kill my ex

Боль преследует нас, что бы мы не делали, не так ли? Минхо тоже так думал. Он проскроллил ленты абсолютно всех приложений на его телефоне, даже удалил парочку из них, настроил рекомендации всех рилсов, шортсов, тиктоков под запрос «никаких видео про отношения», отписался от нескольких людей, что раздражали его сильнее всего в этот момент. Он заблокировал своего бывшего. Потом разблокировал. Сделал скриншот. Снова заблокировал. Открыл переписку с Хёнджином и увеличил фотографию, которую он прислал ему час назад, кажется, уже в десятый раз. На ней не было ничего криминального, но видно, как парень обнимал девушку за талию, и они что-то обсуждали, смеясь. Гремучий коктейль из злости, ревности и боли снова тёк по его артериям вместо крови. Он хотел кого-нибудь убить. Заблокировав ненавистный смартфон, он отбросил его и свалился на кровать. Она не заправлялась уже несколько дней: Минхо проводил в ней всё своё время. Одеяло холодным облаком сбилось между ног, и он сжал его ещё сильнее. — Я-я-я его-о-о ненави-и-и-ижу-у, — нараспев тянул Минхо в тишине пустой квартиры. Ему нравился и одновременно угнетал тот факт, что он один и сейчас его никто не услышит. Голова немного болела от того состояния, в котором он провел последнее время. Он ненавидел не только своего бывшего, но ещё и себя. Стоило ему сделать хоть что-то, поток уничижительных мыслей обвивал его мозг словно паук попавшееся ему насекомое своей паутиной. Он огляделся по сторонам. Нужно было вымыть пол, потому что он недавно пролил на кухне кофе. Нужно было заказать еды, потому что кроме лапши быстрого приготовления и сыра ничего не осталось. Нужно было сходить в душ, ведь он не был там уже пару дней, а может, больше, время не текло по своей обычной спирали. Он снова сполз с постели и наощупь отыскал телефон, царапнув кончиками пальцев по ламинату. Свесившись над полом, он разблокировал экран, на котором не было ни новых уведомлений, ни сообщений от него. Конечно, не было, — подумалось Минхо, — я же его заблокировал. С недовольным раздражительным стоном он отбросил телефон и зарылся носом в подушки. Это было невыносимо. Они расстались две недели назад, и сейчас Минхо чувствовал себя хуже, чем дерьмо. Но, в целом, последние недели их отношений он чувствовал себя не лучше. Бесконечное количество раз в его голове прозвучала фраза «что мы сделали не так?». И он скучал. Ненавидел даже сам факт, но скучал. Первые несколько дней справляться было проще, работа и друзья отвлекали, но потом люди, с которыми можно было встретиться, закончились. А на работе внезапно резко сократилось количество задач. На какой-то период он остался один. При этом одиночество чувствовалось так всепоглощающе, словно Минхо был заперт в одиночной камере годами. Словно его никто никогда не любил. Этой мысли он усмехается. А любил ли его когда-нибудь он? И все же одиночество преследовало его. Минхо пытался удержать в голове мысль, озвученную Хёнджином недавно. «В самые тёмные дни нам может казаться, что свет больше никогда не появится. Но рано или поздно он осветит нам путь». И Минхо клянётся, что хочет верить в это. Но сидя привалившись спиной к мягкому борту кровати, бездумно пялясь в стоящий напротив окна дом, он ощущал только отчаяние и груз на своих плечах. Он хотел кого-нибудь убить. Возможно, себя, но кто знает. В углу комнаты, заставленная пакетами, стояла гитара. Издалека было не видно, но она была покрыта слоем пыли. На неё падала тень от оконной створки. Казалось, эта гитара была каким-то символом прошедшего времени. Минхо на эмоциях порывался разбить её ещё в день расставания на глазах у бывшего или сразу после его ухода, но пожалел. Минхо взял её в руки, сел возле кровати и начал наигрывать мелодию, стараясь игнорировать щемящие воспоминания о том, как он учил его играть на этой гитаре. На миг ему почудилось, что тёплые сухие пальцы скользят вниз по рукавам толстовки и приникают к собственным запястьям. Короткие ногти цепляются за нейлон, пока пальцы другого направляют их. Звук выходит фальшивый, поэтому в шею скользит поток воздуха, спровоцированный умилённым смешком. А за этим следует крохотное касание губ к шее и слова «попробуй ещё раз, котёнок». Минхо тонул в несуществующих касаниях, игнорируя стекающую влагу по подбородку. Одна капля ударилась о корпус гитары и осталась там сохнуть. Слёзы хранят нашу память. Минхо бесконечно ненавидел своего бывшего ещё и за то, что тот ему так идеально подходил. Пальцы вновь и вновь скользили по старым струнам, которые давно пора было заменить. Вкусы в еде, предпочтения в фильмах, стиль одежды, плейлист — всё было похоже до такой степени, что окружающие этому всегда удивлялись. Они всегда были вместе, носили один на двоих гардероб, спали в обнимку, а когда не так, то держались за руки даже во сне. Ногти цеплялись за струны, пока пальцы зажимали аккорды так, как он его научил. Невозможно быть настолько похожими с другим человеком, но они были. Даже называли друг друга соулмейтами. Минхо грустно усмехается. Вряд ли сейчас это правда. Наверное, та девушка нравится ему больше. Наверное, она лучше целуется, лучше него готовит, лучше него в постели. Вряд ли это все рациональные мысли. Они могли целоваться часами. Минхо ненавидит готовить. А их секс им обоим никогда не надоедал. Минхо отрывает пальцы от гитары, чтобы закрыть ими лицо. Кончики его ушей краснеют, когда он старается отогнать именно эти мысли подальше от своей головы. Удовлетворять себя, думая о том, с кем предпочел разорвать отношения — это то, до чего он пока не хотел доходить за эти две недели. Минхо хотел его убить. На самом деле, он не хотел, но что поделаешь с страдающим сознанием. Даже глазом не моргнув. Пока он наигрывал неизвестную мелодию, то представлял, что они оба стоят на безлюдной улице в полной тишине и направляют друг на друга пистолеты. В его грудной клетке и в ушах бьётся невообразимо громкий стук. Он представил, как выстрелит прямо в сердце. Потом подойдёт к его умирающему телу и посмотрит на него презрительно без капли боли в глазах. И скажет что-то вроде: — Ты заслужил это. Или так: — Мне было очень больно, теперь пусть будет больно тебе. (После этих мыслей из глаз Минхо потекли слёзы, потому что это была неправда. Это было настолько далеко от правды, что даже смешно. Минхо совсем не умеет стрелять, он скорее сам бросил бы пистолет и позволил выстрелить своему бывшему, чем стрелял бы в него. И когда тот убил бы его и посмотрел на него с взглядом, полным сожаления, то Минхо произнёс бы, захлебываясь кровью. — Я даже умер за тебя. Боже, как же он жалел себя.) Подушка, на которую он опирался, промокла в слезах, которые скатывались с его лица на неё. Минхо сидел и представлял своё тело в крови. «А если бы я умер, он бы пришёл? Он бы пожалел, что меня больше нет?» Мелодия на гитаре стала фальшивой, а текст, который он придумал только что, ноющими звуками вырывался из губ. I might kill my ex, not the best idea His new girlfriend's next, how'd I get here? I might kill my ex, I still love him though На фразе «я всё ещё люблю его» голос сорвался, и Минхо задохнулся от рыданий, вспоминая, как они целовались на холодном пляже возле моря. Влажный ветер гладил их щёки, а руки зарывались в тёмные волосы человека напротив. Горизонт темнел, предвещая грозу, но было так всё равно. Волны набегали на серый песок, желая поглотить сушу в себя точно так же, как Минхо хотел забрать его себе и никогда никому не отдавать. Касания губ перешли на щеку и скулы, очерчивая их линии влажными прикосновениями. Холодный нос спустился на шею и проследил дорожку до уха. «Я люблю тебя, Минхо», — послышалось следом. В солнечном сплетении сдавило дыхание и отозвалось болью в ребрах. Гитара сползла в сторону от него и лежала рядом с Минхо, который не мог остановить слёзы и скулил от тоски. Как можно ненавидеть кого-то и одновременно его любить? Тёплые руки, греющие запястья, когда Минхо мёрз зимой. Сладкие пирожные, которые он приносил Минхо на самые незначительные праздники. Дешёвые украшения на каждый месяц отношений. Их у него накопилось двадцать две штуки. Несколько колец из бисера, два из стекла и одно из серебра, цепочки с крупными звеньями, кулоны, серёжки, два браслета и один кафф. Тёплый шарф, который был закинут на верхнюю полку шкафа две недели назад. Минхо часто забывал носить вещи с высоким воротом, а этим шарфом он всегда заматывал его шею. Парные чашки в его квартире с написанными именами. Минхо порывался их тоже разбить, но рука не поднялась. Совместные фотки в рамках на полках, теперь перевёрнутые вниз стёклами. «Я люблю тебя, Минхо-я», — на внешней стороне гитары, которую он обнимал. Подушка пропиталась влагой настолько, что на ней стало неприятно лежать. Минхо оставил её на полу, из последних сил вскарабкался обратно на кровать с ледяного пола, запутался в огромном одеяле и лег на вторую подушку, зарывая лицо в ней. Из неё за две недели почти выветрился запах, но, если прижать ткань к самому носу, можно уловить последние ноты духов с нотами перца и пачули. Гитара осталась лежать на полу, грифом касаясь кровати, словно стараясь снова вернуться в руки одного из двух хозяев. На пыльном графитовом корпусе возле надписи остались отпечатки ладоней и подтёки от слёз. Которые продолжали течь, пока Минхо себе под нос напевал придуманные строчки. I just want you If I can't have you, no one should Даже эхо не отражало этот звук в тишине квартиры. Минхо прикрыл болящие от слёз глаза и сам не заметил, как уснул.

<…>

Ему снились руки в крови, которая была не похожа на кровь, потому что сон был чёрно-белым, а Минхо не понимал, как он оказался здесь. На него смотрело разочарованное лицо его бывшего. Он был таким же красивым, как и всегда в их первую встречу на вечеринке друзей. Минхо потянулся к его отросшим чёрным волосам, чтобы убрать чёлку за ухо привычным жестом. Матовая кожа щеки испачкалась в крови от его рук. Но кровь была только на Минхо. Когда он опустил голову вниз, то понял, что она сочилась из его раны в груди. Парень напротив произнёс: «Что ты натворил?» Тогда Минхо прижал окровавленную руку к мягкой щеке ещё сильнее и прохрипел: «Не уходи». Но его прервала блондинка с той фотографии Хёнджина. Она схватила парня за окровавленную руку и оттащила в сторону. Минхо проснулся. Он сжал себя самого в руках, стараясь унять щемящую боль под ребрами, уже не понимая, ему плохо от разбитого сердца или от того, что он не ел с самого утра. По окну колотили капли воды, оповещая о дожде, от этого — и от духоты — в комнате пахло сыростью. Предприняв волевое решение встать с кровати, проветрить квартиру и заказать еды, он еле собрал свои мышцы воедино. Пицца отправилась в путь от ресторана до его квартиры, а Минхо залез с ногами на барный стул, прижимая к себе колено, и принялся пролистывать ленту в поисках чего-то, что отвлечёт его внимание от мыслей о бывшем хотя бы на этот вечер. Гитара валялась в постели, перепутавшись с одеялами. Позже Минхо пожалеет, что кинул эту пыльную вещь в кровать, но простыни всё равно давно нужно поменять. Украшения были в беспорядке, потому что прошлой ночью Минхо предпринял попытку разобрать их. Упаковки от чизкейков и сладких батончиков были разбросаны по всему столу. Питался ли он чем-то кроме них? У него не получалось вспомнить. Шарф свисал с верхней полки в прихожей и бесшумно упал на пол, даже не привлекая внимания парня. Его резко начала душить тревога, зародившаяся болью в животе, но, в который раз за этот день он проигнорировал это чувство. Минхо взял со столешницы чашку с именем бывшего и налил туда горячей воды для чая. Очень хотелось согреться. Громкий звонок разнёсся по всей квартире, разрушая привычную уже не давящую тишину. Минхо испугался неожиданного звука, но в то же время он был рад, что пиццу привезли так быстро. Глянув на себя в зеркало прихожей, он разочарованно свёл брови и пальцами зачесал растрепавшуюся чёлку. Глаза покраснели от длительных рыданий. Кожа век окрасилась в серый. Как и весь Минхо. Толстовка расстёгнута целиком — он застегнул молнию наполовину, чтобы не было видно пятна на футболке под ней. Постаравшись сделать дружелюбное выражение лица, чтобы не напугать курьера, он потянулся к замку и открыл дверь. Парень, стоящий боком к нему, сразу повернулся лицом. Минхо приоткрыл рот в неверии и всего на мгновение позволил себе разглядеть круглые глаза с прямыми ресницами, сжатые губы, мягкую линию челюсти, уши, на которых часто виднелись серьги в виде ромашек, пшеничные волосы. Ему так шёл новый цвет. Он бы подумал, что у него галлюцинации, если бы та самая галлюцинация не подняла взгляд на него после тихого вопроса. — Что ты здесь делаешь, Джисон?