Jigsaw Falling into Place

Услышу невзначай: «Побег» —

И сердце так забьётся,

Как будто хочет улететь

И на свободу рвётся!

Услышу невзначай: «Мятеж» —

И не могу заснуть я —

И снова, как дитя, трясу

Своей решетки прутья!

Эмили Дикинсон

18 декабря       Последствия наводнения для Готэма были чудовищными. Будто волна смысла, остаточный лоск, который мог сдерживать тьму этой клоаки. Она всегда таилась в утробе города. Этот подрыв дамбы был предзнаменованием, словно город проходил боевое крещение, которое не смогло смыть его грехов, ведь они сочились из каждой богом забытой улочки, из каждой трещинки на асфальте. Ненависть и злоба пропитали буквально каждый сантиметр города. Они отчетливо виделись во взглядах людей.       Ноа Доусон каждый день могла лицезреть эту тьму в своих пациентах. Выражение их лиц будто источало всю усталость и всю ту боль, что проникала в них. Порой она замечала это и в своих глазах, когда подолгу вглядывалась в собственное отражение. В попытках осознать, выбралась ли она из сна или всё ещё застряла на этой тонкой грани. Сон и явь зачастую сливались в одно. Тревога, увиденного, не покидала её. Она будто жила в коматозе ужаса, который увидела во сне. Или это было на самом деле? С каждым днём ответ на этот вопрос становился все сложнее.       Больницы всё ещё ломились от огромного количества людей. Система просто не справлялась с тем, что творилось. Работа здесь не давала послаблений никому. Ноа заполняла бумаги, которые ей передали из «Уэйн Интерпрайзерс». Она не так давно вступила в возобновлённый благотворительный фонд, который набирал добровольцев среди медицинского персонала, посчитав это отличной возможностью помогать людям, но в то же время покинуть скорую помощь, где она проработала два года. Она решила, что ей это необходимо, когда увидела прикрёпленное объявление о том, что нужны добровольцы для работы в хосписе для детей, который откроется на месте старого особняка Уэйнов. Особняк должен был стать сиротским приютом, но после смерти Томаса Уэйна все забыли о детях-сиротах, и здание облюбовали местные наркоманы.       Ноа хорошо знала это место, потому что ей не раз приходилось приезжать сюда на вызовы из-за очередного передоза и поножовщины. Обитатели этого места готовы были убить друг друга за очередную дозу «Капель». Чаще всего такие вызовы поступали по несколько раз за ночь. Статистика и собственные наблюдения показывали, что на каталку «скорой помощи» помещались заполненные мешки для трупов. Было некому помочь. И это приводило только к ещё большему ощущению бессилия, когда ты будто скован и никак не можешь этого остановить, оставаясь сторонним наблюдателем.       Ноа действительно разделяла немалый оптимизм с теми, кто был рад тому, что это место стало возможно реабилитировать. Была надежда, что это поможет остановить смерти, или хоть какую-то их часть. Для этого города это уже было заслугой.       Она подписала три формуляра, не вникая особо в то, что там было написано, потому что юридические тонкости точно были не её сильной стороной. Надеясь, что Брюс Уэйн и его фонд не возьмут её в вечное рабство, она посмотрела на часы, которые висели над стойкой регистрации. Время было ровно 4 часа утра. Это был восьмой час её смены. Чувствовалась общая усталость от довольно загруженной ночи.       Она услышала по рации парамедика, что поступила передача информации о том, что случился пожар недалеко от центра города в муниципальных квартирах. Пострадавших привезут, в том числе, и в их больницу.       Ночка обещала быть долгой.       Ноа работала ночной медсестрой, что никак не помешало бы её работе в хосписе. Больницы Готэма научили её многозадачности, поэтому хоспис виделся ей местом, где у неё будет возможность для роста как специалиста. Даже здесь оставалось место для надежды и мечты — стать настоящим доктором.       — Ноа, там, в пятой смотровой, ребёнок после пожара, пожалуйста, возьми его на себя. У нас тут аврал из капельщиков, — сказала ей старшая медсестра.       — Но у меня в третьей пьяная драка, как думаешь, продержаться? — Спросила Ноа.       В её правилах было довести всё до конца, прежде чем...       — Ему уже вправили нос, и он лежит, поёт песни Лу Рида, поэтому, думаю, что вполне, — пожимает плечами её собеседница и начинает искать что-то в журналах регистрации.       Ноа надевает стетоскоп на шею и забирает формуляр для первичного осмотра со стола.       Она двинулась в смотровую. В комнате стояла полутьма. Из-за вечных аварий на электростанции города у них то и дело перегорали лампы в целом крыле больницы. На кушетке лежал мальчик лет десяти и с очень громким, почти лающим, звуком кашлял. Ноа сразу поняла, что ребёнок наглотался дыма и, не отрывая взгляда от него, направилась к нему, отмечая, какими красными были его глаза.       В смотровой повис стойкий запах дыма, скорее всего пропитавший одежду ребёнка и волосы.       Но перед началом осмотра ей необходимо было взять подпись от опекуна или ответственного на разрешение осмотра.       Она немного склонилась над ним. Ей было тревожно, будто чутьё о чём-то пыталось её предупредить.       — Привет, меня зовут Ноа Доусон, и я твоя медсестра на сегодня, — она дарит мягкую улыбку мальчику, чтобы немного его успокоить. Должно быть, ночь для него была настоящим испытанием, и она вполне могла привести в состояние паники даже взрослого человека, не говоря уже о ребёнке.       Она глазами осмотрела покров его кожи. Не увидев ожогов, она смогла облегчённо выдохнуть.       — Меня зовут Мэтью, мэм, — отозвался он сипло, и его тотчас же накрыл новый приступ кашля.       Ноа позабавило, что он назвал её «мэм». Наверное, он подумал, что она выглядит солидно.       Как только он перестал кашлять, она передала ему бумажный стаканчик с водой.       — Мэтью, нам необходимо, чтобы твои родители кое-что подписали, чтобы мы смогли тебе помочь, — сказала Ноа.       Ей приходилось всё время щуриться, потому что эта полутьма в палате не давала ей видеть ничего достаточно чётко. Тут, в дальнем углу смотровой, она заметила движение. Ноа повернулась. И источником беспокойства оказался мужчина, одетый в тяжёлые военные ботинки и массивную куртку. Лицо она не могла разглядеть, так его скрывала тень от козырька бейсболки, натянутой на незнакомца. Её немного обескуражило то, что она его не заметила; он был удивительно тих и выбрал отличное место с перегоревшими лампами, чтобы скрыться от посторонних взглядов.       В Готэме нужно быть очень настороженным, потому что ей не раз приходилось сталкиваться с нападениями. Даже довольно часто. Ноа инстинктивно сжала крепче ручку, чтобы в случае чего использовать её как средство для самообороны.       — Прошу прощения, — она обратилась к тёмной фигуре, — я вас не заметила. Пожалуйста, подпишите эти формуляры, я галочками отметила, где нужна подпись. Простая формальность, но без этого я не имею права приступить к осмотру, — Ноа протянула ручку мужчине, который сделал шаг в её сторону. Она держала её почти как нож, в любой момент готовая броситься в атаку. Слишком долго она жила в этом городе, чтобы не обзавестись подобными повадками.       Стоило ему подойти на расстояние вытянутой руки и забрать у неё ручку из пальцев, как она смогла разглядеть его лицо. Оно было вымазано в саже. Подобная маскировка никак не скрыла того, что оно принадлежало никому иному, как Брюсу Уэйну.       Она без проблем опознала его, потому что фотографии с его изображением все время смотрели на нее из тех брошюр, что передал ей фонд Уэйна для подготовки к работе.       — Мистер Уэйн, — удивилась она, но тут же взяла себя в руки, когда его твёрдый взгляд приковал её к месту.       Он явно не хотел, чтобы кто-то, кроме них, знал о том, что он здесь.       — Я не его опекун. Сойдёт ли моя подпись?       Брюс Уэйн всмотрелся в планшет, на котором были закреплены формуляры.       — Да, вашей подписи вполне достаточно. Говорю же, это формальность. Вы ответственны за ребёнка, так как я понимаю, это вы его сюда привезли, — высказывает своё предположение Ноа.       Он выжидающе смотрит на неё вместо ответа.       Затем делает несколько росчерков в бумагах и передаёт их ей в руки.       Она кивает, заполняя всё до конца, и затем подходит к своему пациенту.       — Мэтью, расскажи мне, где у тебя болит сильнее всего, — она наклоняется со стетоскопом к нему, помогая стянуть худи, чтобы прослушать легкие и сердце ребёнка. Как она и предполагала, кожа ребёнка была абсолютно без ожогов. Она дует на прибор, чтобы немного согреть его перед тем, как прикоснуться к телу ребёнка.       Она даже в полутьме заметила, как Брюс следил за каждым её движением, пока она собирала симптомы болезни. Девушка услышала хрипы в легких мальчика и также то, чего она боялась услышать — шумы в области сердца ребёнка.       Ноа также начала собирать кровь для анализа, и Брюс всё так же внимательно следил за каждой манипуляцией. Мальчик посмотрел на нее, а потом на него. Девушка ему нервно улыбнулась, стараясь не показывать своей взволнованности.       — Стетоскоп не слишком холодный? — Спросила она у Мэтью.       Он помотал головой. Её приободрила немного его открытая улыбка, с которой он на нее смотрел. Надо же, пережить пожар и не потерять своего оптимизма. Воистину, дети умели видеть свет даже там, где он был давно утерян.       В результате осмотра Ноа поняла, что ей необходимо было сделать ЭКГ для выявления ритма сердца.       О чём она и сообщила мистеру Уэйну и попросила его помочь умыть ребёнка, потому что сажа могла вызвать сильный зуд на коже паренька.       Брюс посмотрел на нее из-под опущенных ресниц и молча принял протянутые перчатки.       У неё что-то ёкнуло внутри от этого внимательного взгляда: «Что он пытается в ней прочесть? Что хочет увидеть?» Ноа не обладала искусством телекинеза и поэтому могла только гадать, о чём он думает, когда буквально сканирует все её действия. Эти внимательные и следящие глаза могли сделать параноиком кого угодно.       Она вышла из смотровой, чтобы притащить старый аппарат ЭКГ. К счастью, он стоял рядом со стойкой регистрации. Ноа, сократив расстояние в два быстрых шага, взяла его за ручку и потащила в сторону своей смотровой. Эта работа заставляла её быть физически подготовленной, но этот чёртов аппарат был просто нереально тяжёлым, и поэтому его приходилось толкать, затрачивая остатки сил.       Она отметила, что в коридоре стало довольно много людей. Видела, что за окном стояло около полдюжины скорых, из которых выходили люди целыми группами. Кажется, все были пострадавшими от пожара.       Брюс Уэйн умудрился привезти ребёнка быстрее бригады скорой, — промелькнуло у неё в голове.       Она распахнула дверь палаты мыском своих кроксов и пыталась удержать её, заталкивая аппарат ЭКГ в смотровую. Она видела, что лицо мальчика было чистым и немного покрасневшим, Брюс стоял, немного склонившись к нему, и протирал ему руку марлевой салфеткой. Он снял куртку и кепку, положив их на стул рядом с дверью, оставшись в одной черной футболке. Её появление, будто немного смутило его, но она не заметила его реакции отчетливо, так как глаза скрыли, как смоль, тёмные волосы с отросшей чёлкой.       Мужчина стоял молча, словно её собственная тень, пока она проводила все необходимые процедуры и вглядывалась в результаты. В палате было действительно слишком темно, чтобы она со своим не самым лучшим зрением смогла что-то понять без долгого вглядывания в графики на бумаге перед ней. В коридоре свет падал примерно таким же образом, поэтому они всё время стягивали фонарики у лечащих докторов, чтобы проводить полноценные осмотры.       Кардиограмма Мэтью была уже намного позитивнее, чем её первичный осмотр, и она позволила себе облегченно выдохнуть, потому что действительно была очень обеспокоена за него.       С её стороны это было непрофессионально, но она была всего лишь обычным человеком, который переживал за каждого своего пациента, несмотря на любые обстоятельства. За это Ноа и уважала медицину — за возможность бескорыстной помощи тем, кто больше всего в ней нуждался. Кардиограмма в её руках сложилась в веер и была прикреплена к общему анамнезу.       — Ну что, Мэтью, — хочу сказать, что ты самый настоящий боец. Думаю, что всё у тебя будет хорошо, — она позволила себе пригладить рукой светлые кудри мальчика. — Думаю, пару дней головной боли тебя помучают, но мы тебя прокапаем, и всё пройдёт. Надеюсь, ты не боишься иголок?       Мэтью покачал головой и внимательно посмотрел на Брюса. Она тоже перевела взгляд на мужчину.       Искусанные губы мужчины сложились в тонкую линию. Она отчётливо увидела белые рубцы шрамов на его левой руке, но быстро отвела взгляд за его спину, чтобы не смущать его — сама она ненавидела, когда люди пялились на её собственные шрамы на тыльной стороне кисти. Кажется, их объединяет нечто большее, чем мёртвые родители.       Ноа всегда казалось, что Брюс Уэйн был больше, чем просто богатенький мальчик с мёртвыми родителями. Она в этом убедилась, когда он, не гнушаясь ничем, помог ей умыть Мэтью. Выглядел он ничуть не лучше мальчика, который лежал на кушетке: тёмные тени недосыпа пролегли под глазами, а искусанные губы держались в тонкой напряжённой линии. Он не смотрел прямо в глаза, но его немигающий взгляд удерживался на её губах.       Она адресует ему легкую улыбку, пытаясь сбавить напряжение, которое будто повисло между ними.       Она была профессионалом и всегда старалась найти подход к каждому. Девушка видит сквозь перчатки, что у него перебиты все костяшки на левой руке.       — Мистер Уэйн, позвольте обработать ваши руки, — говорит она с теплотой в голосе, а он всё ещё не отнимает от неё своего взгляда. Он молча смотрит на свою руку, и под латексом собирается кровь.       Она сделала шаг навстречу к нему и попросила его сесть на пластиковый стул, куда он сложил свои вещи. Второго стула для Ноа не нашлось, и ей пришлось сесть между разведёнными ногами Брюса и вручить ему стальной лоток, в котором лежали перевязочные материалы.       Она промокнула марлевый тампон перекисью и аккуратно коснулась разодранной костяшки Брюса. Он немного прошипел сквозь зубы и дернул руку. Ноа подняла на него взгляд из-подо лба и столкнулась с напряженным и изучающим взглядом усталых глаз. Девушка немного подула на его костяшки, чтобы облегчить ощущения от неприятного зуда в руке.       В этом жесте было нечто, от чего Брюс Уэйн шумно выдохнул, а его глаза забегали по её лицу, лишь бы не смотреть в её собственные глаза. Она поняла, что он смутился. К горлу подступил ком, и стало тяжело дышать, потому что рука в её ладони грела её собственную даже сквозь перчатку. Тепло проходило по всему телу, и Ноа казалось, что у неё остановится сердце. Брюс продолжал смотреть на неё сверху вниз, половина его лица всё ещё скрывалась под длинной чёлкой. Появилось странное ощущение, что мир буквально замер в этот момент, потому что даже коридорный гул больницы умолк, будто одним махом.       Ноа облизывает пересохшие губы и продолжает промакивать рану, параллельно дунув на ладонь, чтобы уменьшить раздражение. Потом она разрезает бинт на длинные полоски и, едва касаясь, начинает оборачивать его вокруг костяшек. Девушка вновь обращает внимание на его шрамы на запястье, которые будто были зеркальным отражением её собственных. Они были старыми, так как уже успели зарубцеваться и побелеть.       Она чувствует, как взгляд карих глаз прожигает её макушку.       — Готово, — тихо шепчет она, завязывая концы бинта в бантик.       И она впервые видит лёгкий намёк на улыбку в уголках его губ, когда он смотрит на этот маленький бантик, сделанный её руками.       Возможно, он счёл это милым или глупым с её стороны. Она всё ещё не научилась читать мысли людей.       — Спасибо, — говорит он и продолжает смотреть на Ноа, а она так и не встала с корточек, поэтому закинула голову, чтобы разглядеть его получше. Он так притягивал её. Они были знакомы буквально несколько часов, но тот шлейф уверенности и усталости, исходящий от этого мужчины с волосами вороного крыла и глазами скорбящего, казалось, отражал её собственную скорбь, которую она переживала так долго и мучительно.       — Я должен идти, — произносит он, нависая почти над её лицом и протягивая здоровую руку, чтобы помочь ей подняться с пола. Она хватается за неё и с громким вдохом оказывается вновь на своих двоих, неловко пялясь на мыски своих белых кроксов — идеальная обувь для работы в больнице.       — Ноа, — говорит она, трясёт его руку в своей, не отпуская её.       — Я знаю, — отвечает он, расцепляя ладонь, и быстрым шагом уходит во тьму коридора к лифтам. Она подбирает металлический лоток с пола и уходит в процедурную. Ей нужно выдохнуть, потому что что-то круто поменялось, и она пока не понимает, как это повлияет на её жизнь. 19 декабря       Ноа в очередной раз стремится на выручку сестры, которая, пытаясь подзаработать, ввязалась в авантюру. В клубе Пингвина нет других дел. Как же сильно она ненавидела это место, где приходилось делать и терпеть отвратительные вещи — дела, подрывающие её собственные идеалы, за которые она всегда боролась. Она заключила сделку с дьяволом и теперь расплачивалась за высокую цену этого уговора.       Куча сальных намёков окружала её, пока она выполняла свою работу: чужие руки на теле, запрещённые вещества. Тьма клуба угрожающе нависла над ней; она слышала тяжёлые электронные басы, вырывающиеся сквозь огромное здание, напоминающее ангар.       Её с неприкрытым отвращением начинало мутить от этого места, потому что Готэм теперь казался сплошным мрачным клубом, а не тем прекрасным городом, в который так стремилась переехать её семья, когда она была совсем маленькой. Она стучит, что есть сил, в металлическую дверь клуба. Её открывают два брата-близнеца и смотрят на неё в упор с вопросительным выражением лица. Но затем на их лицах возникает гримаса узнавания.       — Я пришла за Хоуп! — Перекрикивая музыку, говорит она им. Они пропускают её в сторону лифта, который ведёт ко второму клубу, не что иное, как притон мафии.       Ноа едет в полной тишине в полумраке лифта, её окружают сплошные зеркала, в которых она видит только свои спутанные волосы после долгой смены в больнице и размазанную тушь под глазами. Она бы никогда не смогла сойти за местную в этой обстановке.       «Ты слишком строишь из себя святошу, чтобы к нам снизойти. Ты горделивая сука. Но я-то знаю, кто ты на самом деле, девочка», — как всегда не вовремя всплывает голос мёртвого отчима. Его слова всегда отрезвляли её.       Ногти впились в ладони. Она не должна терять контроль, только не в лифте этого гадюшника. Отчим бы сказал, что ей тут самое место, и Ноа не нашла бы слов для возражений.       Донёсся звук колокольчика, оповестившего её о том, что она спустилась на семь уровней вниз. Дверь распахнулась, и на неё уставилась пара глаз. Она узнала их. Это были копы. Часто встречала их, охраняющих разные входы и выходы, а также на вызовах во время своей работы парамедиком на скорой помощи.       — Мы как раз тебя ждали, там есть для тебя клиент, — усмехнувшись, говорит один из них.       Это было самое ненавистное. Эти олухи постоянно распускали руки, дрались друг с другом, и ей приходилось зашивать их лбы, скулы, руки, а как-то раз — и колотую рану живота. Пулевые ранения зашивал обычно местный хирург, но и тут ей не раз пришлось их выручать. Лишь это служило их с сестрой гарантией безопасности и тем, что Пингвин отстал от них и перестал отнимать у Хоуп её деньги, которые она зарабатывала, работая в баре. Она заключила сделку с Фальконе, но его смерть всё равно не позволила ей избавиться от оков. Пингвин слишком плотно взялся за их семью.       Она ехидно прищурила глаза и двинулась сквозь зал в сторону раздевалок, где, скорее всего, и сидел её раненый «пациент». Ходить всегда приходилось мимо столиков, где сидела вся элита Готэма. От судей до заместителей генеральных прокуроров, она визуально узнала практически всех, потому что их лица никогда не сходили с газет и их показывали по ящику каждые три часа. Они же на неё не обращали никакого внимания, все были заняты выпивкой, танцами и приставанием к девушкам, которые здесь работали.       Она видела, как дальний столик, набитый до отказа какими-то молодыми людьми, громко улюлюкал подошедшей официантке. На её подносе были капли. Красная жидкость во флаконе и на Ноа уставился растекшийся смайлик в виде капли. Люди за столиком начали раздавать друг другу флаконы и закапывать их себе в глаза. Ноа подумала, что её стошнит от этого. Она терпеть не могла капельщиков. Будто после принятия они переставали быть людьми и превращались в самые страшные пороки, которые можно было представить, не оставляя спасения от этой напасти. Ноа постоянно сталкивалась с капельщиками в госпитале. Она насмотрелась всего, что хватило бы на три жизни вперёд.       Музыка всё ещё сильно била по ушам, и её начинало мутить ещё сильнее. Здесь душно, и ей не хочется находиться среди всего этого. В голове бьётся лишь желание поскорее справиться со своим заданием, забрать сестру и завалиться в кровать, чтобы выспаться перед новой ночной сменой.       Это место её невероятно угнетало. Оно было мрачным, затхлым, и всё было насквозь пронизано человеческими пороками. Клуб будто был самим Готэмом в миниатюре. Он — раковая опухоль на теле города, расползающаяся по всему организму и поражающая всё новые и новые участки, не оставляя после себя ничего. Метастазы были почти в каждом уголке сточной канавы, и, увы, химиотерапия мало чем могла помочь больному в терминальной стадии.       Ноа ввязалась в очередную передрягу, потому что видела, что у ребят с пушками, бродивших по залу, было возбужденное состояние. Они часто переговаривались через рации, и их взгляды упорно рассматривали кого-то в толпе. Здесь всегда могла произойти перестрелка, драка, поножовщина и другие прелести, которые мог подарить ей Готэм вместо подарка на Рождество. Девушка тоже рассматривала все детали, что окружали её сейчас в зале клуба, чтобы подметить то, что скрывалось от глаз ребят Пингвина.       И, возможно, всего лишь на секунду, в самом тёмном углу, где находилась дверь на лестничный пролёт, она заметила Брюса Уэйна. Он тоже заметил её, и они смотрели друг на друга долгие несколько секунд.       Ноа уставилась на него абсолютно недоуменно. Раньше его здесь не бывало. Её сестра давно бы уже сообщила ей об этом. Показалось, что на его лице отразилось зеркальное отражение её собственного выражения.       В её собственных мыслях, помимо музыки, которая басами заполняла всё, билась мысль: «Что он здесь делает? Разве место принцу-отшельнику Готэма среди этого сброда?» Возможно, у него столько же сюрпризов, как и у тебя, малышка — голос её отчима никогда не затихает в её голове. Он мерзко озвучивает все её страхи и сомнения, оставаясь её надёжным спутником, не позволяя забыть, кто она есть на самом деле.       Но всё же она давно перестала удивляться чему-либо, увиденному здесь. Они жили в Готэме. Тут даже у Папы Римского будет членство в одном из клубов, некогда принадлежащих Фальконе. Поэтому мысль о Брюсе Уэйне, увиденном здесь, могла быть отложена в долгий ящик, чтобы отрефлексировать её чуть позже наедине в темноте своей спальни.       Она просто обходила всех людей, которые толпились на танцполе. Они танцевали под какой-то дикий бит, звучавший из каждого угла. Музыка будто гнала адреналин по венам, задурманивала мысли. Отличный саундтрек для капельщиков, которые тут обитали. Пересекая толпу, она завернула за дверь с круглым окном, которая находилась рядом с баром.       В глаза сразу же ударил белый свет люминесцентных ламп, ослепляя её после мрака, который она оставила позади. Здесь было жарко, и толпа поваров, снующих туда-сюда, оглашала пространство: «Сибас готов! Где гренки, Чарли? Ты меня вообще слышишь или нет?»       Ноа, минуя кухню, направилась дальше. Дойдя до конца коридора, она отметила, что здесь свет уже был приглушеннее, а рядом гремели моторы морозильной комнаты. В ней всегда была уверенность в том, что там хранятся не только продукты для готовки, но и парочка врагов Пингвина. Она была свидетелем того, как его амбалы как-то раз туда затолкали какого-то мужика. Дальнейшая судьба этого человека была ей не известна.       В прошлом была история, как-то она попыталась помочь бедолаге, который бежал по коридорам от мужчин. Явно был на грани жизни и смерти. Беглец тяжело дышал и умолял хоть как-то его спасти. Ноа не смогла отступить от своих принципов гуманизма, требующих от неё вмешаться и помочь ему, что и сделала. Однако она незамедлительно поплатилась за свои моральные устои. Пингвин не был из тех, кто спускает с рук подобное.       Она накликала беду на себя и сестру, получив погром квартиры от подпевал Освальда Кобблпотта, а также новые условия их соглашения с ним. Ужасные новые условия.       При воспоминании о них у Ноа начинало всё клокотать внутри. От своего собственного бессилия вырваться из этого круга, куда загнали её собственные принципы, попутно это всё захватило сестру. Она тонула в этом болоте, связавшись с этими людьми, и тянула своих близких за собой. Отчаянно стараясь помочь людям, она съедала себя изнутри, оставаясь должной такому человеку, как Освальд Кобблпот, который пользовался её слабостью. Он играл и манипулировал ею с помощью сестры и долга, который она всё ещё никак не могла погасить. Мужчина долго разглагольствовал о том, что это было для неё уроком, и с этого момента она не смела бы рыпаться или желать что-либо против его воли.       Она разжала кулаки и увидела, как короткие ногти впились в ладони, оставляя лунки с проступающей кровью. Стоило спуститься в клуб, и начиналось дикое отвращение к этому месту, к этим коридорам и помещениям. Это были лабиринты, из которых хотелось только бежать, обуреваемой ужасом.       Подойдя к нужной двери и стараясь натянуть нейтральное выражение лица, Ноа вошла в раздевалку. Её сестра сидела с разбитым носом, из которого струилась кровь тонкой струйкой. Ноа ужаснулась происходящему. Рядом с сестрой сидела темнокожая девушка, прижимающая к виску текстильную салфетку, по всей видимости, со льдом, потому что с неё капала вода на бетонный пол.       Вид у девушек был, мягко говоря, пугающим, но они были живы, поэтому им стоило помочь как можно быстрее, что и принялась делать Ноа.       — Ноа, боже мой, ты наконец-то пришла, — доносится гнусавый голос родственницы. Она шмыгает носом, и струйка крови из носа начинает бежать ещё быстрее.       — Я должна услышать эту историю или нет? — Немного устало спрашивает у сестры девушка.       Ноа ставит свой рюкзак рядом с протянутыми ногами сестры, долго всматриваясь в лицо пострадавшей. Она цокает языком, проверяя на наличие перелома и отёков. Кожа была красноватой, и нос уже наливался приятным баклажановым оттенком.       — Помоги ей, пожалуйста, у меня нет перелома, только ушиб, — Хоуп всё ещё гнусавила из-за забитого носа.       Хоуп прекрасно знала, как выглядит и чувствуется перелом. Она точно не лукавила. Зачастую сестричка была главным помощником в изучении анатомии для Ноа. Они сплочённой командой не спали несколько ночей подряд, изучая каждую кость и хрящ для сдачи экзамена по анатомии. Однажды Хоуп притворилась аспиранткой и вместе с Ноа присутствовала на вскрытии. Для неё это было забавой, но стоило отметить, что никто из них не пришёл в ужас в момент вскрытия. Им двоим, это показалось невероятно увлекательным.       — Могу сказать в её защиту, что тот идиот выглядит намного хуже, — темнокожая девушка немного склонила голову в сторону Хоуп.       Ноа она была незнакома. Хотя ей и приходилось часто здесь бывать, обычно танцовщиц и девушек, работающих в баре, ей лечить не приходилось. Пингвин был настолько жаден, что не позволял ей помогать со словами: «Справитесь сами». Или с фразами: «Не смей лезть туда, куда не просят». Ноа это невероятно сильно бесило, но она не смела ему перечить, потому что усвоила, что с ней и её сестрой произошло. Но это не означало, что беспомощность, словно тикающая бомба, не разрывала её изнутри.       — Надеюсь на это, — Ноа улыбнулась незнакомке и принялась доставать из рюкзака аптечку, в которой были все необходимые инструменты для оказания первой помощи.       Рюкзак был старым и потрёпанным, но это был подарок на окончание медшколы от сестры, и она всегда с трепетом к нему относилась. Поэтому не могла расстаться с ним вот уже пять лет. Аптечка, бинты и иглы для зашивания ран были всегда при ней.       Свет здесь падал получше, чем в больнице, поэтому Ноа не нужно было щуриться в попытках разглядеть травму девушки перед ней.       — Можно? — Тихо спросила Ноа свою новую знакомую и из её рук забрала капающую салфетку, попутно бросив её в мусорную корзину. Вид на рану открывался не самый обнадёживающий. Рана была довольно глубокой и требовала шва.       — Мне придётся тебя зашить, эээ... — глаза медсестры забегали в замешательстве, не зная, как обращаться к новой знакомой.       — Селина, — представилась пациентка, — и да, я не против. Только вколи какую-нибудь анестезию, боюсь, что я просто не выдержу и отрублюсь, — попросила её Селина.       Она взглянула прямо на Ноа и устало выдохнула. Было видно, что ей больно, но она старалась не подавать виду.       Ноа начала искать в своей аптечке всё необходимое для того, чтобы провести операцию буквально на коленке.       Она набрала новокаин в шприц и выпустила пузырьки воздуха, а потом протерла смуглую кожу от остатков крови и продезинфицировала место, куда собиралась поставить укол.       Селина зажмурилась и обхватила рукой бедро Ноа, пытаясь справиться с болью. Руки у неё были цепкими и с длинными натуральными ногтями. В этом жесте было что-то немного детское, будто она просила у неё защиты.       Ноа без колебаний загнала шприц под кожу, выпуская новокаин.       — Дадим несколько минут подействовать лекарству, и я обязательно тебя заштопаю, — Селина зажмурила свои карие глаза в знак согласия.       Ноа не могла не смотреть на Селину; ей казалось, что это самая удивительно красивая девушка на свете. Её лицо притягивало взгляд: маленький вздёрнутый нос, пухлая форма губ, которая от напряжения немного подрагивала.       Ноа взяла девушку за плечо в перчатке и убрала челку со лба, немного массируя лоб, чтобы разогнать лекарство и ускорить его действие.       — Я чувствую, что немного отпускает, — Селина щурится от света. Ей действительно досталось, и Ноа испугалась, что у девушки может быть сотрясение.       — Селина, сейчас я попрошу тебя ответить на пару вопросов и последить за моим пальцем.       Ноа начала стандартный тест на проверку реакции при сотрясении, заглянула в полузакрытые веки девушки и собрала анамнез.       Потом начала доставать иглу с нитью, чтобы начать зашивать рану.       — Селина, пожалуйста, обопрись об меня и сообщай, если будет слишком больно.       — Мне нравится, какая ты серьёзная, когда приказываешь мне, что делать. Это немного заводит, — говорит Селина и припадает боком к бедру Ноа.       Она видит, как у той совсем закончились силы, но Ноа требовалось закончить последние швы на лбу девушки, и ей приходилось использовать все свои таланты, чтобы не сделать кривой стежок и не оставить уродливого шрама прямо над красивым изгибом брови.       Закончив, она сделала маленький узелок и залепила место шва широким пластырем.       Она убрала прядь волос со лба Селины.       — Молю, поцелуй и скажи, что заживет до нашей с тобой свадьбы, — сказала Селина. Её голос звучал очень уставшим.       Ноа лишь немного смущённо улыбнулась ей и коснулась голого плеча девушки своей ладонью, освобождённой от перчаток. В этот момент вошла Хоуп и сказала, что в зале началась заварушка с пушками, и им следует слинять через грузовой лифт кухни, не задерживаясь здесь надолго.       Ноа помогла надеть Селине ботфорты. Из-за того, что та отрицательно покачала головой, когда Ноа поинтересовалась о более удобной обуви, они с сестрой, придерживая Селину аккуратно, вышли из раздевалки, захватив все их вещи, и выбрались из этого жуткого здания.       Уже в такси Селина в полудрёме, но очень строго настояла на том, чтобы они поехали к ней домой.       Ноа с Хоуп зашли в квартиру Селины после того, как хозяйка молча пропустила их внутрь. Её дом мало чем отличался по планировке от их собственной квартиры, но кухня была в разы больше, и здесь было невероятное количество кошек, которые начали тереться у ног Селины, стоило хозяйке стянуть сапоги.       — Прошу, чувствуйте себя как дома. Это мои дети, — говорит Селина. Она немного покачивается от усталости, но пытается выдавить из себя маленький намёк на улыбку.       — Сколько их у тебя? — Спрашивает Хоуп, присевшая на корточки, чтобы погладить за ушком маленькую чёрную кошечку, которая заметила её и начала ловко ерзать между ступнями.       — Вчера в семью вступила восьмая сестра, — она указала на кошку, которая лежала на табурете и спала.       Ноа с интересом рассматривала всех кошек, которые её окружали. Она любила животных, поэтому подхватила на руки одну из кошек и начала гладить ей голову, пока не услышала благодарное мурчание в ответ.       Они переглянулись с Селиной, и от Ноа не скрылись те лукавые глаза, которые, казалось, пытались расколоть её как орешек, чтобы узнать, что происходит внутри, и кем она является на самом деле. Но страшно представить, что бы подумала новая знакомая, если бы ей удалось узнать всё.       Ноа подошла к Селине. Та сразу протянула свои руки и забрала у неё кошку:       — Пойдём, — она кивнула в сторону спальни, и девушки зашли в тёмное помещение, занавешенное лёгкой белой тюлью.       Ноа неуверенно переступила с пятки на носок, стоило им подойти к кровати, потому что Селина без стеснения начала снимать с себя одежду, а затем присела на край кровати.       — Я подозреваю, что у тебя может быть сотрясение, Селина, и поэтому не хотела бы оставлять тебя одну. Во время сна тебе может стать хуже.       — Ты бы знала, как паршиво я себя чувствую.       — Могу представить, поэтому и хочу приглядеть за тобой, если ты не против. Понимаю, что поехать в больницу ты точно откажешься, — сказала Ноа.       Селина улыбнулась.       — Ты очень догадлива.       — Мне приходится, да и ты не первая из подопечных Освальда, кто, даже с торчащим ножом и тремя пулями в заднице, наотрез отказывался посетить «Готэм Мемориал».       — Я ещё легко отделалась, — саркастично произнесла Селина. — Думаю, что даже придурок с тремя пулями не заслужил столько внимания от вас, доктор Ноа.       — Ну, он ведь придурок. А ты спасла зад моей сестры от этих трёх пуль.       Селина бросила взгляд на кухню, где Хоуп уже начала хозяйничать и накладывать кошачьи консервы по мискам подопечных Селины. Похоже, все они нашли здесь отдушину среди этих прекрасных созданий.       — Это малое, чем я могла помочь, когда этот урод пытался изнасиловать её, Ноа, — голос темнокожей девушки звучал глухо, и было слышно, как сильно всё это выбило её из колеи.       Ноа узнала эту ненависть и страх, мелькнувшие в этих бездонных карих глазах, которые смотрели прямо на неё. Они отражали такую же лютую ненависть и ярость, какую Ноа пережила в попытках защитить свою младшую сестру.       Им двоим, приходилось постоянно противостоять метастазам Готэма, которые травили и убивали всех, до кого могли дотянуться.       От этого мутило, и это лишало всякой надежды, что когда-нибудь это подойдет к концу. Будто ты попал в ловушку и должен бегать из угла в угол в лабиринте без выхода.       Скинув с себя пальто и рюкзак, она просто откидывает их на пол. Садится рядом с ними и поднимает взгляд на Селину.       Та в ответ подзывает её к себе взмахом ладони, и Ноа садится перед Селиной на колени, молча утыкаясь в её голый живот и чувствуя, как слёзы катятся из глаз.       Потом чувствует руку Селины в своих волосах, которая мягко убирает их с налипшего лба. Этот жест заставил что-то внутри Ноа затрепетать и поверить, что они всё же найдут выход из этой ситуации, если будут рядом. А пока ей хотелось лишь, чтобы это мгновение глубокой ночи перед рассветом, под урчание кошки и теплую руку в волосах, застыло до конца времён.