяешь вспыльчивой натуре взять верх над тобой. Ташлыджалы поджимал губы, покрывшиеся кровавой коркой. Он готов был на стену вражеской крепости лезть от стыда. — Дурней, подобных твоему сослуживцу Бураку — сотни. Но ответственные, стойкие люди, не поддающиеся минутным слабостям, всегда ценнее. — Продолжал свою речь Бали-бей. — Ты отнюдь не глуп, а главное — честен и верен. Не все здесь до конца осознают, как важна их служба, но ты не из таких. Подобные тебе до последней капли крови не покидают поле боя и своего падишаха. Юноша взволнованно дышал, чувствуя, как сердце стучит о грудную клетку. Малкочоглу заставил все пережитые за недолгое время эмоции смешаться в один странный ком. В голове проносятся и исчёрканный черновик стиха, и раскрасневшийся от гнева Бурак, и мимолётный образ старшего наследника. Все эти картины становятся чем-то единым, непонятным и… Вдохновляющим. — И у тебя будет возможность доказать свою преданность империи Османов, Яхья. И сейчас ты послужишь, — в тёмных глазах Бали-бея всего на мгновение промелькнула наставническая мягкость. — Шехзаде Мустафе необходим тот, кто будет сопровождать его в этом походе.