Casual talks

Сколько она себя помнила, Гермиона Грейнджер всегда была хорошей девочкой. Её никогда не тянуло на улицу, к сверстникам или к мелькавшим по телевизору мультикам — всему этому она предпочитала книги. Ей было не сложно слушаться родителей, ей нравилось учиться, и, не любя спонтанностей, она всегда находила комфорт в следовании правилам. Она гордилась тем, что любые взрослые отмечали её хорошее воспитание, начитанность и вежливость. "Ты внутренне намного взрослее своих ровесников", — эту фразу она слышала часто, и всякий раз скромно улыбалась. Гермиона гордилась тем, что родители общались с ней совсем как с взрослой, рассказывая и о семейном бюджете, и о работе, и даже о политике. Ей нравилось иметь доверительные отношения с родителями, когда она могла рассказать им всё... Или почти всё. И вот в этом-то и была проблема: как бы ни старалась Гермиона рассказывать всё, всё время находилось что-то, что рассказать не получалось. Началось всё ещё задолго до Хогвартса, тогда, когда Гермиона каждый вечер за ужином рассказывала родителям, что произошло нового за день. Об успехах в школе ("Мистер Барнс сказал, что у меня аналитический ум и для девочки это редкость!"), о том, как недавно у неё получилось сыграть первую часть "Лунной сонаты" Бетховена на фортепиано, и о том, как ей понравились "Три мушкетёра" и "Граф Монте-Кристо". Гермиона рассказывала и о самом личном, отзывавшемся в её сердечке болью, — том, как её дразнят. Она не видела смысла этого утаивать. Как и зачем скрыть, что она часто приходит из школы в слезах? Что к её спине приклеена очередная бумажка "зануда"? Что никто, совсем никто не хочет с ней общаться? Родители предлагали помощь, мама хотела писать куда-то заявление, папа — идти разбираться к директрисе. Это было, конечно, глупо и бесполезно, Гермиона им об этом так и сказала, и к её мнению, как всегда, прислушались. Но за всем этим Гермиона умолчала о том, что у неё были свои методы борьбы с травлей. Она не знала, чем это объяснить, но всякий раз, когда одноклассники переходили грань, какая-то неведомая сила помогала ей. Однажды, когда её заперли в шкафу, Гермиона, разозлившись, толкнула дверь — и та слетела с петель, хотя геркулесовой силой она явно не обладала. Когда над ней начали издеваться в библиотеке, книжки сами собой слетели с полок и попадали на головы обидчикам. Когда у неё попытались украсть сменку, то шкафчик, где она оказалась, завыл, словно к нему была подключена сигнализация. Случались и другие странности, к школе не относящиеся. Например, когда учительница ни за что ни про что поставила ей несправедливую оценку, и у неё вспыхнул журнал. Или когда глухая кошка их соседки не попала под машину, словно её в последний момент отбросило силовое поле. Обо всём этом до получения хогвартсовского письма Гермиона, конечно, рассказать не могла. *** После первого курса Гермиону буквально разрывало от желания рассказать родителям всё. Ещё пока они ехали в машине, она взахлёб говорила о друзьях, о потрясающих учителях, о том, что Гарри стал самым молодым ловцом в истории, ах да, вы же не знаете, что такое ловец, о том, как они, вы только не переживайте, спасли её от тролля, о том, что ей лучше всех даются Чары и Трансфигурация, и о том, что Историю магии ведёт настоящий призрак, и о том, что у неё впервые в жизни появились друзья, и о самом замке, и о зачарованном потолке, и о друзьях, и о церемонии распределения, и о факультетах, и об Основателях, и снова о друзьях, и о том, как Рон был готов пожертвовать ради них своей жизнью... "Что-что?" — напряжённым голосом спросил папа, а мама ахнула. И Гермионе, уже дома за чаем, пришлось рассказывать и о Волан-де-Морте ("дальше я буду говорить Сами-Знаете-Кто"), и о победившем его Гарри Поттере, и о Дамблдоре, уверенном в его неизбежном возвращении, и о философском камне, и о защитной полосе преподавателей... "У Снейпа была такая интересная задачка на логику! Понимаете: не на магию, а на логику! Жаль, что у нас на обычных уроках такого нет! А Гарри — он снова столкнулся лицом к лицу с Волан-де-Мортом! Боже, я думала, я умру от беспокойства! А Рон — вы бы видели, как он потрясающе играет в шахматы! Он победил на шахматной доске Макгонагалл — я не думала, что это вообще возможно! Понимаете, там мы как бы заняли места фигур, и он командовал нам, куда идти, а потом ему пришлось пожертвовать собой, чтобы мы выиграли! Но всё удалось. Квиррелл не получил камень". Переведя дух и отпив чаю, Гермиона заметила, как её родители осторожно переглянулись. Папа снял очки, и, подышав на стёклышки, начал протирать их с ненужной тщательностью. "Что ж, — сказал он, — будем надеяться, что в следующий раз школа сама решит свои проблемы, чтобы этим не занимались дети". Гермиона понимала, что им было бы спокойнее, если бы они обо всём этом не знали, но скрывать такие важные события она не хотела. Таким образом, после первого курса она рассказала всё. Разве что... ... Когда незадолго до первого сентября, закупаясь на Косой Аллее вместе с Уизли, они наткнулись на Малфоев, и те обдали их презрительным взглядом, Гермиона не смогла объяснить им отношение к магглорождённым в мире магов. Всё, что она сказала: "Такие, как Малфои, считают, что они лучше магглов и волшебников из семьи магглов. Так считал и Сами-Знаете-Кто". Гермиона умолчала, что таких, кто считал как Малфои, было много. *** После второго курса Гермиона рассказала родителям всю правду о василиске, Реддле и Тайной комнате. Скрывать что-то было бесполезно — Макгонагалл написала им, когда на неё напали. Мама, увидев Гермиону живой и невредимой на перроне, залилась слезами, а отец сжал в объятиях с такой силой, что напомнил Гермионе Хагрида. Дома за чаем (Гермиона сделала вид, что не заметила, как папа щедро плеснул себе и маме по полчашки бальзама) она рассказала и про дневник, и про нападения, и про то, как Гарри и Рон спасли его сестру. "Только настоящий гриффиндорец может вытащить меч из шляпы. Гарри очень смелый. В одиночку справиться с василиском! А Рон... — Гермиона задумалась, вспоминая какой-нибудь яркий случай героизма Рона. — Рон ночью пошёл в Запретный Лес к гигантским паукам, когда им нужно было узнать у них информацию. Хотя у него арахнофобия". Мама простонала что-то вроде "ой, я не могу" и, осушив чашку, наполнила её только бальзамом. Папа устало потёр лоб. "Звучит так, что твои друзья действительно очень храбрые мальчики, — дипломатично сказал он. — Хотя, я надеюсь, ты понимаешь, что всё это было рискованно, и они только чудом остались живы". "Да, папа", — опустила глаза Гермиона. "И всё же, — Папа вылил в свою кружку остатки бальзама, — неужели никому другому в вашей школе нельзя было заняться этим самому?" *** Возвращаясь домой после третьего курса, Гермиона заснула ещё в машине и проснулась, только когда они подъезжали до дома. "Гермиона, ты такая бледная! — встревоженно говорила мама, обернувшись с переднего сиденья. — И ты так похудела. Ты не заболела? С тобой опять что-нибудь случилось? Какое-нибудь магическое нападение?" И Гермиона, как ни обещала себе рассказать в этот раз всё, прикусила язык. Да и что она могла сказать? Что на них действительно напал оборотень, но ничего страшного, потому что он на самом деле хороший? "У меня просто было много учёбы", — сказала она, и это было совершенной правдой. Дома за чаем последовал рассказ о Древних Рунах ("это так интересно!"), Арифмантии ("это не просто математика, это настоящая магия чисел!"), Прорицаниях (отец горячо одобрил её демарш) и, наконец, об УЗМС, Хагриде и Клювокрыле. Родители в правильных местах возмущались ("чудовищная несправедливость! чудовищная!"), мама жалела "бедное животное", а папа заявил, что знает немало таких мерзавцев, как Люциус Малфой, среди обычных людей. "И что, его в итоге казнили?" — спросила мама, и Гермионе потребовалось всё её самообладание, чтобы сказать "Нет, на нём сбежал Сириус Блэк" с непроницаемым выражением лица. "Сириус Блэк? — наморщил лоб отец. — Это тот преступник?.. Он снова откуда-то сбежал?" "Его поймали недалеко от Хогвартса, — объяснила Гермиона, надеясь, что её голос звучит ровно. — Говорят, он охотился за Гарри". "И я должна поверить, что вы трое не искали с ним стычки?" — скептически спросила мама, и Гермиона вдруг поняла, в кого у неё её проницательность. "Мы были слишком заняты с Хагридом, — Гермиона отпила чай и потянулась за злаковым батончиком. — И вообще я не верю, что Сириус Блэк охотился за Гарри. За весь год он ни разу не попытался его убить. Честно. И, если уж на то пошло, Рон сломал ногу и мы с ним были в больничном крыле, когда Блэк сбежал". В конце концов то, что Сириус сбежал с их помощью, её родителям было знать не обязательно. *** О гибели Седрика родители уже знали — Макгонагалл им написала. К счастью, подробностей они от Гермионы не требовали, решив, что ей может быть тяжело об этом говорить, и удовольствовались её скупым "Седрик умер на турнире". Домой они все ехали в тягостном молчании. Впрочем, поддерживать траур вечно было невозможно, и всё потихоньку возвращалось на свои места. Уже через несколько дней Гермиона рассказывала родителям о турнире Трёх волшебников, о том, что Гарри непонятным образом был выбран четвёртым участником ("у этого парня дар ввязываться в неприятности" — хмыкнул отец), о том, как они с Роном помогали ему готовиться, об испытаниях, драконах, яйце, лабиринте, других школах, их чемпионах, Рите Скитер... Затем, уже уединившись в своей комнате с мамой, Гермиона рассказала ей о Викторе. О том, как он каждый день приходил в библиотеку, не решаясь с ней заговорить, о том, как скромно и вежливо себя вёл — совсем не как ожидаешь от квиддичной звезды, — о том, как смешно выговаривал её имя. О том, как пригласил её на бал — в то время как Рон только спустя пару недель спохватился, что она девочка. О том, как они протанцевали весь вечер — и Рону, конечно, обязательно было всё испортить. О том, как злилась весь следующий день и Виктор, не зная причину её расстройства, расспрашивал, что он сделал не так, а в ответ на её "это всё нервное, много учёбы", вдруг взял её лицо в свои большие мозолистые ладони и поцеловал... "Знаю, ты скажешь, что я вела себя глупо, и что у него в каждом городе десяток таких, как я, — Гермиона подняла голову и с вызовом посмотрела матери в глаза. — Но это не то, что ты думаешь. Это не просто интрижка. Во втором задании у Чемпионов забрали самых дорогих людей и поместили под озеро. И у Виктора забрали меня. Ты понимаешь? Я оказалась ему дороже всех! Он меня любит! Он не... он не такой". Складка на лбу у матери стала глубже. Она вздохнула. "Верю. Верю, что он не просто говорит, но и сам думает, что любит тебя. И я рада за тебя. Первая любовь, да ещё такая... красивая, — она мягко улыбнулась, и в её печальных глазах промелькнула нежность, — это очень важно для девочки. Это просто замечательно, что у тебя случилась такая маленькая сказка. Потом ты будешь вспоминать это время с улыбкой. Но лучше, если эта сказка закончится сейчас на хорошей ноте, чем если ты позволишь случиться чему-то плохому". Гермиона почувствовала, как её щёки вспыхнули. "Мама! — она вскочила с кровати. — Мы с ним... у нас ничего... в общем, мы только целовались! Он никогда, никогда, никогда не просил меня о чём-то таком. За кого ты меня принимаешь?! Ты думаешь, я бы стала общаться с кем-то, кто позволил бы себе такое?!" "Гермиона! — голос матери был негромким, но строгим. — Ты же всегда была умной девочкой. Тебе пятнадцать, ему восемнадцать. Конечно, это делает ему честь, что в этот раз он повёл себя благородно. Но в дальнесрочной перспективе в этом возрасте юношам, даже самым порядочным, всё равно нужны другие отношения. И потом, вы в совершенно разном положении. Он взрослый человек, совершеннолетний, у него своя жизнь, своя карьера в этомвашемквиддиче. А ты, пусть и умная, но школьница! И вообще вы из разных стран! Ты видишь какое-то счастливое совместное будущее?!" Гермиона опустила взгляд. "Он звал меня в Болгарию летом", — тихо сказала она, сознавая, что этого мало. Мама дёрнула плечом. "Он одинок, — выдавила Гермиона, чувствуя, что звучит жалко. — Я же говорю... Вокруг было столько людей, кто видел в нём звезду и готов был разорвать его на автографы... А самым близким человеком для него оказалась я! Я, которую он знал пару месяцев!" Мама снова вздохнула. "Ты сама-то его любишь?" Вопрос был неожиданным. Гермиона несколько раз прошлась по комнате, подбирая слова. "Я бы хотела с ним встречаться, — призналась она, снова опускаясь на кровать. — Мне нравилось быть с ним. Он так хорошо меня понимал, он такой добрый, заботливый... Я бы хотела, чтобы это всё продлилось дольше". Мама усмехнулась. "Это не то же самое, что любить. Просто он стал первым, кто открыл в тебе женственность. Первый, кто увидел в тебе девушку, кто оказал тебе внимание, кто оценил тебя по достоинству... Конечно, тебе это нравится. Ещё пара лет — и другие мальчики начнут относиться к тебе так же. И тогда ты, возможно, тоже в кого-то влюбишься". Гермиона не стала говорить, что через пару лет, возможно, Волан-де-Морт придёт к власти и начнётся война. И об Ордене Фениксе тоже не стала. В конце концов, она же не обманывала, когда объясняла свой ранний отъезд тем, что друзьям семьи Рона нужна помощь с обустройством дома?.. *** После пятого курса Гермионе пришлось рассказать о возвращении Волан-де-Морта — всё равно всем родителям магглорождённых раздали буклеты о том, как защитить себя и близких. О чём Гермиона не рассказала — так это о том, что они с Гарри, Роном и остальными лично были причастны к обнаружению Волан-де-Морта в Министерстве. Её родителям знать это было явно ни к чему. Зато Гермиона рассказала про Амбридж, про их уроки ЗОТИ ("нам же нужно было как-то готовиться к экзаменам!"), про смелость Гарри, про успехи Рона, про экзамены, про обязанности старосты, про выходку Фреда и Джорджа, про Грокха, про кентавров, снова про Амбридж... "Эта ведьма просто издевалась над Гарри! — горячо возмущалась она. — Она даже отстранила его от квиддича перед финальным матчем! Кстати о квиддиче — Рон выиграл кубок! То есть, кубок выиграл Гриффиндор, но если бы не Рон!.." Ближе к концу лета Гермиона стала собираться в "Нору" — за пару лет это вошло у неё в привычку. Родителям она это объяснила выдуманными летними курсами, которые якобы легче было осваивать в доме, где могут помочь взрослые волшебники. "А как же это ваш Ты-Знаешь-Кто?" — спросил папа, оглядываясь на дверь, словно Волан-де-Морт лично стоял за порогом. Гермиона уверила родителей, что Министерство приняло все меры. Гермиона не стала говорить, что никакие Министерские меры Волан-де-Морта не остановят. *** Вернувшись домой на шестом курсе на зимние каникулы, Гермиона молча проследовала в свою комнату и заперлась. Ей не о чем, не о чем, решительно не о чем было рассказывать. ... Когда вечером мама принесла ей сэндвичи и горячий шоколад на ужин, Гермиона разрыдалась и рассказала ей всё. О том, что они с Роном теперь не разговаривают, о том, что Гарри абсолютный идиот и не понимает, как опасно следовать чьим-то рекомендациям в учебнике, о том, что эта тупая курица Лаванда встречается с Роном, о том, что придурок Маклагген пытался к ней приставать, о том, что Рон и Лаванда сосутся на каждом углу, о том, что у Лаванды нет ни капли мозгов, зато есть третий размер груди и жалобный взгляд оленёнка, о том, что Рон тупоголовый чурбан, который, очевидно, думает не головой, а иными, вовсе не предназначенными для этого местами... "Я его ненавижу, — сквозь зажатую в зубах подушку мычала Гермиона, — ненавижу, НЕНАВИЖУ!!!" "Гермиона, — увещевательным тоном говорила мама, гладя её по спине, пока забытый шоколад остывал на тумбочке, — это нормально. Большинство мальчиков в его возрасте ведут себя, эээ, не очень умно. Помнишь, я давала тебе ту книжку?.. У них сейчас просто играют в крови гормоны, только и всего. И да, сейчас им нравятся легкодоступные девочки. Потом они повзрослеют и начнут ценить таких, как ты, скромных, ответственн..." Гермиона сквозь слёзы огрызнулась, что ей такого счастья даром не надо. Что она устала вечно быть спасительной соломинкой, каким-то запасным вариантом, к которому обращаются на крайний случай. Что это попросту несправедливо, что мальчики могут вести себя как угодно, в то время как от девушки ждут скромности и целомудрия, что это двойные стандарты и предрассудки... Но чем яростнее была Гермиона, тем сильнее почему-то лились слёзы и тем приятнее были успокаивающие мамины поглаживания по спине. И, несмотря на свой гнев, Гермиона не могла не уцепиться за это хрупкое единение, впервые за долгое время позволившее ей почувствовать себя всего лишь семнадцатилетней школьницей. Гермиона не рассказала родителям, что война была уже совсем близко. *** После шестого курса Гермиона не рассказала почти ни о чём. Ни о смерти Дамблдора, ни о грядущей войне, ни о том, что весь следующий год планирует искать крестражи, скрываясь от сильнейшего тёмного волшебника в истории. "Я устала, — только и сказала она, — очень трудный был год. Потом всё расскажу. Не сейчас". И в этот миг она уже знала, что ничего рассказывать не будет. Следующие недели протекли в (незаметном для родителей) планировании и сборах. Гермиона придумала родителям новую биографию, подготовила фальшивые документы, заключила договор с арендаторами из Австралии, купила билеты на самолёт, договорилась с Артуром Уизли о том, что те вещи, которые она не возьмёт с собой, она может оставить у них в гараже... Попутно отмечая, что на висках у папы кое-где начала серебриться седина. И что в маминой улыбке слишком много грусти. "Ты же останешься у нас до конца лета? — спросила однажды мама, переворачивая на сковороде стейки, пока Гермиона помогала ей нарезать салат. — В последний раз ты приезжала на все каникулы три года назад. Я понимаю: Чемпионат, друзья, курсы... Но мы по тебе скучаем. Следующим летом ты окончишь свою школу, будешь думать, что делать дальше... Это же твои последние летние каникулы, и, я подумала, было бы здорово, если бы ты провела их с нами... — голос мамы дрогнул. — Поверить не могу, как ты выросла". Когда Гермиона обняла её, оказалось, что они одного роста. А на следующий день она стёрла им память и сбежала, заметя все следы. *** Седьмого курса у Гермионы не было. Было девять месяцев скитаний по лесам, бормотание радио, дожди, голод и пропахшая кошками палатка. Был лежащий тяжестью на шее крестраж, уход Рона, вонзившийся ей в сердце, и долгие тоскливые недели, пока он не вернулся. Был безумный смех Беллатрисы, беспощадный Круциатус и полыхающая во всём теле боль. Было исступлённое шипение "грязнокровка", вгрызшийся в запястье кинжал и стекающие по коже струйки крови. Были далёкие крики Рона, повторявшего её имя, — только это и удерживало её в сознании. Была битва. Мёртвый Гарри. Обезглавленная змея. Гибель полсотни бойцов. Живой Гарри. Была выстраданная, пахнущая кровью и пóтом победа, настолько долгожданная, что первые мгновения в неё не верилось, и всем казалось, будто она вот-вот рассеется, как дым. Были слёзы счастья, слёзы утраты, слёзы облегчения. Были похороны (и ещё похороны, и снова похороны). Были рейды за оставшимися Пожирателями, заседания Визенгамота, восстановление Хогвартса. Были дома, которые нужно было отстроить, заклятия, которые нужно было снять, семьи, которые нужно было восстановить. Были тёплые руки Рона, спасавшие её от кошмаров. Было его логичное "Гермиона, ты помогла уже стольким людям, может, пора уже подумать о себе?". Было её робкое "Ты поедешь со мной?", и его взлетевшие от удивления брови: "Ну а как иначе?". Были и поиски нужного дома, и навернувшиеся на глаза слёзы, когда мама — Моника Уилкинс — вежливо спросила, что им нужно, и снятие заклинания. А потом они сидели вчетвером на кухне в их австралийском домике и пытались разговаривать. После первых радостных минут встречи, слёз и объятий наступила неловкость. Мама и папа теснились друг к другу, и Гермиона буквально видела эту незримую стену между собой и родителями. Видела, как они пытаются — и не могут говорить с ней так же, как раньше. Она приняла решение, изменившее всю их жизнь, за них. Она подняла на них палочку. Она обманула их. И, как ни хотелось Гермионе объяснить, что всё это было в целях безопасности и радиихжеблага, она понимала, что это бессмысленно. Она сама разрушила доверие между ними. Разве могли они быть теперь уверенными в том, что, случись что, она не посчитает нужным стереть им память, во что-то превратить или куда-нибудь выслать?.. Кто-то назвал её имя. Гермионе показалось, что это Рон, но, подняв глаза, она увидела, что отец смотрит на неё, словно ища что-то важное. — Гермиона, я думаю... Я хочу... Надо, чтобы ты рассказала нам всё. Обещаю, — добавил он, — мы не будем сердиться. — Он устало снял очки. — Да и если бы сердились, это ни на что не повлияло бы. Ты уже взрослая и можешь сама принимать решения. Но и мы имеем право знать. Гермиона переглянулась с Роном. Он ободряюще сжал её ладонь. — Хорошо, — решилась она, — я расскажу. И на этот раз она рассказала всё.