аффирмация

«Я не убивал, я не убивал, я не убивал...» — повторяет Чону как заклинание. Словно бы эти слова могут что-то изменить, обернуть время вспять и уничтожить прошлое. Да, именно так оно и работает. Если много раз повторить одну и ту же фразу, то, привыкнув к ее звучанию, через некоторое время уже не сможешь вспомнить, была ли она правдой или ложью. А лгать себе приятно и легко. Санчхолю ли не знать? «Ваша жизнь продолжается, скажите это себе», — твердили ему врачи, когда умерла Евон. «Нужно двигаться дальше», — советовали друзья. — «Иначе не выкарабкаться», — предупреждали коллеги. У него был даже целый список таких цитат. «Это очень важный этап в реабилитации после потери близких», — сообщил ему психолог. Каждое утро он открывал глаза, смотрел на пустую постель рядом с собой и говорил, что Евон сейчас в лучшем мире, поэтому он не должен беспокоиться. Когда он заставлял себя побриться перед тем, как пойти на работу, то произносил: «Моя жизнь продолжается». Когда наступало время обеда, и он не мог проглотить и ложки, то повторял: «Евон не держит на меня зла. Я ни в чем не виноват». Когда он выходил из себя, выслушивая очередного самодовольного типа в комнате для допроса, то напоминал себе: «Боль постепенно уходит из моего сердца, и я успокаиваюсь». Шли дни, месяцы, ничего не менялось. Санчхоль произносил эти фразы, заполнял ими бессмысленно тянущееся время изо дня в день, изо дня в день, а потом понял, что это паршивая лажа, которая ни хера не работает. Квартира оставалась такой же пустой и холодной. Похмелье становилось по утрам все тяжелее. Но самое отвратительное было то, что Санчхоль в какой-то момент просто перестал отличать, где кончались его красивые фантазии и начиналась реальность. Реальность же была в том, что его жизнь закончилась, а Евон канула в небытие. И если ее душа еще хоть где-то и существует, пускай ненавидит его так сильно, чтобы ему кусок в горло не лез. Ведь он этого заслуживает. Так же, как и любой другой ублюдок, который посмел причинить кому-то вред. Санчхоль собирался выбить из них всю дурь, если потребуется. Только так было бы правильно и давало хоть какой-то смысл двигаться дальше, не вешая никому лапшу на уши и, прежде всего, себе. «Это правильно», — повторял он, глядя на их совместные фото, каждое утро и каждый вечер, глядя на ее фото в машине, он говорил себе, что это правильно — чувствовать боль и бесконечную вину. Он двигался дальше на этом чувстве, словно велосипедист гонит на допинге, не замечая, как от напряжения сводит мышцы. Разгонялся быстро, а остановиться не мог, пока не пересечет финишную. «Я не убивал, я не убивал, не убивал...» — твердит точно мантру Чону. Санчхолю противно. Они все так говорят. Самые отъявленные уроды никогда не признаются в своих зверствах. Это только в фильмах они с удовольствием рассказывают обо всем, что сделали, заставляя Санчхоля иронично улыбаться. В реальности же преступники до последнего всё отрицают. Даже если все улики укажут на него, даже если приговор уже вынесен, убийца будет твердить обратное. «Жертва сама упала на нож, сама прыгнула под машину. Я только слегка ударил. Я никого не убивал». Их мозг не способен признать, что они сделали что-то плохое. Их психика будет защищаться до последнего. Если об этом не говорить, значит, этого и не было. Ведь так? Я не забирал чью-то жизнь. Я не сломал свою. Я не допустил ошибок. Я не заслуживаю чужой ненависти. Санчхоль смотрит со стороны на этот паршивый гниющий город, уютно спрятавшийся в своем тесном выдуманном мирке, и думает, куда еще хуже. Жители все здесь находятся будто в трансе, общаясь на своем собственном языке лжи, и варятся в ней, как раки в кипятке. Говорят одно, а подразумевают другое. Приезжие их с трудом понимают. Но Санчхоль быстро их раскусил и научился местному диалекту. Он говорит то, что хотят от него слышать, и получает такие же слова-пустышки в ответ. В итоге никто ничего толком не знает, довольствуясь тем, что сам выдумал, зато работают дружно и слажено. Из этого можно было бы снять забавный юмористический ролик. Правда, смеялись бы над ним только в аду. Потому что все в этом городке катятся прямо туда. Санчхоль доволен, что оказался именно здесь. Вариться заживо для него дело привычное. «Не убивал», — напоминает Чону с морозным воздухом. Санчхоль щурится, от холода слезятся глаза, он думает, что, если Чону не убивал, то все в Мучоне лжецы, но, если все-таки не все в Мучоне лжецы, может быть, и Чону не всегда лжет тоже? Так оно или иначе, Евон бы посоветовала ему не лезть в это дерьмо, ничем хорошим дело не кончится. Санчхоль и сам знал, что, когда прихлопываешь надоедливого комара, на ладони всегда остается след от тех, кого он успел укусить, а это ему точно сейчас не нужно. Вот только в Мучоне от писка в ушах постоянно звенит, испытывая силу воли, а у Чону взгляд грустного кота никак не дает покоя. Сначала даже кажется, что этот затравленный великовозрастный ребёнок вовсе не умеет улыбаться. И Санчхоль не понимает, когда желание прихлопнуть гада сменилось желанием не дать ему получить новую оплеуху. Он что, мать его, Иисусом здесь заделался? Рука как-то сама собой тянется, пытаясь отодвинуть подальше, хотя говорить на языке кулаков с преступниками обычно проще. Но этот надоедливый упрямец, который вечно влипает в неприятности... Словно бы видел Санчхоля насквозь и сразу понял его слабости. Сколько бы детектив не гнал его прочь, все равно ошивался где-то поблизости, настаивая на своем. Жизнь ведь его уже достаточно побила, а ему все мало. И как Санчхолю пришло в голову привести его домой и начать кормить? Санчхоль все прекрасно знает, просто боится произнести это вслух, даже подумать боится. Вдруг станет правдой. Чону тоже по большей части молчит. Хмурится то сосредоточенно, то тоскливо. Все время забывает выпить лекарства, которые назначили ему врачи. Каждую ночь хочет спать на полу, говоря, что так привычнее. Вертится с боку на бок на тесном диване в другой комнате. Санчхоль слышит, как он там возится в темноте, шлепает по полу, раскладывая одеяло, что-то роняет и тихо матерится. Санчхоль вздыхает: «Пускай, лишь бы не делал глупостей, иначе мы уже оба влипнем». Он-то вообще почти не спит в лихорадочном приступе энергии, не замечая, как мчится время. Забывая пить таблетки, Чону иногда забывает и есть, словно стремясь еще скорее откинуться. Сначала Санчхоль напрягается (может, у парня там действительно проблемы с головой, кто знает), а потом вспоминает — десять лет за решеткой. Этот парень десять лет ел, когда ему давали еду и разрешали есть сокамерники, голоден или нет, не имело значения. Ему проще ориентироваться на других, чем прислушиваться к собственным ощущениям. Чону ест скромно, но доедает все, что лежит в тарелке. Санчхоль наблюдает, изучает и незаметно подкладывает ещё. За ужином он выпивает несколько банок пива. Чону пьет газировку. Санчхоль даёт ему разную, вычисляя его вкусы, но Чону не показывает никаких эмоций, открывая новую. По нему не понятно, нравится она ему или нет. Похоже, ему нравится, что они разные. «Хитрый сукин сын», — думает Санчхоль, как-то слишком легко пьянея. Он иногда думает, как бы выглядел выпивший Чону? Румяный с расфокусированным взглядом и более открытый. Таким он был десять лет назад, когда по нему сохли девчонки, он возил их на своей тачке и развлекал шумную компанию друзей? Должно быть он был очень крут. Эти придурки, что подставили его, они на самом деле отобрали у Санчхоля возможность увидеть Чону таким. Он фиксирует этот факт и отпускает, стараясь не зацикливаться, сидя на полу, спиной опирается на диван, перед глазами расплываются надписи. «Соображай», — говорит он себе, — «придумай какой-нибудь запасной план. Чону один тут не справится». Чону успокаивающе гремит посудой, прекрасно справляясь. Он все держит в порядке. Тщательно протирает и раскладывает по полкам. С такими людьми никогда не знаешь, когда у них сорвет крышу. А Чону до этого срыва буквально рукой подать. Санчхоль уже не раз такое видел: опустошенное выражение лица, осунувшиеся плечи, дрожащий рот, а дальше — очередная отсидка или петля, там уж как повезет. Даже самый крепкий хребет легко ломается под катком общественного мнения. Санчхоль тоже не выдерживает, сползает на пол и глядит в потолок, испытывая легкое головокружение. Его больше беспокоит сейчас то, что Чону никогда раньше не задавал личных вопросов, вежливо соблюдая дистанцию, это его, Санчхоля, обязанность — пересекать чужие границы. — Вы в порядке, детектив? — спрашивает его Чону. Санчхоль поднимает вверх большой палец. — Все отлично, — бодро говорит он. — Идите спать, уже поздно. Чону тихо сопит и ждёт. А Санчхолю ужасно стыдно, что он вот так перед ним расклеился, лежит пьяный и несобранный. Чону пережил больше, чем он, и ему не на кого положиться, поэтому Санчхоль не имеет права раскисать. — Я тут подумал, что спать на полу действительно неплохо. Это помогает расслабиться. Чону почему-то над ним тихо смеется. — Вы пьяны, детектив, — констатирует он. Чону достает свое одеяло, бросает одну подушку Санчхолю и выключает свет. Подложив подушку под голову, Санчхоль слышит, как Чону возится на диване, обустраивая место, перекладывается с боку на бок, потом спрашивает: — Почему не разберете коробки? — Да времени как-то не было. — Что в них? Санчхоль мысленно чертыхается, как-то многовато вопросов для одного вечера. — Всякие мелочи из старой квартиры. — Там есть рисоварка? — Рисоварка? — Санчхоль теряется. — Да, возможно, есть. — Серьезно? Кто перевозит рисоварку из Сеула? Я имею в виду, проще же продать и купить здесь новую. — Тогда какого хрена спрашивать об этом? — возмущается Санчхоль. Он чувствует себя немного униженным. Ему и в голову не приходило, что нужно что-то продавать или покупать, собираясь, просто упаковал все вещи, связанные с Евон, заполнил оставшиеся коробки чем попало, а остальное оставил владельцам квартиры. Скорее всего, он был тогда сильно пьян, так пьян, что и не помнит, как это делал. — Надо ее достать. На завтрак можно есть свежесваренный рис, — Чону пугающе рассудителен, но это забавно, что его волнуют такие житейские вещи посреди ночи. — Утром я поеду к матери. Подвезете, детектив? «Господи, куда же я денусь?» — думает Санчхоль, он больше не может смотреть на кружащий над ним потолок, его начинает укачивать, поэтому он крепко зажмуривается и согласно мычит в ответ. Сон накрывает его быстро и тяжело, как мощный нокаут, буквально за несколько секунд, а утром Санчхоль понимает, что уснуть на полу была плохая идея. Он чувствует себя избитым, с трудом поднимаясь на ноги и разминая затекшую спину. Еще слишком рано, поэтому в квартире темно, горит только приглушенный свет на кухне, где возится Чону. Чистый теплый запах риса и куриного бульона напоминает о детстве, о чем-то давно забытом, но очень важном. Санчхоль быстро принимает душ, надевает чистую одежду и глотает чашку кофе. Ему приходится ждать Чону, потому что тот выглядит обеспокоенным и собирается гораздо медленнее. — Хорошо спал? — спрашивает он, нетерпеливо постукивая ногой. — Ага, — отвечает Чону. Да ни хера подобного, подмечает Санчхоль, заглядывая в опрокинутое измученное тревогой лицо. Жаловаться не в стиле Чону — еще одна вынужденная привычка. — Эй, разве сегодня не должен быть отличный день? — пытается приободрить Санчхоль. Он похлопывает Чону по спине, поторапливая к выходу. Чону улыбается в ответ, но глаза его все-равно остаются стеклянно-холодными. Что бы Санчхоль ни делал или ни говорил, Чону доверяет, вот только боится по-настоящему поверить. Поэтому он не верит, что можно действительно справиться с целой системой взяточничества и кумовства. Такое бывает только в сказках. — Правда, так думаете? — спрашивает Чону, пока они идут к машине. Санчхоль знает, что нельзя ничего обещать, если после не готов нести за свои слова ответственность. Но он не может разочаровать Чону, только ни тогда, когда на него смотрят с такой надеждой. — Конечно, просто положись на меня. Мы справимся с этим.