Song of grief.

      На часах полчетвёртого утра, на улице — непроглядная темень и ледяной ночной воздух, который радушно принимает клубы серого дыма, выдыхаемые забравшимся на подоконник подростком. Мир за пределами тёплого дома кажется мёртвым и оттого спокойным: не слышно ни торопливого шороха шин по асфальту, ни взволнованных визгов детей, выбравшихся погулять ночью, вопреки наказам родителей, ни лая собак, ни дерущихся котов, даже сверчки замолкли — и только шелест листвы от путающегося в ней ветра помогает понять, что слух не утерян — просто молчаливой сделалась жизнь вокруг. За раздумьями дотлевает сигарета. Дастин щелчком отправляет её в темноту ночи. Даже если при стрижке газона она обнаружится матерью — ничего страшного не произойдёт. Она знает: въедливый запах табака из комнаты выветривается хреново. Рукой Дастин нашаривает на близ расположенном столе опустевшую пачку из-под сигарет. Да уж. Совсем тоскливо. Дастин сминает пачку, та жалобно хрустит, но поддаётся. Хендерсон слезает с подоконника и отыскивает свой рюкзак. Забрасывает туда улику, указывающую на его новообретённую зависимость, и вынимает расколотую пополам фигурку Каса. Добравшись до стола, включает настольную лампу, в выдвижном ящике стола берёт клей и садится за реанимацию несчастного предателя Векны. В голове вспыхивают воспоминания о том, как Эдди стоял на месте мастера подземелий с бутафорным мечом и «прислушивался к его уговорам». Мансон всегда всецело отдавался отыгрываемой им роли, и всегда был в этом великолепен. Дастин вертит в руках склеенную фигурку, в фокус попадают бинты, стягивающие кисти. Грустная улыбка, вызванная фантомным образом Эдди, быстро сходит на нет. Наверное, лежащему в гробу телу всё равно, где находится Кас: над ним или в пыльном шкафу на другом конце города. Дастин разматывает бинты и разглядывает ладони. За две недели лучше не стало. Почему? Хендерсон дотягивается до керамического стаканчика, канцелярский нож сам ложится в руку. Медленно Дастин выдвигает лезвие. Звонкие щелчки, сопровождаемые глухим шуршанием — неповторимое сочетание звуков, знакомое слишком хорошо, выученное наизусть за прошедшие десять дней. Будь здесь Эдди, он, наверное, посмеялся бы над ним. Это жалко, это нелепо и бессмысленно. Но, как ещё воззвать к ощущению правильности происходящего? Как понять, что жизнь ещё есть? Что есть ещё в ней что-то настоящее? Пальцы дёргаются и напрягаются, когда лезвие царапает то, что и кожей уже не назовёшь. Возможно, скоро руки действительно придётся отрезать. Вопрос времени, когда туда попадёт какая-нибудь инфекция, или Дастин заденет что-то действительно важное — и сделает что-то непоправимое. Правая рука страдает больше. Если с ней что-нибудь случится, он переживёт. Раздаётся требовательное мяуканье, Дастин вздрагивает и лезвие входит глубже в ладонь. Пальцы на ноже рефлекторно разжимаются, и он падает на ковёр и пачкает тёмный ворс кровью. Впрочем, не так уж это и заметно. К тому же у Хендерсона есть опыт оттирания крови — спасибо Мяусу, земля ему пухом. Равик трётся о ноги, Дастин игнорирует его и молча поднимает канцелярский нож, прячет его обратно в выдвижной ящик, откуда достаёт ещё невскрытую пачку бинтов. Равик начинает шипеть, Дастин — молится, чтобы это не было очередным кошмаром. Он не принимал наркотики уже три дня, всё должно было пройти.       Пока кот носится по комнате то повизгивая, то утробно рыча, Хендерсон концентрируется на перевязке. Не думать, не слушать, не оборачиваться. От холода, вдруг охватившего комнату, по спине пробегают мурашки. Дастин стягивает толстовку, перекинутую через спинку близстоящего стула. Кутается, пытаясь согреться, — знает наперёд, что не поможет. Моргает настольная лампа. Дастин старается не обращать внимания на скрип дверных петель, на сходящего с ума Равика, на бьющее по мозгам тиканье сраных часов. Вдох-выдох. Нужно успокоиться. Ничего не происходит, всё это только у него в голове. Дастин зажмуривается, шум вокруг усиливается — он закрывает уши — это не спасает. Паника подступает к горлу. Хендерсон находит в себе силы развернуться, открыть глаза и в судорожном мерцании лампы найти брошенную где-то на полу рацию. Поспешно вытянув антенну, он настраивает канал под жуткое хруст из проснувшегося динамика. Свет гаснет окончательно, мир вокруг вновь замолкает, так же неожиданно и резко, как расшумелся минуту назад. Дастин пытается восстановить сбившиеся дыхание. Равик в углу жалобно мяукает, привлекая к себе внимание. Его светлая тушка отчётливо видна в ночной темени. Сердце Дастина пропускает удар, он замирает и перестаёт дышать — рядом с котом высится худощавая фигура, чей силуэт теряется в дымчатом мрачном воздухе. Хендерсон отступает назад, сжимая рацию, неотрывно следя за поворачивающим вслед ему голову призраком. Глаза из темноты загораются мертвенным блеском, в одно мгновение фантом перемещается вплотную к Дастину. Хендеросон роняет рацию и подрывается с места. Вылетев из комнаты, он бежит по коридору к лестнице. Перепрыгивает по несколько ступеней, спотыкается на одной из нижних. Паркет в гостиной встречает не очень дружелюбно. Дастин поспешно поднимается и оборачивается, его сразу валит обратно на пол одичавший призрак. Ледяные руки смыкаются на его шее, стеклянные глаза смотрят в самую душу, точно так же, как смотрели в Изнанке. Жизни в них нет, нет ни осознанности, ни какой-либо эмоции — только смерть. «Это твоя вина» — гортанно рычит призрак, лёгкие начинают гореть, участившийся пульс всё только усугубляет. Дастин даже не может прикоснуться к фантому — осязаемы только его кисти, давящие на глотку, ощутим его вес, но его не скинуть, не оттолкнуть — ничего не сделать.             Щелчок. Загорается свет, он прогоняет кошмары ночи и дарит иллюзию безопасности. — Дастин? — голос миссис Хендерсон взволнованный и охрипший спросонья, — Боже. Что случилось? Ты в порядке, дорогой?       Дастин резко садится, натягивает рукава толстовки пониже и уставляется на свою мать. Она щурится, привыкая к яркому свету, и беспокойно бегает взглядом от него к лестнице и обратно. По ступенькам грациозно спускается Равик. Тихо мяукнув, он спрыгивает с последней и усаживается рядом с Дастином. Хендерсон ненавидит этого кота. Сколько раз он уже становился вестником кошмара или тревожного эпизода? Лучше бы его пришёл и сожрал Демодог.       Миссис Хендерсон оказывается рядом с сыном, тыльной стороной ладони она касается его лба, Дастин поспешно отталкивает её руку. — Ты ледяной, — миссис Хендерсон наблюдает, как Дастин поднимается с пола, — Снова дурной сон? — Да, — он соглашается, игнорируя укол вины за то, что уже не в первый раз будит мать в столь поздний (или ранний?) час, — Не волнуйся, я в порядке. — Уверен? — миссис Хендерсон берёт Равика на руки, тот благодарно мурчит, — Ты упал с лестницы. Ничего не ушиб? — Нет, — отрезает Дастин, — Иди спать.       Он проходит на кухню под пристальным взглядом матери, ставит чайник кипятиться, засыпает в стакан растворимый кофе. Миссис Хендерсон, постояв и понаблюдав около минуты, с тяжёлым вздохом уходит обратно к себе. Только после этого Дастин перестаёт прятать неистово дрожащие руки и позволяет себе заплакать. Ужасно хочется, чтобы всё это наконец кончилось.

--------------------

      Третий день подряд Дастин сваливает с последних уроков. Он всего на пару мгновений заглядывает в столовую, ловит косой взгляд Майка, обеспокоенный взгляд Уилла, непонимающий и растерянный — Лукаса, виноватый — Джеффа и Дуга, нечитаемый — Гарета, смотревшего на него не дольше секунды, а после — опустившего глаза в тарелку. Это было невыносимо, и Хендерсон просто уходит. Третий чёртов раз. Мистер Шлиффен грозился вызвать в школу родителей, если он прогуляет ещё хоть один урок (и так ему простили уже два пропуска в силу хороших отметок в табеле и хорошей характеристики — достойной репутации, которая, увы, осталась в прошлом). Дастин даже не стал поправлять учителя, что вызвать придётся «родителЯ». От этого слова веет тоской и одиночеством, запахом кошек и домашней выпечки, звуком трескающихся блистеров из-под антидепрессантов и приглушённых рыданий из соседней комнаты посреди ночи. Оставшуюся часть тирады мистера Шлиффена, Дастин не слушал, потому что перед глазами стоял образ матери. Она заслужила лучшего. Когда перед ней встал выбор муж или ребёнок, она предпочла ребёнка — и теперь этот самый ребёнок не приносит ей ничего, кроме разочарования. Дурная компания, драки, ухудшающиеся оценки, запах сигарет, который никогда не выветривается из комнаты до конца. В её жизни было достаточно дерьма, а Дастин делает всё ещё хуже. Он отстойный сын. Шестнадцать лет назад ей стоило выбрать мужа.       Хендерсон идёт через футбольное поле. В это время года нависшее над неестественно зелёным газоном тяжёлое небо кажется особенно зловещим. «На зловещем поле умирают снова, упиваясь горем, дети слёз и скорби» — в мыслях всплывают слова из песни, над которой так старательно работал в последнее время Гарет — Эдди больше нет, и кто-то должен был взять на себя роль сонграйтера. Эмерсон доверил Дастину свои черновики, пока ещё не решившись сообщить остальной группе о том, что взялся за сочинительство, — и не сказать, что хоть на одно слово из написанного откликнулось сердце Хендерсона, но всё же он обошёлся вежливым «круто», возвращая Гарету его бесценные рукописи. Это было всего за пару часов до инцидента, из-за которого теперь они не могут смотреть друг другу в глаза.

--------------------

      «А-мо-раль-но» — слово вяжет на языке вперемешку с кислотой недавно проглоченных таблеток. Чужие сухие губы, прижимающиеся к его собственным, и не дают озвучить заветной истины. Дастин толкает Гарета в грудь, тот не сразу, но отстраняется. — Целоваться без любви — аморально, — из-за нахлынувшего головокружения Хендерсону приходится схватиться за предплечья Эмерсона, — Это делает меня плохим человеком.       Гарет облизывает губы, его щёки горят насыщенным пунцовым от всего выпитого и употреблённого за этот вечер, от смущения и стыда. Возможно, и из-за возбуждения. Дастин боится опустить глаза и наткнуться на подтверждение своего безрадостного предположения. Эмерсон не отводит от него своего немного туманного, но от этого не менее испытующего взгляда. Дастин силится прогнать волны сиреневого и бордового, уродливые и тревожные, назойливо лезущие в поле его зрения. Гарет наклоняется и целует его снова. Хендерсон, собрав всю силу, что у него ещё осталась, грубо отпихивает от себя напористого друга. — Плохим человеком? — задумчиво тянет Эмерсон; он наклоняет голову и всё его внимание концентрируется в углу комнаты, — Хороших нет — все повымирали, а быть может, их и не было никогда, — начинает бормотать Гарет, — Те, кто бьют себя в грудь, называя моралистами и честными людьми — жуткие лицемеры и лжецы. Всё в этом мире аморально, все в этом мире — аморальны. Кто-то это признаёт, кто-то — нет. Первые лучше: аморальность они принимают осознанно, выбирая дозировку самостоятельно, что же касается последних — они жрут её пачками, даже не подозревая о том, сколько передозов у них уже было, — Эмерсон возвращает свой взгляд к Дастину, — Эдди знал, кто он. Эдди с гордостью носил клеймо «урода» и не стеснялся себя, — Гарет приближается к его лицу, их носы едва ли не соприкасаются, — Мы уже об этом говорили, — он судорожно выдыхает, — Всё пустое, — он вновь прижимается к его губам, его руки забираются под футболку. От этого тошно. — Что ты делаешь? — Дастин отворачивается — контакт автоматически прерывается. — Кое-что аморальное, — Эмерсон спускается к его шее, оставляет на ней влажный поцелуй, — Как аморально просыпаться по утрам и ненавидеть себя, ненавидеть весь мир, как аморально соблюдать вежливость, уважать старших и больных только в силу их сраного статуса, как аморально осуждать и как аморально восхвалять, как аморально любить кого-то и как аморально чувствовать, жить, дышать… — Нет, стой, — Дастин отбивается от рук Гарета, пытающихся стянуть с него футболку. — Да, это аморально, — в заострившихся чертах его лица Хендерсон угадывает раздражение, — Но ещё аморальнее при всём своём безразличии к ситуации не пособничать желаниям небезразличного. Если тебе всё равно, не лучше ли будет, чтобы насладился тот, кто ещё может хоть что-то чувствовать? — всё никак не заживающие ладони под бинтами начинают гореть — он чувствует, но чувствует только плохое, — Так ли плохо дать ему ощутить себя живым, любимым, страстным и властвующим? — его голос обманчиво медовый и нежный, умоляющий и немного отчаянный.       Может, он прав. Плохо Дастину или безразлично — всё одно. Если кому-то другому станет легче, стоит допустить даже что-то непоправимое, верно…? — Делай, что хочешь, — Хендерсон откидывается на кровать и уставляется в потолок, не желая запоминать того, что произойдёт дальше.       Утро это было или глубокая ночь — Дастин сказать не может. Тихий стук продолжался уже какое-то время. Началось всё с очень частой и шумной дроби в дверь хрен знает сколько минут (или часов?) назад. В комнате унылым жёлтым светит лампа на прикроватной тумбе, отчётливы видны все неровности на изученном вдоль и поперёк потолке. Стук всё редеет и редеет, и наконец — сходит на нет. Наступившая тишина нервирует сильнее, нежели какой-то, но звук, способный отвлечь от нежеланных мыслей. Дастин садится в кровати и прислушивается — ничего, кроме размеренного дыхание спящего рядом Гарета. Хендерсон не находит в себе сил посмотреть на него. Осторожно столкнув с себя одеяло и поднявшись, Дастин оглядывает пол в поисках своей одежды. Подбирает её, слух улавливает приглушённый голос в коридоре. Бесшумно добравшись до двери, Хендерсон дёргает ручку — дверь не поддаётся. Приходится провернуть торчащий в замке ключ и попробовать снова — и вот его встречает светлый коридор. Джефф вскакивает с пола, прислонившийся к стене Дуг — выпрямляется. Секунду они просто пялятся друг на друга, не зная, что говорить. — Блять… — выдыхает Джефф, запрокинув голову, — Только не это… — он жмурится и бьёт себя кулаком по лбу. — Я в душ, полотенце есть? — Дастин игнорирует его красноречивую реакцию, обходит их и направляется в ванную, не дождавшись ответа. — Я принесу, — отзывается Дуг перед тем, как хлопает дверь.       Насколько бы горячей ни была вода — она не могла смыть этой мерзкой, не видимой глазом грязи. Сидя на нагревшемся от кипятка поддоне, Дастин всматривается в мутные дверцы душевой, по временам содрогаясь от становящейся невыносимой обжигающей боли. Бинты на руках промокли насквозь, и теперь ладони перманентно горят, а кожу неприятно стягивает.       Постепенно вода становится холоднее, теперь уже тело трясёт от низкой температуры, к которой сложно привыкнуть после горячего душа. По крайней мере теперь можно выпрямить ноющую спину и без страха подставить голову под поток воды. Может снова воспользоваться шампунем и гелем для душа? Может, двух раз было недостаточно, а на третий раз они справятся с грязью, проникшей под самую кожу?       За шумом воды слышен скрип двери, шорох тяжёлых шагов — вошёл Дуг. Он осторожно стучит в почти непроглядные дверцы. Очень знакомый стук. — Уже больше получаса прошло, — Дуг старается говорить громко, перекричать заглушающую его воду, — Ты в порядке? Дастин опускает рычаг переключателя, поток воды затихает, напоминая о себе только редкими каплями. — В полном, — отвечает Хендерсон. Дуг, помолчав, уходит. Разговоры никогда не были его сильной стороной. Зато поговорить любил Джефф, который караулил Дастина у самой двери в ванную. — Прости, — выпаливает он, едва поймав его взгляд, — Я не должен был оставлять вас наедине. Я подумал, за пять минут ничего не случится, а он заперся, и я… — Джефф взволнованно размахивает руками, он паникует и раскаивается одновременно, — Боже, это полный пиздец! — Всё нормально, — Дастин переключает внимание, на стоящего в конце коридора Дуга, — Не переживай, никому не скажу. Надеюсь, что у него не было ничего, вроде СПИДа. Хотя, если и было — хер с ним: какая разница — сдохнуть от инфекции или от какой-нибудь дряни с Изнанки. — Ты точно не в порядке, — Джефф судорожно выдыхает, — Я прибью его, — Джефф разворачивается в направлении комнаты, где, вероятно, всё ещё спит Эмерсон, — В больницу не ходи — знаю, твоя мама там работает, так что не будем её волновать. Я туда Гарета за шкирку притащу, и мы все дружно убедимся, что он никакой не разносчик заразы, — голос Джеффа ломается на последнем слове — кажется, он и сам не уверен в том, о чём говорит. Просто блеск. — Удачи, — Дастин следит за тем, как Джефф стремительно шагает к комнате, — Эй, а есть сигареты? — Хендерсон окликает его прежде, чем тот дотягивается до ручки нужной двери. — Сигареты? — Джефф в ступоре, — Погоди, а это не ты, случаем, неделю назад у меня пачку спёр? — Упс, — Хендерсон пожимает плечами, Джефф вздыхает, но кивает Дугу, который быстро отыскивает «Doral» в кармане своих джинс и передаёт их подошедшему Дастину. — Спасибо, — Хендерсон спускается по лестнице, — Я домой, — на последних ступеньках предупреждает он Дуга, прожигающего его спину взглядом.

--------------------

      От одной мысли о случившемся начинает мутить. Это было мерзко, неприлично, неправильно и грязно. Этого вообще не должно было быть.       Бесцельно слоняясь по городу, Хендерсон выходит к огороженному центру. Он обходит высокие заборы с колючей проволокой под взором суровых военных, которых заметно нервирует. Интересно, насколько велик разлом, так рьяно охраняемый властями? Успело ли из него уже что-то вылезти? Как Салливан справляется с ситуацией, будучи не столь осведомлённым, как тот же Оуэнс или Бреннер? Дастин подавляет приступ любопытства — отголосок прежнего себя. Совать нос не в свое дело было его старой вредной привычкой, от которой хорошо было бы избавиться. Сейчас докапываться до истины кажется слишком трудоёмким и бессмысленным. Какая разница, подыхать, зная больше или меньше других? Возможно, осознавая сверхъестественную сущность того, что тебя убивает, и масштабы того дерьма, в котором увяз мир, умирать будет немного страшнее — вот и всё отличие. — Привет, — за плечо его хватает холодная ладонь, Дастин вздрагивает, вспоминая фантома, который не единожды делал так же, — Что здесь делаешь? — это всего лишь Робин. — Аналогичный вопрос, — Хендерсон не смотрит ей в глаза — он так и не извинился. — Если бы прослушивал наш канал, то знал бы, — неопределённо отвечает Бакли, — Пойдём, есть разговор. — А если у меня нет желания разговаривать? — Дастин сопротивляется попытке Робин увести его. — Я не Стив — мне насрать есть у тебя желание или нет, — Бакли крепче сжимает его плечо и тянет на себя, — Идём, говорю.       Хендерсон поддаётся. В сопровождении недовольных взглядов военных, они уходят на соседнюю улицу. Робин заводит его в какой-то мелкий кафетерей, из-за своего невыгодного на данный момент расположения, пустующий и, наверняка, почти разорившийся. Робин заказывает кофе, Дастин садится за дальний столик у окна. Здесь уныло. И тихо. Гремит чашками и шуршит кофемашиной заспанный бариста. Робин отбивает нетерпеливую дробь ладонями по стойке. Хендерсон чувствует охвативший руки тремор. Усилием воли пытается от него избавиться. Не выходит. Сжимает кулаки — знакомая боль, дрожь чуть утихает, но не пропадает окончательно. Язык щиплет воспоминание вязкой сладости травки и маленьких таблеток. Загривок обжигает холод. Нет. Уж лучше канцелярский нож и ампутация рук, чем сраные галлюцинации.       С коротким звоном перед ним опускается крохотная чашка на крохотном блюдце. Робин садится напротив с тем же набором. — Как руки? — она кривит губы, понимая всю нелепость пробы завязать светскую беседу. — Нормально, — Дастин пожимает плечами, пальцами проводит по ободку нагретой чашки. — Всё никак не заживут? — Робин кладёт руки по обе стороны от своей порции кофе, — Насколько там всё серьёзно? — Несерьёзно, — Хендерсон берёт в руки чашку, пресекая свой порыв спрятать руки под рукавами плаща, — На мне всегда всё медленно заживает. — Твоё лицо, кажется, уже в порядке, — Бакли шмыгает носом, не то, чтобы ей есть дело до каких-то ран на чужом теле — она просто выигрывает для себя время, чтобы собраться с разбредающимися мыслями, — Ты вообще ни с кем не говоришь? — Прямо сейчас я говорю с тобой, — Дастин отпивает безвкусный кофе. — Ты понял, о чём я. Майк, Уилл, Лукас, Эл — все они жалуются, что ты их избегаешь. — Я никого не избегаю. — Ага, и Стива ты не посылал, — Робин упирается локтями в стол. — Не посылал, — Дастин хмурится — он такого действительно не припоминает. — Тогда, что означал твой уход тогда? — Бакли поджимает губы, -Твои слова? Твой взгляд? — Что нам с ним не пути, — Хендерсон понижает голос, — Это давно стало ясно. Вопрос был в том, когда мы это признаем. — Это не так, — Робин качает головой. — Тебе-то откуда знать? — Дастин сжимает чашку. — Да вы ведь были, как попугайчики-неразлучники! Идеальный дуэт, крепкий броманс, лучшие друзья! Нельзя вот так просто взять, и после всего, что между вами было, сказать, что вам «не по пути»! — Можно, если я этому человеку больше не интересен. — Что за глупости?! — Робин бьёт кулаком по столу, — Ещё как интересен! Стив за эти две недели ни разу нормально не поспал! Он волнуется за тебя, с ума сходит от того, что ничего не смог сделать, места себе не находит! — Быть для кого-то важным и вызывать чувство вины — немного разные вещи, — Дастин опускает голову, картина с разваливающимся Стивом, которую ему описала Бакли, его не воодушевляет. — Да Господи-Боже! Что ж вы за два идиота?! — Робин размахивает руками, — Оба страдаете, а переступить через себя и банально поговорить — не можете! — Поговорили уже, — Хендерсон отворачивается к окну. — Да разве то был разговор? — Да. — Нет! — вскрик Робин эхом отражается от стен, — Послушай, Дастин. Я понимаю, что тебе тяжело, мне тоже безумно жаль, что с Эдди так получилось, но это не повод ставить на своей жизни крест, не повод отталкивать близких людей и страдать в одиночестве, в которое ты сам же себя вогнал, — отчего-то эти слова звучат оскорбительно: Робин знала Эдди всего пару дней, её жалость и сочувствие кажутся неискренними, фальшивыми и бессовестно лживыми. — Да, точно. Я должен быть, как Нэнси — забить хер на то, что мой лучший друг умер и пойти крутить романы с каким-нибудь парнем. — Ты слушаешь, но не слышишь! Я не прошу тебя быть Нэнси, или кем-то другим. Я прошу тебя быть собой, собрать всю искренность, что у тебя осталась, и пойти наладить отношения с человеком, которому ты действительно дорог, которого ты мучаешь своим молчанием и упорным движением прямиком на дно. — Как бы я на это дно и его не утянул, — Дастин прикусывает язык, чтобы не выплеснуть на Робин просящееся наружу желчное: «Не говори мне об искренности». — Поверь, не утянешь, — Бакли активно мотает головой, — А если и утянешь, Стив будет счастливее там, с тобой, нежели здесь, вынужденный наблюдать за тем, как ты погрязаешь всё глубже и глубже. Он не вынесет смотреть на то, что ты с собой делаешь, уже не выносит, — Робин вперивает взгляд в оставшийся на дне кофе, спустя минуту, она поднимает его обратно на собеседника: — Дастин, ну же. Это ведь Стив. Стив, с которым ты всегда можешь поговорить, который выслушает и поддержит, — нервно сглотнув, Бакли продолжает: — Тогда он накричал на тебя не потому что злился, и уж тем более у него и в мыслях не было тебя обидеть. Ты сбежал от него невесть куда, побитый, расстроенный, ничего не сказав. Дома тебя не оказалось — он так-то через окно в твой дом залез и каждый угол обыскал раза по три, даже в подвал спускался; на рацию ты не отвечал, и он уже успел себя так накрутить, что ты у него чуть ли не самоубийцей заделался. Я налила ему немного, чтобы успокоить нервы, но сделала только хуже. Как итог: бухой вусмерть Стив Харрингтон и один пропавший подросток. Конечно, на следующий день после драки, твоего ухода, неудачных поисков и сказочной попойки он был не в себе. Но он уже раскаялся в этом. Он буквально ненавидит себя за это. Он мне все мозги проел со своим: «Как я мог на него замахнуться?» — он даже просил меня его ударить, а когда я отказалась — пошёл и сбил себе все костяшки об стену — до сих пор не зажили. Так что у вас теперь парные «перчатки», — Робин невесело усмехается, кивнув взгляд на забинтованные руки Дастина.       Хендерсон молчит. Сказать ему нечего. В чём-то Бакли права, если не во всём. Стив — это Стив. Близкий и родной, да? Он остался прежним, изменился только сам Дастин. «Никогда не меняйся, Дастин Хендерсон» — звучит набатом в голове. Что он делает? Нарушает обещание, данное одному его лучшему другу, другого — отталкивает. Это больно, но правильно ли это? — Хэй, ты… В порядке? — Робин опасливо следит за нездорово трясущимися руками Дастина. — В полном, — Хендерсон прячет руки под стол.       Наступает неловкая тишина. Бариста за стойкой похрапывает, умудряясь спать сидя на стуле, прислонившись к стенке. Мерзкий запах приторных сиропов забивается в нос, и Дастин не может не поморщиться. — Стив твою бейсболку из рук не выпускает, — Робин прокручивает блюдце, — Даже спит с ней. В те редкие моменты, когда ему удаётся уснуть. — Давишь на жалость? — Дастин сжимает кулаки, ладони ноют, уставшие от не прекращающей их мучить боли. — Делюсь фактами, — парирует Бакли, — Видел бы ты лицо Нэнси и остальных, когда он пришёл в ней на общее собрание. Знаешь, Стив люто ненавидел униформу «Scoops Ahoy», потому что дурацкая шапочка «скрывала его главное достоинство». А тут он добровольно жертвует своим имиджем, только чтобы не оставлять несчастную бейсболку дома. О чём-то это да говорит. — О том, что он либо дурак, либо потерял свой хвалёный вкус, — Дастин откидывается на спинку кресла. — А, по-моему, о том, что он скучает и очень хочет, чтобы ты вернулся. — Я никуда не уходил. — Нет, ушёл. — Но был в шаговой доступности, — Хендерсон кусает губы, — Он мог прийти. — Стал бы ты с ним говорить? — Бакли смотрит вызывающе, Дастин воздерживается от ответа, — Вот именно. Он слишком хорошо тебя знает. Он сказал, что тот твой взгляд мог значить только одно: «Я больше не хочу видеть тебя в своей жизни». — Не могу, — Дастин видит, как Робин растерянно хмурится, — Не «не хочу», а «не могу». — Почему? — Бакли сплетает пальцы в замок, выдерживает подзатянувшееся молчание. — Я не знаю, — знает, но слов не хватает, чтобы объяснить, чтобы выразить всë то, что свернулось под сердцем клубком колких стеблей. — Может, потому причин и нет вовсе? — Робин пожимает плечами. — Они есть. — Так почему же их ему не назвать? — Они ему не понравятся, — Дастин нервозно потирает шею. — Или он их не примет? — Бакли щурится, поймав в фокус беспокойный жест Хендерсона, — Или их не принимаешь ты? — Я не могу делать ему больно, — Дастин чувствует, как к нему возвращается его былая излишняя эмоциональность, он больше не контролирует свою мимику. — Уже делаешь, — Робин сверлит его нечитаемым взглядом, но Хендерсону в нём мерещится осуждение. Ещё одна пауза в их сумбурном диалоге. — Прости, что тогда столь нелестно о тебе отозвался, — Дастин нервно усмехается. Возможно, это и не к месту, но наконец-то он озвучил то, что долгое время его мучило. Всё же не умеет он ссориться с людьми. — Да что там… — Робин взмахивает рукой в непринужденном жесте, но заметно напрягается. Оглянувшись на спящего бариста, она наклоняется ближе к столу и понижает голос до шёпота: — Откуда ты узнал? Стив клялся и божился, что не говорил тебе. — Он и не говорил, — Дастин подтверждает заверения Стива, — Прозвучит жутко, но я следил за тобой. Хотел разоблачить ваши секретные отношения, в которых был уверен какое-то время, а получилось наоборот. — И что же меня выдало? — Робин смущённо отводит взгляд. — Частично Стив, частично твоя привычка залипать на симпатичных посетительниц «Family Video». — Частично Стив? — Робин непонимающе хмурит брови. — Ну… — Дастин поджимает губы, — Между вами точно просто дружеские отношения, хотя я уверен, он пытался признаться тебе в своей симпатии — поверь, я могу определить, когда ему кто-то нравится и когда он собирается сделать шаг, и никакая паника с русскими мне не помешает это точно определить; но раз вы не вместе, значит, ты ему отказала. После Ненси и череды неудач в знакомствах с другими девушками отказ мог сильно его подкосить, однако не припоминаю его унылым после событий Старкорта, следовательно — отказ не задел ни его гордости, ни его чувств. Что же ты такого сказала, что умудрилась и не обидеть его и не оставить никакой напряжённости и неловкости между вами? Мне кажется, ответ очевиден. А Вики Кармайкл, которую в последнее время ты начинала буквально есть глазами каждый раз, как только видела её — подтвердила мои предположения. А ещë все эти ухмылки Стива… Ты думаешь, я не узнал бы их смысла? — они сидели в молчании какое-то время, пока Робин обрабатывала полученную информацию. — Я уже говорила, что ты гениальный ребëнок? — выносит она свой вердикт. — Я не ребëнок. — Да что ты? — Робин улыбается возмущению Дастина, — Со Стивом поступаешь очень по-взрослому, — она скрещивает руки на груди, неотрывно смотрит на него пару долгих секунд. — Я поговорю с ним, — вздыхает Хендерсон, сдавшись под немым напором Бакли. — Правда? — на лице Робин расцветает улыбка, когда в ответ она получает неуверенный кивок, — Отлично! Я как раз знаю, где он, — Робин вскакивает и нетерпеливо тянет Дастина за локоть, — Идëм. — Что? — Хендерсон поддаëтся, но путается в ногах, — Сейчас? — Сейчас! — восклицает Бакли и на Дастина вновь накатывает скользкое ощущение дежавю. В последнее время это происходит слишком часто. — Подожди, — на улице Хендерсон высвобождается из хватки Робин, — Дай мне немного времени, — он вскидывает руки в защитном жесте. — Конечно, — Бакли задирает рукав свитера, чтобы посмотреть на циферблат наручных часов, — Но мне надо быть на месте уже через пятнадцать минут, так что давай ты лучше по дороге соберёшься с мыслями, — она протягивает руку — Дастин отступает на шаг. — Нет, — Хендерсон опускает взгляд в землю, начинает пятиться, — Прости, я… Не могу сейчас… — Дастин…? — этот голос заставляет сердце остановиться.       Хендерсон вздрагивает и поднимает голову. Его глаза встречаются с глубокими глазами Харрингтона, так непривычно спрятанные в тени от козырька совсем нейдущей ему бейсболки. Робин кивает самой себе и тихонько отходит подальше, оставляя их в относительной приватной обстановке. — Привет, — Дастин закусывает губы, судорожно отыскивая в мыслях хоть что-нибудь уместное для сложившейся ситуации. — Привет, — выходит необычайно тихо и нетипично для Стива, это распутывает клубок сомнений с страхов Хендерсона, оставляя только жгучую вину и раскаяние — это он довёл Харрингтона до такого. — Прости, я всё ещё не придумал, что сказать, — Дастин прерывает затянувшееся молчание. — Всё в порядке, — Стив натянуто улыбается, от него веет внушительной нервозностью, — Мы можем отложить разговор на потом, если ты… Хочешь, — Харрингтон делает неопределённый взмах рукой, таким неуверенным Дастин его ещё никогда не видел. — Хочу, — Хендерсон кивает, — Тогда… До скорого? — Тебе лучше поехать с нами. Так будет безопаснее, — говорит Стив, оглянувшись на Робин. — Ладно? — Дастин соглашается, хотя напряжение между ними почти невозможное. Отстойный и бессмысленный диалог. Отстойный и бессмысленный день.

--------------------

      И вот они в одной из пыльных комнатушек заброшенной радиостанции, в которой они спрятались после бурного обсуждения о разломе в центре Хоукинса. Дастин действительно много пропустил и во время пылкой дискуссии с жадностью вслушивался в каждое слово, звучавшее от членов их странной и разросшейся группы. Пару тройку раз он ловил на себе чужие пристальные или недоверчивые взгляды, но это было последним, что его беспокоило — куда тревожнее была всплывшая о властях, военных, Векне и опытах Хоукинской лаборатории информация.       Сейчас же, пребывая в полной тишине, за исключением равномерного дыхания Харрингтона, сидящего с ним рядом на пыльном полу, Хендерсон пытается сложить все кусочки пазла вместе и увидеть картину целиком. Что-то не даёт ему покоя, что-то во всей этой истории не сходится. — Что именно? — охрипшим после долгого молчания голосом спрашивает Стив; Дастин отвечает нахмурившимися бровями, — Ты начинаешь бормотать вслух, когда о чём-то усердно думаешь, ты знал? — Харрингтон грустно усмехается, — Одна из многих твоих забавных привычек, — добавляет он на грани слышимости. — Прости, — Дастин сминает края рукавов, — Наверное, это мешает. — Совсем нет, — Стив подтягивает к себе одно ногу, — Мне это нравится. — У тебя странные вкусы. — Возможно, — Харрингтон пожимает плечами. — Я не могу понять, — Хендерсон прокручивает один из своих перстней, вернувшись к первоначальной теме разговора, — Не могу понять, что не так. Просто, есть что-то неправильное в том, как… Аргх! — Дастин откидывает голову назад и несильно ударяется ей о стену, — Я не знаю! — Сейчас не знаешь, — Харрингтон в отличие от Хендерсона, сохраняет спокойствие, — Но конце концов ты, как всегда, сообразишь, что к чему, и спасёшь наши задницы очередной своей сумасшедшей, но верной теорией, — Стив подмигивает, и в этом своеобразном жесте весь Стив Харрингтон. Тот самый родной и тёплый Стив. — Сильна твоя вера, — Хендерсон отводит взгляд в сторону. Он думал, что больно было видеть Стива разбитым, но видеть его надеявшимся и не знать, сможешь ли оправдать эти надежды — оказалось ещё хуже. — Тебе бы тоже не помешало поверить в себя, — Харрингтон осторожно сталкивает их плечами — наверное, один из его самых часто используемых подбадривающих жестов, — Где тот самоуверенный и дерзкий мальчишка, что заставил меня гонятся за Демодогом по всему Хоукинсу?       Дастин продолжает упорно не смотреть на Стива. — Руки всё ещё не зажили? — Стив обхватывает его запястье, взглядом обводит посеревшие бинты, — Всё хорошо? Могу я их сня… — Нет, — Дастин отдергивает руку, Харрингтон вопросительно и немного беспокойно уставляется на него, — Я не взял бинты, перевязать по новой будет нечем, — сочиняет он находу. — Не верю, что в твоëм чудо-ранце не найдëтся таких базовых вещей, — Стив пододвигает к себе рюкзак, Хендерсон предпринимает попытку отбить его, — Чего ты боишься? — всë же Харрингтону в ловкости и силе не занимать, и он выигрывает эту незначительную битву за «чудо-ранец». Визжит замок, Стив ныряет рукой в рюкзак и шарит там какое-то время. Посерьëзнев вытаскивает на свет пустую пачку сигарет. Слава Богу — не бинты, — Ты… Куришь? — в воздухе сгущается неловкая тишина. Вскоре она прерывается: — Может быть, — Дастин наклоняет голову, привычно прячась за козырьком бейсболки. — И давно? — на это Хендерсон лишь неопределённо пожимает плечами. Стив вздыхает. Пошуршав одеждой, вынимает из кармана почти полную пачку Marlboro. Открыв, протягивает Дастину. Хендерсон, помедлив, вынимает одну сигарету и зажимает еë меж зубов. Из крайнего отсека рюкзак оперативно вытаскивает зажигалку. Закуривает, Стив — вместе с ним. — Делать это в помещение — не очень хорошая затея, да? — Кому не насрать? — ухмыляется Стив. — Я… Не хотел делать тебе больно, — Дастин чувствует, как предательски горят его щëки: слишком внезапный и неловкий переход. — Я знаю, — Стив, коротко потрепав его по голове, кладëт ладонь ему на плечо. Очень знакомый жест. Пускай, первопроходцем был Харрингтон, рука Мансона оставила более отчётливый след, который и сейчас Стив перебить или стереть не может. — Наверное, ты был прав, — Дастин выдыхает горький дым, — Я просто хочу остаться непонятым. Я боюсь того, что мне станет лучше, понимаешь? — они пересекаются взглядами, в глазах Стива — смятение, — Эдди умер. Разве есть у меня право жить дальше? — Даст… — Харрингтон нерешительно приобнимает его, — Что за вопросы? Конечно есть. — Нет, — Дастин мотает головой, — Для него всë кончилось, и это… Ужасно неправильно. Несправедливо. Если я начну всё сначала или откачусь к тому, что было до встречи с ним — это будет значить, что я обесцениваю его смерть, его жертву, что я считаю его не настолько важным для меня человеком, чтобы без него невозможно было бы жить дальше. А это не так, он очень, очень-очень важен мне! Я не могу забыть его, но ужасно этого боюсь. Что если в памяти изгладятся его черты, что если, он станет размытым образом прошлого, без лица, без слов, без имени, без воспоминаний? Что если однажды я проснусь, а первая мысль будет никак не связана с ним? Смирившись с его смертью, я буду плохим другом. Я не могу так с ним поступить, понимаешь? Не могу. — Ты хороший друг, — Харрингтон качает головой, — Я уверен, Эдди хотел бы, чтобы ты был в порядке, чтобы ты забыл весь тот кошмар, который… — Стив, -Дастин сжимает сигарету сильнее, чем следует, табак глухо шуршит под пальцами, — Лучше молчи. — Я не собираюсь молча смотреть, как ты себя мучаешь, — Стив тяжёло выдыхает, серый дым устремляется к потолку, — Я хочу помочь. — Мне не нужна помощь, — отрезает Дастин. — Нужна! — возражает Харрингтон, — Прекрати отпираться! Прекрати отдаляться от своих друзей, прекрати отравлять себе жизнь глупыми домыслами, прекрати издеваться над собой! Эдди никак это не поможет! Думаешь, если бы ты вогнал себя в могилу — он был бы счастлив? Разве, это то, чего он хотел? Разве он умер не ради того, чтобы спасти всех нас, чтобы спасти тебя? Ты будешь плохим другом, если выкинешь в мусорку все его старания, так что возьми себя в руки, пожалуйста!       Дастин тушит сигарету о пол, задумчиво всматривается в тёмный угол комнаты. — Он хотел, чтобы я не менялся, — Хендерсон сгибает пальцы, проводит ими по ткани бинтов, теряясь в её шероховатости. — Ты в силах это сделать. Просто забудем обо всём: начиная с драки на кладбище, заканчивая сегодняшним днём, и постараемся вести себя так же, как до этого. — У меня не получится, — кожа начинает зудеть от напомнившей о себе грязи, смешавшейся с кровью. — Получится, — Стив вновь кладёт руку ему на плечо, — Слезть с наркотиков сложно, но не невозможно. — Я не употребляю, — Дастин резко поворачивает к Харрингтону, ловит его неверящий взгляд: — Больше нет. — И почему же? — на этот раз глаза отводит уже Стив — ему тяжело выказывать своему лучшему другу недоверие, но нет ничего глупее, чем верить в байку о завязке наркомана. — Потому что я перестал понимать: кошмары с Эдди — порождения моего рассыпающегося от наркоты рассудка, или — проклятие Векны.       Несколько долгих секунд длится их зрительный контакт. Стив выпрямляется. Задирает голову и с минуту, не произнося ни слова, глядит в потолок. — И что же? — Харрингтон нервно сглатывает, — Кошмары прошли? — Не знаю, я всего пару дней без дури! — Дастин царапает пол ногтями, вспоминая сегодняшнее утро, — Чего ты ждёшь? Что всё сразу так возьмёт и пройдёт? Наркотики, к твоему сведению, очень сильно влияют на личность человека, на его восприятие мира, на мысли — на всё! — Хендерсон нервозно стучит пальцами по полу, пытаясь воспроизвести мотив «Master of Puppets», впрочем — безуспешно. — И как сильно это повлияло… на тебя? — Стив напрягается, вслушиваясь в неразборчивую дробь, отбиваемую Дастином. — Кажется, я что-то потерял, — пальцы Хендерсона замирают — сбивчивый звук обрывается, — Потерял что-то действительно важное. Я предал свои правила и принципы, начал делать то, что всегда считал редкостной глупостью и постыдной слабостью, и меня стали посещать навязчивые идеи… — «о том, чтобы покончить со всем» — остаётся невысказанным, прилипшим к языку. — Что ты начал делать? — голос Стива надламывается от волнения. Изрезанные ладони под парой слоёв бинтов горят, страх правды клокочет в груди. — Не начал, — поправляет себя прошлого Дастин, надеясь увести разговор от темы самоповреждения, — Кое-что сделал. Кое-что непоправимое. Больше это никогда не повторится, но следов того раза я уже не отмою. — О чём ты говоришь? — Харрингтон неосознанно говорит тише, боясь продолжения, последующего за таким невесёлым вступлением, — Дастин, скажи, что ты сделал, не молчи! — Совершил один очень аморальный поступок, — слово вяжет на языке и отдаёт горько-сладким привкусом травки, — Я переспал с Гаретом Эмерсоном, — когда этот факт облачился в услышанное кем-то признание, он вдруг перестаёт быть таким пугающим и болезненным, словно приобретает какой-то безобидный и даже смешной оттенок. — Ты… — Стив не в силах поверить своим ушам, — Что…? — Мы обкурились, и он меня трахнул! — Дастина раздражает реакция Харрингтона, хотя другой он и не ждал, — Что тебе непонятно? — Охренеть, — Стив выдыхает и зарывается пятернёй в волосы, сбив с головы бейсболку, — Я убью его. — Чт… Господи, нет! — Хендерсон взволнованно хватает Харрингтона за предплечье, — И не думай об этом! — Как не думать?! — Стив вскрикивает, но опомнившись, понижает голос почти до шёпота, — Он тебя изнасиловал! — Никто меня не насиловал, я дал ему своё согласие! — Обкуренный вусмерть? — Харрингтон взмахивает руками, кажется, он слишком завёлся, — Любое слово, сказанное в таком состоянии — недействительно, он не имел права пользоваться твоей нетрезвостью! — в нём вспыхивает непомерная злость, его лицо приобретает такое же выражение, как за мгновение до драки с Билли Харгроувом — оно не сулит нисего хорошего, — Скажи, ты жалеешь о том, что случилось?       Дастин отводит взгляд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, при воспоминании о той ночи — гиблая затея была переводить внимание Стива с новообретённой привычкой издеваться над своими руками на ошибку, совершённую несколько дней назад. Кажется, наркотики негативно повлияли на его способность соображать. Он завёл разговор не туда, и даже не может понять — почему и как? Зачем он вообще говорил то, что говорил? Откровенничать сейчас можно только с мертвецами. С мертвецом. С ним не нужно беспокоиться о том, как он отреагирует и какие последствия повлекут за собой позорные признания. — Точно убью этого гада, — Харрингтон сжимает кулаки, Дастин смотрит на бинты, скрывающие его костяшки, которые наверняка бы побелели, не будь они сбиты в кровь и спрятаны за белой тканевой материей. — Стив, — Хендерсон дёргает его всё за то же предплечье, — Забудь, что я сказал, и не смей подходить к Гарету даже на пушечный выстрел. Не делай глупостей, особенно — по такой дебильной причине. — Она не дебильная! — возмущается Харрингтон, — А вдруг у этого нарика был СПИД? — Не было — Дастин отрицательно качает головой, — Джефф показывал заключение… — Кто такой Джефф? — Друг Гарета, — неуверенно отвечает Хендерсон. — А! Их там ещё и целая шайка? — Стив наклоняется вперёд, зажатая до этого между стеной и его шеей бейсболка валится на пол. — Боже, — Дастин закатывает глаза, — Ты — невозможен! Отстань ты от них, и не думай ни о чём. Всё! Тема закрыта! — Ничего она не закры… — Если продолжишь — я уйду, — Хендерсон надеется, что смысл, вложенный в это лаконичное «уйду», Стиву ясен. — Поверить не могу, что после произошедшего, ты его выгораживаешь, — ворчит себе под Харрингтон. — Потому что мы в равной степени виноваты в том, что случилось, — Дастин поджимает губы. — В каком… — Я не хочу об этом говорить, — в который раз за день перебивает его Хендерсон, — Пожалуйста, давай о другом. Стив тяжело выдыхает. Поднимает с пола бейсболку и разглядывает, словно видит её впервые. Повертев её в руках, внезапно он грустно улыбается. — Спасибо, что рассказал мне, что… Доверился, — неожиданно говорит он, — Это много для меня значит, — Дастин возвращает свой взгляд в тёмый угол, — Ты вернёшься? — и в этом «вернёшься?» заложено куда больше, чем простой вопрос о возвращении его в команду по спасению Хоукинса. Вернуться к тёплым отношениям с партией, к их со Стивом крепкой и доверительной дружбе, к своей весёлой, любопытной, сообразительной, эмпатичной, порой дерзкой и невыносимой личности — вернутся ко всему этому, и больше никогда не меняться, никогда не ломаться и не поддаваться подобной слабости. — Я не знаю, — едва слышно выдыхает Дастин, — Возможно ли это? — Конечно возможно, — Харрингтон заключает его в объятья, — Тебя всегда ждут.       Хендерсон утыкается ему в плечо. Хотелось бы, чтобы было тепло и уютно, совсем как в первый раз — как в ту самую ночь после закрытия врат в Хоукинской лаборатории, когда они сидели на кровати Стива, тот — весь побитый, пахнущий перекисью и спиртом, но всё равно обнимающий перенервничавшего мальчишку, слишком напуганного, чтобы идти в пустой дом и дрожа, мучаясь бессонницей, дожидаться утра и возвращения матери с ночной смены. Тогда всё и началось. И эта дружба, и это ни с чем несравнимое чувство безопасности, которого, увы, сейчас нет. — Тогда я вернусь, — говорит Дастин, его слова неразборчивы, они тонут в плече Харрингтона, но тот всё понимает и только сильнее сжимает в объятьях друга.       Пускай это горько-сладкая ложь, пускай в голове никогда не утихнет зацикленный мотив «Master of Puppets» и никогда не забудется скорбь, — нет ничего плохого в том, чтобы согласиться на заранее обречённую авантюру, ведь куда аморальнее будет мучить других своим несогласием.