Засыпай

Зима в Гусу не была сурова, походя на заботливую мать, укрывшую землю одеялом белоснежного снега. Ветер вьюгой разносился по Облачным Глубинам мановением нежной колыбельной, которую посмеют дополнить мелодичные колокольчики на домах, своим тихим звоном. Утренние чтения давно были окончены и каждый адепт нашел свое занятие в столь безмятежную пору — из одних залов разносилось складное стихотворение, своим спокойствием плывя словно карп в ручье. Из другой же, слышалась печальная мелодия гуциня, что лилась грустью неразделенных чувств пылкого юноши, который будто волком выл на луну в отчаянии. Некоторые домики отличались идущим из створок окон паром. И где-то очень далеко был слышен лязг мечей. А укрытая зимним одеялом земля была не потревожена в своем безмятежном желании сна — и лишь следы от обуви одного человека нарушали всю композицию белого холста, что, впрочем, не было страшно, ведь мнимая колыбель ветра вскоре вновь все заметет. Лань Сичэнь стянул рукава ханьфу ниже, дабы скрыть тонкие пальцы в мягком тепле ткани от шаловливого, легкого мороза, что так и норовил пощипать кожу рук и кончик носа в только себе известной игре. Глава Ордена выдохнул пар и проводил взглядом очередную снежинку и улыбнулся ей, будто та была его давним другом, а затем засмотрелся на горы, что были неотъемлемой частью Облачных Глубин. Было так тихо, что хотелось прийти в одну из беседок и спугнуть проказный мороз теплотой чая, продолжая наслаждаться спокойствием родных мест. Слышно только мелодичный хруст снега под ногами и собственное дыхание — настолько тихо. Однако вскоре чуткий слух заклинателя уловил такой же звук чуть впереди и взор инстинктивно устремился к источнику, неизбежно встретившись с яркими, блестящими глазами Лань Сычжуя, тут же склонившегося в легком поклоне. — Приветствую Главу Ордена, — сдержанно проговорил Лань Юань, однако мягкость и странную нежность его улыбки не могли скрыть ни не фамильярность тона, ни правила Гусу Лань, твердящие твердость нрава и уважение к старшим. Что Лань Сичэню не осталось ничего, кроме как заметно приподнять уголки губ в ответ. — Здравствуй, А-Юань, — не замедлился с ответом Первый Нефрит, зорким взглядом отмечая вспых легкого румянца на щеках юного адепта, при мягком обращении по первому имени. — Направляешься в библиотеку? — решил уточнить Лань Сичэнь, зная куда именно ведет эта дорога. Мужчина в глубине души забеспокоился — не наказали ли этого юношу, ведь он фактически являлся ему племянником. И Сичэнь уже, кажется, на уровне инстинкта оберегает дорогих своему сердцу людей и дорогих людей брата. — Да, этот ученик направляется туда. Учитель Лань попросил принести сборник трактатов о праведности, — оживился юноша, также ослепляя своей улыбкой Главу Ордена. Лань Сичэнь в душе испустил вздох полный облегчения. — Хорошо. Ветер начинает усиливаться, вскоре может начаться метель. Не задерживайся с поручениями слишком на долго. — Благодарю за заботу, Цзэу-Цзюнь, — вновь нежный румянец опалил щеки Лань Сычжуя, уподобив их двум еще не поспевшим вишням. И будто подтверждая слова Лань Хуаня, тихая колыбель ветра вдруг сменилась противным старческим скрежетом, и непривычно сильный порыв поднял подолы зимних плащей двух людей на свои крылья, безжалостно обдув тело под одеждами, что не сменялись вместе с временами года и были все также сшиты из тонкого материала. А мягкий шелк налобных лент и вовсе пожелал улететь вместе с ветром к небесам, отчего они поднялись намного выше, прославленной длиной походя на причудливых змей, соприкоснувшись в воздухе друг с другом. Всего на один короткий миг, во время которого сердце не успеет сделать и одного удара. И, казалось, сейчас должно беспокоить совершенно другое — озноб по всему телу; снежинки внезапно ставшие острыми и бьющие в лицо; банальное приличие, что велит запахуть зимний плащ сильнее. Однако в этот момент, для этих двух людей, соприкосновение столь интимных и личных вещей друг с другом, — пусть случайное, — внезапно сделалось чем-то манящим и прекрасным своей запретностью. В то же мгновение Лань Сичэнь наткнулся на еще более румяное лицо А-Юаня и его глаза… Яркие, горящие светом луны и солнца. И утонул. …где-то далеко раздался лязг меча, что чутким слухом уловился как тревожный звон колокола, созывающий для публичного наказания, при котором главным героем будет именно Глава Ордена. Лань Сичэнь отвел взгляд в смущении, которое желал скрыть заинтенесованностью этим звуком, который исходил из самых дальних гор Облачных Глубин. Ветер, что недавно изволил совершить непотребство, лишь насмешливо в последний раз дернул кончики налобных лент, прежде чем улететь восвояси. Первый Нефрит почти физически чувствовал смущение юного адепта, что, похоже, расценил эту неловкую ситуацию по-своему и теперь дожидается заслуженной брани. Уж слишком личной вещью являла собой налобная лента, и уж слишком строгие правила были с ней связаны. Если у Лань Сичэня в голове они сейчас пролетали ледяным градом, то что можно говорить о юноше, который едва ли мог допустить нарушение хоть одного из них? Улыбка сама собой, уже даже забытая на этом лице, тронула губы, и успокоивший ураган чувств Первый Нефрит повернул голову, встречаясь с таким же смущенным лицом и чуть виноватым взглядом. Даже самый глупый человек, незнакомый с человеческими взаимоотношениями, смог бы понять, что каждый из них не пропустил столь личное происшествие мимо взора. Однако Лань Сичэнь знал лишь одно — лучшим выходом из ситуации, было сделать вид, что ее просто не было. И юношеское сердце будет спокойно и его собственное тоже… — Вот видишь, — с привычной мягкостью голоса, как ни в чем не бывало, начал Лань Сичэнь. — Я ведь говорил, что ветер усиливается и скоро может начаться метель. Поэтому не заставляй Учителя Лань ждать и сам не задерживайся на холоде. —А…Д-да, конечно. Еще раз спасибо, Цзэу-Цзюнь, — слегка взволнованно затараторил Лань Сычжуй, вызывая у Первого Нефрита лишь немые умиленные смешки, своими неловкими попытками скрыть смущенный взгляд и чуть более быстрым поклоном, нежели положено. И стоило Лань Сичэню лишь на миг прикрыть глаза, тихо прыснув себе под нос, юноши уже и след простыл — и, казалось, был заметен снегом. …А будет ли спокойно его собственное сердце? *** Когда первый вечерний колокол прозвучал в глухую тишь вечера, оповещая о времени приготовления ко сну, Лань Сичэнь смог впервые за долгое время отвести глаза от аккуратных иероглифов на бумаге. Работа Главы Ордена была безжалостна не сколько трудом, сколько потребностью усидчивости для различных свитков и бумаг, что требовали личного внимания и одобрения. Лань Сичэню не привыкать. Особенно, когда он позволял себе выйти из затвора, чтобы заняться делами. Беспрерывная работа давно стала частью его самого, впитавшись в самые кости. Глаза неприятно саднили и явно нуждались в хорошем отдыхе — почти вся ханьши плыла перед взором, создавая лишь смазанные силуэты мебели. Лань Сичэнь позволил себе глубокий, усталый вздох и длинными, изящными пальцами потереть уставшие, тяжелые веки, и как дополнение отметить добротный хруст суставов локтя вместе с запястьем правой руки. Проверять нечто подобное на позвоночнике не хотелось, однако придется, ведь из-за стола нужно еще встать. И, ожидаемо, стоило лишь подняться как все позвонки напомнили о своем существовании в этом совершенном бессмертном теле — оно тоже нуждалось, как минимум, в движении. А ведь семь с половиной часов назад, засесть за беспрерывную работу сразу после обеденных чтений казалось прекрасной идеей. Возможно, Лань Сичэнь смог бы закончить намного раньше, однако была ли его вина в том, что мысли то и дело норовили вернуться к сегодняшнему инциденту? И чем больше он об этом думал, тем больше все казалось таким нелепым и глупым, что аж стыдно было придавать столько значения соприкосновению двух кусков ткани. Однако с воспоминанием того, чем эти два куска ткани являются все шло по-новой, — а сам Первый Нефрит перечитывал одну и ту же строку в сотый раз, или аккуратно складывал пятидесятый испорченный лист лишь для того, чтобы направить его к остальным, в отсек для ненужных материалов. И где-то к пятому часу работы Лань Сичэнь даже смог привыкнуть к фантомному присутствию Лань Юаня в своих мыслях и смог вместе с ними выполнять обязанности. А привык бы к третьему часу — сейчас бы не ломило все тело, а объем работы на завтра был бы намного меньше. О том, что уже именно завтра прибавится новой Лань Сичэнь старался вообще не думать. Получалось плохо — прояснившийся взгляд сам по себе просверлил кучу бумаг на краю стола. Но «в Облачных Глубинах запрещено показывать недовольство», поэтому последовало лишь скромное разрешение себе вновь обреченно вздохнуть. Все неприятные мысли отогнал тактичный стук в дверь ханьши и учтивый голос Лань Ванцзи: — Брат, позволишь войти? — Конечно проходи, Ванцзи, — усталое выражение лица в тот же миг сменилось доброжелательной нежной улыбкой, что была неотъемлемой частью Лань Сичэня при разговорах с братом. Видимо, второй таки понял, что весь день Глава Ордена сверлил взглядом бумаги, поэтому и заглянул настолько поздно. А уж когда створки дверей тихо открылись под нажатием изящной руки, Лань Сичэня ждало потрясение — брат держал поднос с чашей приятно пахнущего чая. Второй Нефрит легкими шагами приблизился к брату, поднося ему свою ношу. Запах мяты и жасмина, среди которых затерялся еле уловимый аромат зеленого чая и ромашки, заполнил все пространство и приятно щекотал обоняние. Лань Сичэнь с искренней благодарностью принял чашу с чаем из трав. — Он поможет снять напряжение и усталость, — пояснил Лань Ванцзи, получая еще один благодарный взгляд человека напротив. С глотком ароматного чая все нутро опалило приятным теплом, а пустой желудок на это отреагировал с радостью, что Лань Сичэнь аж на мгновение зажмурил глаза, словно белый кот, которому наконец-то угодили. И, кстати, среди всех вкусов трав отыскался еще и имбирь. — Большое спасибо, Ванцзи, — выразил свою благодарность в словесной форме Лань Сичэнь. — Ты пришел только чтобы отдать мне чай? Лань Ванцзи сдержанно махнул головой в отрицании. На что получил заинтересованный вопросительный взгляд и решился осторожно спросить: — Брат помнит, что завтра проводит у младших адептов занятие с мечом? На лице Лань Сичэня отразился ураган эмоций, — непонимание; затем прямо противоположное; неловкая вина; и, наконец, отчаяние. Это был лучший ответ на поставленный вопрос. — Если брат слишком занят делами, — поспешил предложить Лань Чжань. — То Ванцзи может провести занятие вместо него. Настала очередь Лань Хуаня отрицательно махнуть головой: — Я сам проведу занятие. Сомнение в глубине родных глаз после его слов было уколом в сердце. — Я справлюсь и с занятием, и с делами. Обещаю, — заверил Лань Сичэнь. И Лань Ванцзи осталось только согласно выдохнуть. После смерти Цзинь Гуанъяо, Лань Сичэнь действительно слишком глубоко ушел в себя в затворе, или же погружался в работу, изредка показывась на тропах Облачных Глубин, почти все время проводя либо в ханьши, либо в библиотеке или же в кабинете. Лань Ванцзи с Вэй Ином это не могло не беспокоить, однако никто, ничего не в силах был поделать. Лишь Лань Цижэнь как-то пытался влиять на Лань Сичэня, будто невзначай подкидывая ему подобные занятия с адептами — но и о тех Первый Нефрит очень часто забывал, чем только злил своего дядю. Чтобы уберечь брата от очередной напасти старческого гнева, Лань Ванцзи сам решил напомнить, — что Лань Хуань отлично понимал, но упорно делал вид, ничего не замечающего человека, будто речь и вовсе не о нем. Было слишком больно видеть вину и жалость в глазах родного брата, что тот упорно пытался скрыть. Однако кто в этом мире лучше всех читает его эмоции, кроме Лань Хуаня? Ну, лучше, возможно, только Вэй Ин, но все равно оставался один неоспоримый факт. Лань Сичэнь не хотел являть собой объект жалости, поэтому с достоинством выполнял свои обязанности. Но забыл при этом об одной важной детали — о себе. Даже с этим занятием он желал лишь показать, что не потерял душу. И так наивно полагал, что родной брат этого не видит… Очередной глоток чая полностью поставил точку в ответе. — Я могу помочь с работой, — не угомонившись вновь предложил Лань Ванцзи, совсем несвойственно для себя, слегка нахмурив брови. И едва пережил укол боли в сердце, когда увидел мягкую и нежно-снисходительную улыбку. Опять. — Не стоит. Я справлюсь сам. У тебя много своих дел. И я уверен, что вместо работы ты предпочтешь провести время с Молодым Господином Вэем. И я не могу лишить тебя этого права ради помощи в моих делах. Не беспокойся обо мне, — неизменно ласково отозвался Лань Сичэнь, совершенно с искренней теплотой глядя на Лань Чжаня. — Мгм, — лишь смог выдавить из себя Второй Нефрит, в очередной раз терпя поражение. Спорить с Сичэнем не было смысла, да и было бы проявлением глубокого неуважения по отношению к старшему брату, а по совместительству и Главе Ордена. И как бы его собственное сердце не разрывалось от жалости и осознания беспомощности, лишь смирение и молчание было выходом из этой ситуации. — Тогда, спокойной ночи, брат. — И тебе спокойной ночи, Ванцзи. Лань Чжань слишком ярко ощутил то неприятное чувство тревоги, что навязчиво шептало «получив любимого — потерял брата», и раздавался эхом заливыстый смех. Это были единственные эмоции, которых не смог уловить Лань Сичэнь, делая последний глоток чая. Лишь тихие шаги послышались в направлении выхода из ханьши, растворившись в звоне колокола, призывающего отходить ко сну. *** Следующий день не радовал привычной нежностью зим Облачных Глубин. Шел снег, обдуваемый ветром, больно впиваясь в кожу лица остротой прекрасных, резных снежинок. Землю внезапно, за одну ночь, покрыл холод, что заставлял продрогнуть до костей и плотнее запахивать плащ. А ранее игривый морозец, который пакостил максимум щекотливым покалыванием носа, сейчас походил на волка готового разорвать свою добычу, острыми зубами впиваясь в щеки. В связи с буйством погоды занятие было перенесено с поля для тренеровок, непосредственно, в зал для тренеровок, где хотя-бы затеплили жаровни с дровами и адептам не придется упражняться с мечами в безжалостном буйстве непогоды. Лань Сичэнь с большой неохотой направлялся к месту по чистым тропам Облачных Глубин. Мало того, что тело чувствовало себя не самым лучшим образом, требуя еще хотя-бы час сна, так еще и приходилось шагать в полной темноте, ведь до рассвета было еще далеко. Возможно в других обстоятельствах все это не было бы проблемой, но сейчас слишком бросаяясь в глаза, создавало гнет. И Сичэнь понимал, что чертовски устал просто существовать в этом Ордене, где даже лишний вздох был ограничен правилом «в Облачных Глубинах запрещено слишком глубоко вздыхать, тем самым показывая усталость, или недовольство». Ладно, возможно это и преувеличение, но со временем действительно неосознанно начинается верить в существование подобного правила, и создается непреодолимое желание проверить Стену Послушания на его наличие. Но было ли у него, Главы Ордена, право жаловаться, как и право выбора когда-либо? Смирившись со своей участью, как раз дойдя до отведенного под тренировку зала, Лань Сичэнь шагнул за порог. Невидимой пелене душевного успокоения, призрачно висящей на дверях входа, выпала непростая задача кардинально сменить настроение молодого Главы. Что, между прочим, вышло в лучшем виде, стоило обворожительным карим глазам зацепить статные, все еще развивающиеся заклинательской мощью и мышцами фигурки. Юноши, что почти от первого колокола были на месте, склонились в изящном, ровном поклоне, с синхронностью листьев бамбука летящих на ветру. Каждая из пар глаз горела почтением и не скрытым восторгом, который заставлял даже Лань Сичэня слегка съежить идеальную осанку. В один миг в глубине души захотелось сказать, что не такой уж он и пример для подражания и им не стоит смотреть на него с таким восхищеним. Однако и это бы не помогло, ведь глаза юнош видели в Главе Ордена не иначе как Небожителя, а уши воспринимали только учения из его уст. Лань Сичэнь снисходительно фыркнул себе под нос и эти самые уста расплылись в улыбке. Стоило ему остановиться в центре зала перед толпой юных адептов, как те с той же вбитой Орденом синхронностью проговорили: — Приветствуем Главу Ордена и готовы внимать его мудрость. Поглаживая рукоять Шоюэ на поясе указательным пальцем, Лань Сичэнь кивнул и прошелся мягким взглядом по лицам молодых людей, отмечая в их глазах, помимо восхищения — целеустремленность. Каждый из этих детей хотел показать свои навыки самому Первому Нефриту и получить его оценку, хоть и никогда и ни за что этого не признает самостоятельно. Этот факт заставил Лань Сичэня сдерживать нежные смешки. Он правда гордился каждым из адептов. Каждый его взгляд был быстр и точен, однако стоило ему наткнуться на лицо Лань Сычжуя, тот сам по себе задержался чуть дольше. Настолько, что успел изучить плавный изгиб бровей вразлет, над которыми возвысилась лобная лента — объект всех переживаний; омут ярких глаз, отдающий припыленным цветом лаванды, в которых читалось такое же восхищение, со смесью смущения, тут же скрываемое пухом черных ресниц; прокатившись по прямоте носа, скользнув к пухлым губам, Лань Сичэнь наконец-то опомнился и перевел быстрый взгляд на Лань Цинъи, неизменно стоящему рядом. На мгновение Лань Хуань запаниковал, ведь мысль о том, что каждый человек здесь пристально наблюдал за ним и мог заметить его повышенное внимание к одному из адептов, заставила сердце сделать судорожный кувырок. Однако секундой позже пришло понимание, что в то время как для Лань Сичэня взор на А-Юаня казался делом горения минимум двух палочек благовоний, в реальности и одна не успела испустить шлейф дыма. Поэтому позор был удачно скрыт таким же продленным взглядом на случайном адепте в самом конце ряда. — Что ж, — наконец обратился он к юношам. — Сегодня я хочу научить вас приему, что поможет вам одолеть двух противников почти одним движением. Этот выпад может и не будет для них смертелен, но является отличным отвлекающим маневром. Особенно если вы работаете с напарником, — взгляд сам собой быстро полоснул Лань Сычжуя и Лань Цинъи. Глаза детей, ожидаемо, округлились в интересе. А Лань Сичэнь вновь едва сдержал смешок — действительно ли так легко угадывать их реакцию и эмоции, или просто Лань Хуань настоящий мастер в этом деле? С лязгом металла Шоюэ был изъят из ножен, опасно блестнув холодом северных льдов в свете утренней зари. Лань Сичэнь перекрутил верный меч в кисти, зажимая рукоять, что за столько лет стала продолжением его собственной руки. Движения были элегантны и утонченны, однако в то же время точны и стремительны. Первый Нефрит продемонстрировал круговой выпад мечом, уничтожая двух призрачных противников одним рывком. Простой и действенный трюк, что не сильно отличался честностью, — официально являясь отвлекающим маневром, — однако более нужный молодым адептам, по скромному мнению Лань Сичэня. Когда на тебя стремительно летит противник, есть ли время думать о праведности? Лань Сичэнь покалыванием левой стороны лица ощутил направленные на него восхищенные взгляды, однако все еще не был готов встретиться с ними прямо. Поэтому невозмутимость захватила прелестный лик отстраненным спокойствием, а Шоюэ с прощальным, игривым бликом и тихим лязгом был возвращен в ножны. — Теперь вы. Хочу посмотреть на то, как вы запоминаете информацию визуально, — мягко велел Сичэнь. И, ожидаемо, покалывание левой стороны прекратилось, благодаря чему он смог спокойно повернуться к юношам. Синхронность на этом месте оставила свои полномочия. Однако это не было плохо. Каждый из детей являл собой индивидуальную личность — у кого-то наклон запястья сам уходил чуть в сторону; кто-то привык держать меч более вертикально; а кто-то просто не понял, как именно работает прием. В любом случае, Лань Сичэнь здесь для того, чтобы научить. Тихими, но неумолимыми шагами, Лань Хуань двинулся к первому ребенку, дабы поправить кисть руки, державшей меч, чтобы лезвие оказалось совершенно вертикально смотрящим на фантомного врага; у второго юноши были проблемы в самой позе, поэтому Сичэнь мягкими прикосновениями поправил плечи и приподнял локоть; двое юношей после выполнили все приемлемо, поэтому сразу же были пропущены. Третьему адепту пришлось заново объяснять саму технику и показывать как правильно нужно держать в захвате эфес, однако это не являло собой проблему. Лань Хуань с радостью рассказал обо всем и также поделился несколькими секретами, чтобы было проще выполнять прием. Это стоило блеска понимания в детских, чистых глазах. Следующему юноше поправили лишь наклон меча кончиками бледных пальцев, на что лезвие благодарно блестнуло благородным белым сиянием. Или же это были глаза его владельца?.. Следующий юноша был эталоном идеальности среди всех стоящих здесь адептов. Его стойка была и тверда и изящна, а пальцы бледной руки нежно сжимали эфес верного меча, который устремил свое устрашающее, но при этом яркое свечение на призрачного врага. Лань Сичэнь вновь невольно задержал взгляд. И вновь это был Лань Юань. Видимо, тот заметил слишком уж долгий взор на себе, под которым уже начинал плавиться, поэтому последовал робкий, взволнованный вопрос: — Этот Ученик сделал что-то не так? Прошу Главу Ордена поправить этого невежественного адепта. — Нет, — присек Лань Сичэнь приступ самозанижения, пока он не укоренился в юной, пылающей стремлением к идеалу, душе. — Наоборот. Ты сделал выпад и встал в стойку лучше всех и можешь являться примером для остальных. Другого от ученика Ханьгуан-Цзюня и не ожидалось. Лань Сичэнь двинулся вперед, мысленно удовлетворенно отмечая вспыхнувший на нежных щеках легкий румянец, пока говорил слово похвалы сделавшему все столь же хорошо Лань Цинъи. Занятие подошло к концу только когда настала пора отходить к обеденным чтениям и к этому времени Лань Сичэнь остался полностью доволен проделанной работой, а адепты с полученными знаниями нового приема, который, непременно, однажды спасет им жизнь. Первый Нефрит невзначай зацепился взглядом за А-Юаня, который выходил из зала для тренировок в окружении адептов. Но все равно было видно как юноша старательно пытался не бросить взгляд назад, хоть и очень хотел — это было видно по его напряженной походке. До сих пор смущен похвалой Лань Хуаня — ушки алые. И это заставило взрослого, состоявшегося заклинателя, Главу Ордена, улыбнуться подобно деве на выданье. *** В безмятежии тишины Облачных Глубин прошел месяц, перейдя в самый разгар зимы. Множество ночей прошло в сопровождении жестоких метелей и совершенно не игривого и мягкого мороза. А в противовес, дни пролетали в согревающем свете…не солнца, увы. А столь полюбившемся свете глаз, с призрачным отблеском лаванды; улыбки пухлых губ, слегка потрескавшихся, из-за того, что их хозяин норовил облизать их в мороз — и как же прыгало обескураженное сердце этого бедного Главы Ордена, когда его взор случайно ловил данный момент. Лань Хуань был взрослым, половозрелым мужчиной, который уже имел порочный опыт телесной близости, и прекрасно понимал приятное, щекочущее покалывание собственных губ, означающим желание поцелуя, при созерцании этого действия юного адепта. Прекрасно понимал желание обнять и согреть, когда улавливал момент дрожи тела под теплым плащем, в миг внезапно поднявшегося сурового ветра. Прекрасно понимал желание тоже услышать о чем так оживленно и радостно А-Юань поведывает своим друзьям в свободные от учебы мгновения. Прекрасно понимал, что влюбился. Утонув однажды в глазах небывалой красоты, которые бесповоротно приоткрыли двери в покои порочных чувств, Лань Хуань уже был не способен выбраться из их терновых пут; узрев однажды нежную улыбку манящих губ, любой изгиб которых сейчас мог стать причиной смерти от остановки сердца, Лань Сичэнь готов был без всякого сопротивления тонуть в безумном тумане любви, которая обволакивала его вязкостью и сладостью патоки. Но тайком созерцая на протяжении каждого дня статную, мужающую фигурку своего, — как подкидывает подсказку здравый смысл, — племянника, Глава Ордена готов был перерезать себе горло собственным верным мечом, и захлебываться в крови, повторяя свод всех правил касающихся праведности и семейных отношений, покуда мучительная смерть не настигнет его окончательно. Эти чувства являют собой чистый порок и запрет, который нарушает аж три моральные нормы: А-Юань его фактический племянник — запрет на романтические отношения с родственниками; А-Юань юноша — правило о соединении людей с разницей в возрасте не более пяти лет; А-Юань ученик Гусу Лань — правило о соединении Главы Ордена только с прямым выходцем Лань, или же не пренадлежащему клану. С замужеством Ванцзи с мужчиной, из трактатов вычеркнули запрет на соединение с представителем своего пола, что было в некотором смысле правильно, с чем согласился Лань Цижэнь, когда его гнев сошел на нет. «Каждый имеет право любить кого пожелает, будь то мужчина, или женщина» — как выразился сам старый Лань, — хоть именно Вэй Усянь его и не устраивал как данный кандидат. Однако сколько же было ворчания из уст старого учителя, когда однополых браков в Облачных Глубинах стало намного больше, нежели предполагалось. И если бы не это, то влюбленность Лань Хуаня нарушала бы аж четыре нормы. И уж точно его любовь не подходила под критерий «любить кого пожелает». Уже одно отклонение от прописанных норм ставило запрет даже на существовании, не то что официальном заключении такой любви перед священным взором почивших предков. И была еще одна проблема, которая резала хрупкое сердце Лань Хуаня на части самым что ни на есть тупым ножом — да, Лань Юань очаровательно краснел перед ним; Лань Юань идеально выполнял все его поручения, — эгоистично нарочно переданные именно этому адепту, дабы иметь возможность поговорить и увидеть сияющий лик хоть на мгновение дольше; Лань Юань тепло приветствовал его при личных встречах, но все это не значило, что чувства взаимны. И уж точно не значило, что завтра Лань Сычжуй не увидит девушку, красотой своей покоряющей сердца, и в будущем не захочет жениться на ней, создать семью и нарожать кучу маленьких А-Юаней. Не то, чтобы Лань Сичэнь не был бы, в таком случае, рад понянчить их но… Это больно. Больно от мысли о том, что А-Юань может посмотреть на кого-то другого взглядом, полным любви и обожания. Больно от мысли о том, что А-Юань будет облачен в красные одеяния, под благословением предков и небес с кем-то другим. Больно от мысли о том, что… — на этом месте Лань Сичэнь судорожно вздыхал и сглатывал вязкий ком, першащей болью обжигающий глотку, — А-Юань предастся весенним радостям с кем-то другим. Даже от мыслей было ощущение, словно сердце Лань Хуаня вырвали из груди, растоптали, порубили на фарш, склеили и зашили обратно в грудную клетку крайне не крепкими и неуклюжими стежками, обваляной в грязи нитью и старой иглой без острого наконечника, отчего в ране пошла болезненная инфекция. Сидя в одной из уютных и теплых беседок с видом на горы Облачных Глубин, Лань Сичэнь держал в руках Лэбин, которая утешительно поблескивала в тусклом свете зимнего холодного солнца. Флейта сяо была единственной, кто знал всю печаль и боль своего хозяина, доверчиво вываленную на нее холодными ночами. А тот был уверен, что его порочный секрет навсегда останется запечатан в нежность и чистоту белого нефрита, который хоть и немного, но очистит эту грязь с трепешущего сердца и изнывающего тела. Лэбин словно действительно утешала и поддерживала, шептала «все будет хорошо», выражая все теплом, которое чувствовали пальцы Лань Сичэня. Не мудрено: это божественное оружие имело душу. И он ей верил. Совсем невинно и наивно верил. Словно Лэбин знала что-то, чего не знал он, и делилась с ним этим ужасным секретом, доверчиво взыскивая обещание не рассказывать никому-никому. Они вместе верили — Лань Хуань наигрывая грустную мелодию неразделенных чувств; а Лэбин эту мелодию вопроизводя тихой трелью утонченной музыки духового инструмента, свойственным лишь ей звучанием. Тонким и плавным. И вместе веря, они совсем не заметили невольного слушателя, скрытого стволом старого дерева хайтана, чье сердце заходилось неровной дробью волнения, одновременно с этим опаляясь волной жара, при звуке столь полюбившейся флейты и взгляде на ее хозяина…