Out of control

Не смотри на мои раны, мои шрамы и ожоги.

Не смотри.

Не смотри на нас, как-будто бы на монстров.

Дорогая, ты пойми — мы просто прикоснувшиеся к Солнцу...

— Всем спасибо, вы сегодня были потрясающими! Зал бара разрывается от восторженных криков и аплодисментов, кто-то просит исполнить на бис, кто-то из задних рядом оглушительно свистит, разрывая барабанные перепонки ультразвуком. Прямо под ноги гитаристу падает чёрный кружевной женский бюстгальтер, и парень, скалясь во все тридцать два, поднимает его, размахивая, словно ковбой верёвкой, под пищание девчонок у сцены. Серые глаза искрились самодовольством и неприкрытой гордостью, они резво мельтешили от лица к лицу, считывая эмоции людей снизу, сканировали общее настроение и степень опьянения. Разноцветные блики света скользили по бело-чёрным волосам, отражались в многочисленных металлических цепях, развешанных по всей одежде, переливались причудливыми пятнами на глянцевой поверхности гитары и растекались по струнам. Обернувшись с улыбкой к своим товарищам, парень заметил на их лицах такое же удовлетворённое выражение, что говорило только об одном. Они справились. Их маленькая рок-группа сегодня впервые выступала самостоятельно, не на разогреве у более известных исполнителей, не одними из только набирающих популярность ноунеймов на фестивале, а как полностью осознанная группа со своей небольшой, но преданной фанбазой. Они кровью, потом и нескончаемым трудом шли к этому, выгрызали зубами себе право на существование, чтобы заслужить признание, чтобы доказать всем, что даже без таланта и широких спин поддержки позади можно добиться успеха. От нехватки воздуха кружилась голова, волнение, что крепко вцепилось в глотку и не отпускало до самого конца, наконец ослабило хватку, позволив на полвдоха расслабиться. Из-за дымовой машины в помещении осел туман, от влажности волосы липли к коже, в воздухе пахло хмелем и спиртом. Хоть бар был и небольшим, но достаточно уютным, в лучших традициях олд скулл стиля, самое то для начинающих музыкантов, что пока не могут похвастаться широкой известностью. Адреналин всё ещё бился в крови, заставляя сердце бешено заходиться в тахикардии, готовое по ощущениям разбиться насмерть о клетку рёбер. Одним взглядом спросив у товарищей, готовы ли они исполнить ещё пару песен, и получив уверенный кивок подтверждения, парень засиял, словно бриллиант в двадцать пять карат. Он поправил на плече лямку гитары, прокашлялся и, стоило только приоткрыть рот, приблизившись к микрофону, толпа снова воодушевлённо зашумела. — Ну, раз вы так просите, — ухмыльнулся он, и сердце защемило от радости, когда зрители, осознав, что будет дальше, стали громче поддерживать группу, — ещё парочка ваших любимых.

***

Оборудование за спиной в рюкзаке мёртвым грузом тянуло к земле, усталость после вымотавшего в ноль концерта не добавляла очков выносливости как ни старайся. Парень двигался на одном только энтузиазме, всё ещё находясь в прострации после концерта, где он выложился на полную. Эта усталость была приятной, словно экстаз, словно цель, к которой так долго шёл и наконец достиг. Ноги до сих пор подрагивали от напряжения, пальцы с трудом выпрямлялись, привыкнув к согнутому положению на грифе гитары, но хотя бы пульс больше не бил по ушам постепенно приходя в норму. Выгрузив последний рюкзак в машину, парень победно выдохнул. Этот потрясающий вечер подходил к концу, что было даже немного жаль, но музыкант подбадривал себя, что это их не последний триумф, впереди ещё множество взлётов, которые обязательно приведут его и группу к мечте. Они грезили попасть на большую сцену, собирать стадионы, чтобы их музыку наизусть пели люди всех возрастов, чтобы те чувства, эмоции и смыслы, что они вложили в своё творчество, дошли до чужих сердец, сплетя их красными нитями. Из бара выплыла высокая девушка с тёмно-фиолетовыми волосами, на ходу поджигая сигарету и протягивая пачку другу. Парень без лишних вопросов взял одну, прикуривая от чужой зажигалки, позволил едкому сизому дыму устремиться в свинцовое небо, усыпленное мелкой мозаикой осколков звёзд. Всматриваясь в небесный купол, он на границе сознания слышал шёпот далёких искр, освещающих ночь своим серебряным светом, растворялся в их пыли, заполнял лёгкие тяжёлой горечью, сжигающую тело, но освобождающую душу. Впервые за долгое время в голове не было ни одной тревожной мысли. — Чем займёшься? — спросила девушка, прижимаясь бедром к багажнику. — Время ещё детское. Глянув на часы, парень убедился в обратном. Стрелка часов догоняла другую в районе половине двенадцатого ночи. Хотя, в целом, для субботы это было ещё действительно рано, как раз время, когда начиналось самое веселье. Но кое то веки не хотелось становиться его частью, эмоций, испытанных за день, с лихвой хватило бы на целый месяц. — Прогуляюсь, наверное, — выпустил в небо он столб дыма, — после такой встряски спать совсем не тянет. А ты? — Домой, меня подруга уже ждёт. Наши тоже собираются по домам, сейчас догрузят свет и в путь. — Сэм привет, — попросил передать парень, девушка кивнула — не против, если гитару тебе оставлю пока? Завтра заберу, а то мешать будет. — Постарайся не влипнуть в неприятности, — скептически нахмурилась она, принимая из рук чехол с инструментом и закидывая себе на плечо, — хотя бы сегодня. Зная тебя, они следуют за тобой по пятам, но ты уж попробуй быть чуть быстрее. — Всё будет нормально, — убеждал её парень, постепенно удаляясь задним ходом, сверкая белоснежной улыбкой, — если будет совсем плохо, то я знаю, кого набрать. Девушка закатила глаза, выбрасывая бычок в урну, и намеревалась уйти в противоположную сторону, где её уже ждала невысокая блондинка, с ласковой улыбкой наблюдающая со стороны за разговором двух друзей, но резко вспомнила об одной важной детали. — Бутхилл! — крикнула она вслед парню, резко развернувшемуся на каблуках услышав своё имя и вопросительно смотрящему на девушку. — С фанатками не спать! Испортишь нашу репутацию, и я лично тебя в небытие отправлю! Бутхилл рассмеялся, едва не споткнувшись о бордюр, и замахал на прощание рукой, скрываясь за поворотом, напоследок бросив: — А с фанатами? Ай-яй-яй, шучу же! Ахерон, моя гитара не игрушка и стоит не пять центов, не размахивай ей так беспечно, даже если в целях угрозы, я всё понял! Девушке оставалось только обречённо вздыхать, осознавая, что с вероятностью в девяносто девять процентов их солист попадёт в какую-нибудь передрягу, из которой потом придётся его вытаскивать за уши. Сэм ободряюще погладила девушку по плечу, тихо поддерживая, напоминая, что парень уже не ребёнок и сможет справиться, даже если ведёт себя порой как безмозглый дурак. Ахерон оставалось только надеяться, что их горе-музыкант не опозорится по уши, поставив на кон всю их ещё полноценно не начавшуюся карьеру. Скрывшись из вида девушек, Бутхилл почувствовал вкус свободы. Ночной воздух забирался под полы расстёгнутой кожаной куртки, щекотал запястья в рукавах, ледяными поцелуями скользил по острым скулам и бледной шее, на которой позвякивала толстая цепочка, чей металл приятно холодил нежную кожу. Под подошвой тяжёлых ботинок продавливался асфальт, гремели замки цепей на чёрных брюках с красными вставками, наконец распущенные волосы контрастировали въедливой белизной с полумраком улиц. Бутхилл насвистывал одну из песен их группы, плавно приближаясь к главной клубной улице города, где собиралась вся молодёжь, готовая веселиться до самого закрытия заведений. Яркий свет неоновых вывесок ударил по глазам, он был столь ослепителен, что озарял своим свечением улицу, словно днём, заставлял сиять всё вокруг в кислотных тонах и оттенках. Из каждой двери бахала музыка, тут и там сновали пьяные парни и девушки, громко смеясь и раскрепощённо приставая друг к другу, где-то в отдалении какой-то бедолага прочищал желудок, демонстрируя миру свой богатый внутренний мир, недалеко от него выясняли отношения парочка других, вот-вот готовых к драке. Лавируя между шумными компаниями и не совсем осознающими происходящее, Бутхилл уверенным и быстрым шагом напрявлялся на другой конец длинной улицы, подальше от основного веселья, что всегда разворачивалось в диаметре пары кварталов от самого крупного клуба города «Герта». Он знал, что, придя в неё, обязательно встретит знакомых, что добавят в его и не без того яркий вечер остринки, как минимум, один угрюмый бармен с лаконичным «Блэйд» на поблёскивающем бейджике будет всегда рад поболтать со старым другом. Но почему-то именно сегодня не хотелось разочаровывать Ахерон и ребят, проведя остаток ночи в относительном спокойствии, почему-то не хотелось испортить всем, и себе в том числе, настроение импульсивными выходками. Возможно, дело было в неожиданно возникшей ответственности. Главное, чтобы она так же неожиданно не испарилась. Преодолев полосу препятствий из человеческих тел, Бутхилл наконец вышел на чуть более свободную улицу, где до сих пор хоть и не было пусто, но уровень шума и запаха спирта в воздухе был значительно ниже. Всё меньше по пути попадались ярко разодетые подростки и всё больше знакомые металлисты и байкеры, при виде которых парень сразу чувствовал душевное родство. Кажется, его даже кто-то узнал, он услышал название их группы откуда-то сбоку, но решил сделать вид, что не при делах, мол, неизвестный обознался. Как бы ни тешилось эго, жаждущее получить порцию внимания, рационализм убедительно доказывал, что это совсем не лучшая идея, которая может закончиться максимально непредсказуемо, и его аргументация была весьма небезосновательна. Бутхилл хоть и не был хилым слащавым мальчишкой, но влезать в конфликты, когда это не было жизненно необходимо, не входило в список его хобби, а особенно в перечень его обязательных планов после первого успешного концерта. На горизонте показалась знакомая наполовину перегоревшая вывеска, от её вида приятно защемило в сердце ностальгией. Именно там он впервые встретился с Ахерон, его будущей самой близкой подругой и лучшей барабанщицей в городе. В жизни Бутхилла тогда была не просто чёрная полоса, он по уши погряз во мраке, словно случайно оборвался спасительный трос, и космическая безграничность затянула его в свою пучину. Без воздуха, без надежды быть спасённым он медленно падал в бесконечность полную неизвестности, приближаясь к горизонту событий отчаяния, падая в сингулярность и растворяясь в её необъятной пустоте. Парень не знал, для чего продолжает просыпаться по утрам и тратить драгоценные годы своей жизни на бесполезное прожигание юности, у него забрали последую причину не сдаваться и бороться за своё будущее, обрубив кислород. Встретить такую же потерянную душу в бескрайнем одиночестве было словно наткнуться на свет во тьме, ощутить, как тает тепло вдоль протянутой руки, как заново учишься дышать, заставлять сердце против его воли сокращаться, циркулируя жизнь по венам. Ахерон потеряла любимого человека, что был для неё всем, Бутхилл лишился семьи, что была для него главной ценностью. Общая боль сближает, сплетает воедино разорванные каналы души, сшивая их цветными нитками понимания. Кажется, они тогда проговорили до самого утра, опустошая бокал за бокалом, заклеивая травму за травмой пластырем, надёжно заново соединяя разбитое стекло чувств словами поддержки и молчаливым сочувствием. Только оказавшись на дне осознаёшь, как мало нужно для того, чтобы быть счастливым. Потребовалось не так много времени, чтобы помимо понимания в общении найти понимание в музыке. Удивительно, но мрачный стиль игры на электрогитаре Бутхилла и резкая манера игры Ахерон на барабанах идеально подходили друг к другу, сливаясь в единую мелодию, даже если это был случайный набор нот. Пусть их дуэт и мог существовать самостоятельно, но по великой случайности к ним присоединились ещё двое ребят, так же хорошо вписавшиеся в атмосферу группы. Бутхилл вспоминал их первые репетиции с теплом в сердце, с безграничной гордостью, ведь всего за два года они смогли достичь того, о чём даже боялись мечтать, связав души друг с другом не только музыкой, но и крепкой дружбой. Округлый кубик льда плавно плыл по поверхности терпкого виски, переливаясь отблесками янтаря, спотыкаясь о прозрачные стенки невысокого стакана. Бутхилл прозрачным взглядом наблюдал за шумной компанией пьяных девушек, что, видимо, отмечали чей-то день рождения, а в перерывах между тостами недвусмысленно поглядывали в сторону барной стойки, где сидел парень и несколько незнакомых, не менее пьяных, чем девушки, мужчин. Оценивая каждую из них, Бутхилл не находил ни одну достойной его внимания, слишком скучные, слишком обычные, слишком… пустые. Парень не был моралистом, он не брезговал случайными знакомствами на одну ночь, да и не видел в этом ничего постыдного, пока это добровольное желание обоих сторон. Но и без симпатии он не мог. Перед тем, как дойти до кровати нужно ведь обменяться хотя бы парой фраз, а если человек никчёмная пустышка, кукла, набитая органами вместо ваты, то даже с миловидным лицом с ней не будет интересно играть. Парню было плевать на возраст, цвет глаз или волос, сколько тысяч долларов стоит её новая сумка или сплетни про её подруг, он хотел услышать историю, раскрыть потаённые скелеты в шкафу, прочувствовать на собственной шкуре чужой опыт. Познавая других, он хотел познать себя, или, как минимум, найти вдохновение для новых песен. Но пока что это получалось не очень удачно. — Познакомился бы хоть с кем-то, — грустно проговорил давний знакомый, хозяин этого заведения по совместительству, любящий отдохнуть в своей обители после тяжёлого дня, присаживаясь рядом на свободный стул, — ты как ни придёшь, то всегда либо один, либо с ребятами. Не рок-группа, а стая волков одиночек, ей-богу. — Легко говорить тому, кто ещё со школы встречается со своим парнем, Авантюрин, — насмешливо улыбнулся Бутхилл и без чужих напоминаний помнящий о своём положении. — Говоришь так, будто хочешь меня этим унизить, отшельник хренов, — скуксился парень, подпирая подбородок рукой в дорогих часах. — Ну правда, мы столько лет знакомы, а я ни разу тебя с девушкой на расстоянии ближе метра не видел. Может ты ещё и девственник? Услышав подобный вопрос, парень даже подавился, а блондин звонко засмеялся, привлекая чужое внимание. Откашлявшись, Бутхилл язвительно посмотрел на друга, который с натянутой гримасой ехидства похлопывал его по спине, якобы помогая. — Не неси херни, мне двадцать четыре года, а не шестнадцать. Я своё уже отгулял, сейчас просто сконцентрирован на музыке. Может быть, позже. — Я могу познакомить тебя с кем-нибудь, — тоскливо посмотрел Авантюрин на друга, — у меня множество знакомых скучающих девчонок. Робин, Ханаби, Топаз, — перечислял он, загибая палец за пальцем, — Джейд, если любишь дам постарше, а ещё… Слушая краем уха очередные нравоучения друга, Бутхилл хотел только как можно скорее напиться. Желание парня свести его хоть с кем-нибудь раздражало, но не настолько, чтобы грубо от него отказываться. Всё же, это делалось из благих побуждений, Авантюрин просто переживал за человека, чья судьба ему не была безразлична. Чтобы скоротать время, пока тот не замолчит, Бутхилл сделал ещё пару глотков виски, залипнув пустыми серыми зрачками в стену. Рецепторы обожгло миндальным ароматом, по горлу разлилось опьяняющее тепло, развязывая узел напряжения в голове с каждой секундой. Парень думал обо всём сразу и ни о чём одновременно. Долгое время копившаяся усталость дала о себе знать тяжестью в мыслях, они метались из стороны в сторону, цеплялись проводами одна за одну, спутываясь в комки, но всё равно возвращаясь к исходной точке в пустом пространстве разума. Их словно сдавило невидимым прессом, чей масштаб внешне не оценить, но можно всецело прочувствовать. Бутхилл устал. Действительно вымотался. Воодушевление после концерта отпускало, сменяясь нахлынувшим с головой изнеможением после месяца напряжённого ожидания, постоянных репетиций, ссор с товарищами по любому поводу, проблем с оборудованием и постоянных консультаций с организаторами. За неимением личного менеджера приходилось решать все вопросы по поводу концертов самостоятельно, попутно не выпадая из роли музыканта и постоянно совершенствуясь, оттачивая свои навыки до блеска. Теперь Бутхилл понимал, почему все решили разъехаться по домам, а не продолжить вечер, сейчас он бы тоже не отказался от сна в двенадцать часов в тёплой кровати. Он попросил повторить напиток, пообещав себе, что это последний бокал, после которого поедет домой. Неожиданно слева мелькнуло нечто ослепительно яркое, словно взрыв сверхновой, словно рождение новой звезды в сумрачном мраке космоса, алое, как лепестки роз, огненное, как пламя. Завитки кудрей игриво завивались у концов, сплетались в маленькие галактики, скользили вдоль глянцевого блеска шёлковой рубашки, лаконично обрамляли бледную кожу без единого изъяна. Бутхилл вновь и вновь метался между пёстрыми рубиновыми волосами, изящной, идеально ровной спиной с тонкими лентами корсета, изящной шеей с серебряным украшением между ключиц и невероятной красоты лицом. Пухлые блестящие губы цвета спелого персика, острый прямой нос и малахитовые, словно капли акварели на холсте, глаза в обрамлении пышного веера ресниц, подведённые тонкой линией стрелок и блёсток под нижним веком. Неземное существо, персонаж самых смелых мечт художников, божество, что сошло на грешную людскую землю, называйте, как угодно, но ни одно оно не сможет в должной мере передать то совершенство, что предстало перед оледеневшим взглядом парня. Он не мог представить, что люди с подобной внешностью существуют, он бы скорее поверил, что окончательно потерял рассудок и это галлюцинация, чем в то, что на расстоянии вытянутой руки с ним находится само воплощение слова «красота». Видимо, почувствовав на себе пристальный взгляд, ангел во плоти обернулся, осветив собой всё пространство вокруг, и Бутхилл понял, что пропал. На него внимательно, но приветливо и дружелюбно смотрела пара маленьких звёздочек в зрачках, что притягивали к себе не хуже чёрных дыр. Они затягивали, завлекали к себе, нарушая все правила гравитации, лишая почвы под ногами, манили, и если бы они приказали сгореть в их атмосфере, то Бутхилл бросился бы в пекло в то же мгновение. Парень был недостаточно пьян, чтобы сойти с ума, но явно достаточно, чтобы влюбиться с первого взгляда в того, кого видит впервые в жизни. Если бы была возможность прямо сейчас ослепнуть, то он бы не раздумывая подписал все бумаги, лишь бы эта красота стала последним, что смогли запечатлеть повидавшие разного рода грязь уставшие затуманенные глаза. — Привет? — неуверенно начало божество, обращаясь к парню, что так и не смог отвести взгляд, хоть и очень старался. — Всё в порядке? — Я Бутхилл, — только и смог выдавить из себя парень, чувствуя, как подскакивает к горлу сердце, вибрацией отдаваясь даже в ушах. Иронично знакомое ощущение, Бутхилл был готов дать голову на отсечение, что то же самое чувствовал сегодня перед концертом перед сотней человек, а теперь, что было до боли смешно, мялся перед одним единственным человеком, словно школьник перед кабинетом директора. — Прости, ты… или вы… ты просто очень красивая, я немного, а точнее очень даже много, в шоке, что такие люди существуют. Всего на пару мгновений на лице незнакомки повисло непонимание, за которые Бутхилл продумал все возможные плохие исходы и с пару десятков способов покончить с собой прямо на месте, не выдержав позора, но девушка тихо засмеялась, прикрыв ладонью улыбку. Парень сотню раз пожалел, что не умеет видеть сквозь вещи, потому что он прямо сейчас он был готов отдать всё на свете, чтобы увидеть её лучезарную улыбку. — Аргенти, — представилась она, протягивая изящную руку с парой колец в стилистике ожерелья, что идеально сочетались между собой. Не теряя ни секунды Бутхилл тут же её пожал, совсем невесомо сжимая, словно боясь случайно разбить хрусталь кожи. — И спасибо. Очень лестно получать комплименты от такой небезызвестной персоны. Парень озадачено нахмурился, усилено перебирая в памяти, где и когда он успел стать «небезызвестной персоной», совсем забыв, что парой-тройкой часов выступал на сцене, а когда к нему пришло осознание, по всему телу словно пробило электрическим зарядом. Он зацепился взглядом за бумажный ярко-жёлтый браслет на правом запястье, что выдавали на входе в бар перед концертом, чтобы у посетителей, купивших билет, была возможность беспрепятственно выходить и входить, и не верил своим глазам. Да он скорее в бога поверит, чем в то, что такое утончённое совершенство, как Аргенти его фанатка. Заметив внимание к своему запястью, девушка усмехнулась, погладив ленту другой рукой. — Да, я был на вашем концерте, но ты не подумай, что я какой-то сумасшедший фанат, который тебя сталкерил. Это простое совпадение, что мы сейчас оказались в одном месте в одно время. Правда удивительно? — Омурчеть как. Из-за выпитого алкоголя и до сих пор не отпустившего шока, Бутхилл даже не заметил, что «девушка» говорила о себе в мужском роде, что черты «её» лица хоть и миловидные, но не лишённые мужественной геометрии. Он был настолько обескуражен, что не удосужился даже задуматься, что что-то не так, как ему кажется. Справедливости ради, со стороны Аргенти действительно легко было спутать с девушкой: струящиеся шёлком длинные волосы, блестящие глаза, которые парень не стеснялся подчеркнуть косметикой, тонкие запястья, а телосложение элегантно скрывалось под одеждой. Аргенти был словно розарий в окружении сорняков — неприступный, колкий, но маняще утончённый, как первый снег поздней осенью, как гамма ми-минор, как мурчащая «р» в французском. Он сочетал в себе нежность едва раскрывшихся лепестков и сталь принципов, до алой крови впивающихся в плоть несправедливости. Он был посланником Красоты, но вооружённый клинком погибели, нёсшим смерть всему, что опорочило Её имя. Бутхилл любовался им, как водная гладь следит за солнцем, отражая на поверхности серых глаз его пылающий облик, провожая взглядом каждое мимолётное движение. — Не хочешь выпить? — спустя долгую минуту молчания спросил парень, не надеясь на положительный ответ. — Не откажусь, — всё же последовал он, и Бутхилл окончательно убедился, что бредит. — Бармен, можно, пожалуйста, то же, что и у моего друга? Ему в ответ кивнули и Аргенти расплылся в улыбке, возвращая внимание к Бутхиллу, что уже несколько раз за последние десять минут забывал и заново учился дышать. Если бы он был киборгом, то наверняка его программы бы нещадно сбоили, выводя на экран неизвестные ошибки и предупреждения о перегреве. Но, к счастью, он был всего лишь человеком, который хоть и завис, но всё ещё мог продолжать функционировать. До поры до времени, пока не ляпнет какую-то глупость, от которой захочется пустить себе пулю в висок на месте. Дабы отсрочить этот момент как можно дальше, он решил занять свой рот чем-то другим, пододвинув к себе поближе гостевую пепельницу и закуривая. За прекрасную вентиляцию, которую специально предусмотрел Авантюрин при проектировке бара, потому что в девяносто девяти процентах случаев ему самому было лень выходить на улицу, чтобы покурить, Бутхилл был готов расцеловать этого белобрысого гения. Лишь когда дым с тяжёлым выдохом напряжения покинул лёгкие, до парня дошло, что Аргенти может быть неприятен едкий запах табака, и он был готов провалиться под землю от осознания. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Но испуганно взглянув на «девушку», что пододвинула пепельницу между ними и тоже закурила, закинув ногу на ногу, тут же успокоился. Значит не ему одному отравлять лёгкие никотином, в компании всё же чуть менее дискомфортно. — Вы отлично выступили, — прервал неловкость Аргенти, — не думал, что в нашем мире ещё остались те, кто одинаково хорошо играют, что в записи, что вживую. — Спасибо, — улыбнулся парень, — мы с ребятами считаем, что пусть мы и будем звучать неидеально, но зато по-настоящему. Я чувствую, что обманываю сам себя, накладывая ненужные эффекты и автотюн, словно пытаешься создать безукоризненную маску, которая рассыпется в тот же момент, как только ты выйдешь на сцену. — Мало кто решается на это, — задумался парень. — Благодаря интернету стать популярным не так уж и сложно, но чтобы удержаться на плаву нужно справляться с конкуренцией. Нынешняя аудитория любит только вылизанную до совершенства картинку, не вдаваясь в её идею, не думал, что вы бы добились бóльших успехов, показывая только лучшую версию вашего творчества? — Вполне возможно, — пожал плечами Бутхилл, — но я не хочу лгать ни себе, ни слушателям, пусть либо принимают нас такими, как есть, либо дальше восхваляют фальшивок. Ну, то есть, — замялся он, чувствуя, что его как обычно занесло, когда дело касается музыки, — каждый имеет право слушать то, что ему нравится, не смею осуждать, но я для себя выбрал путь. Аргенти согласно кивнул, соглашаясь с чужими словами. — Я тоже считаю, что честность гораздо лучше. Красота не в идеале, не в безупречном без единого изъяна, а в жизни, во всех её проявлениях и недостатках. Только они делают её наполненной и дышащей, только с ними пустота становится целостной, раскрывая все стороны многогранной искренности. — Золотые слова. Жаль только не все осознают этих простых истин, — печально вздохнул Бутхилл, — меньше злобных комментариев пришлось бы чистить. — Не переживай на этот счёт, в мире всегда будут те, кто будет критиковать тебя, понравиться всем попросту невозможно. Главное помнить, что даже в сгущающемся мраке есть место лучу солнца, — парень ласково взглянул в глаза напротив, высматривая в них неуверенность и разгоняя тучи сомнений. — Всегда будут те, кто придержат тебя, когда ты случайно поскользнёшься, те, кому не всё равно на твои ссадины и синяки. Аргенти говорил сложно и витиевато, но в то же время его речь была словно горный ручей, разливающийся ледяной прозрачной змейкой сквозь пальцы, словно туманное утро с каплями росы на высокой траве и промокших насквозь кедах. Словно тепло, разливающееся вдоль рёбер. Мир вокруг затихал, растворялся белым шумом, стоило ему произнести хоть слово. Всё же он был красив не только внешне, но и душой, что искрила светом даже сквозь греховную мясную оболочку, что была для неё заместо карцера. — Ты так сладко говоришь, я же так и поверю, — облокотился на барную стойку Бутхилл, подпирая голову кулаком. — Я говорю то, о чём думаю, и думаю о том, что говорю, — извернулся Аргенти, копируя позу собеседника, — всего лишь мысли вслух. Решил высказаться, раз коснулись этой темы. — Если говорить всегда то, о чём думаешь, то недалеко и получить под дых, — лукаво улыбнулся парень. — Плавали, знаем. — И о чём ты, например, сейчас думаешь? Дать возможность совершить ошибку и выронить целую охапку мыслей, что лучше держать под замком в своей черепной коробке, не дал официант, поставивший перед парнями два низких бокала с жидкостью цвета янтаря на дне и крупными кристальными осколками льда. Возможно, оно и к лучшему. — За знакомство? — переводя тему предложил Бутхилл, приподнимая бокал. — За знакомство, — согласился Аргенти. Напиток обжёг горло, разливаясь теплом вдоль живота, растекаясь по телу приятной негой, словно по венам пустили солнце. Электричество скопилось на кончиках пальцев, пуская разряды дрожи по коже, затягивалось узлом невысказанного в мыслях, билось током о воздух. Этот глоток стал для Бутхилла последним шагом, пропастью в бесконтрольное, границей сознания, через которую его нежно за руку перевели малахитовые глаза напротив. У него был шанс уехать домой и поставить точку в этом бесконечно выматывающем дне, но теперь он не был уверен, что вообще вернётся в свою постель сегодня ночью. Опьянение развязывало руки и отключало фильтр слов, срывающихся с языка, даже сам Бутхилл не мог быть уверен, куда занесёт его русло диалога. — Странно, что, учитывая твою запоминающуюся внешность, я не заметил тебя со сцены. — Мы были с подругами на втором этаже, — отпил ещё немного парень, — там было гораздо меньше людей, да и обзор сверху лучше. — Не любишь шумные места? — М-м, — задумался Аргенти, — скорее нет, чем да. Я не чувствую дискомфорт, находясь в общественных местах, но внимание, которое привлекает мой облик, не всегда желанно. Мне больше нравится позиция наблюдателя, чем участника, но не всегда удаётся остаться в стороне. Поэтому намерено избегаю ситуаций, что потенциально могут нарушить моё личное пространство. — Разумно. У меня всё совсем наоборот, — вздохнул Бутхилл, откидываясь на спинку и готовясь изложить монолог. План «оставаться молчаливым и загадочным, чтобы не сболтнуть лишнего» успешно провалился, как только в кровь попал алкоголь и развязал парню язык. — В сферу особенности моего занятия, мне всегда нужно находиться в гуще событий, лезть на рожон, чтобы обо мне, нашей группе и музыке узнавало как можно больше людей. Иногда от этого устаёшь, но, как ты и сказал, мы живём в такое время, что чтобы не пропасть из инфополя, постоянно приходится придумывать что-то новое, генерировать контент, развиваться в медийной сфере, иначе есть огромная вероятность так и остаться на дне. Благо этим занимаюсь не я один, вчетвером всё же немного сподручнее. Но, тем не менее, очень изматывает необходимость светить своим лицом направо и налево. — Такова цена. — И я готов её платить. Ради своей мечты. Аргенти заинтересованно взглянул в лицо парня, не навязываясь, но задавая немой вопрос, ответить на который Бутхилл был теперь обязан. Отказать красноволосому ангелу в человеческой обёртке было выше его сил, его сердце словно распяли на голгофе под палящем солнцем, лишая права выбора. Но Бутхилл только наслаждался этим. Странное мазохистское удовольствие опьяняло разум, когда откровенность, что была совсем не свойственна парню, рвалась из сердца наружу. Было ли дело в количестве выпитого алкоголя, усталости от скопившегося напряжения, захлестнувшем с новой силой в последнее время одиночестве или природной харизме Аргенти, Бутхилл не знал, да и думать не было сил. Он просто отдавался моменту, плыл по течению диалога и чувств. — Я хочу рассказать людям о своей жизни, — неожиданно погрустнел парень, вытащив со дна сердца давно болящий камень, — о том, как порой бывает тяжело и как часто мучает желание опустить руки. О одиночестве, о горечи потери, о невозможности сказать тех слов, что засели глубоко в мыслях, но никогда не смогут достичь нужных ушей. О том, — проводит кончиками пальцев вдоль окантовки бокала, скользя по стеклянным стенкам, — что значит потерять всё в один момент. Это ломает, лишает всего, чем ты когда-либо дорожил, знаю по себе. Но вместе с тем, я хочу показать, что даже после самых сильных ударов судьбы, лёжа на самом дне в отчаянии, можно найти силы продолжать жить, барахтаться в её пучине, вырывая себе право на существование. Это так глупо, но я, человек, который долгое время был ослеплён одной лишь жаждой мести, а исчерпав её, оказался опустошён, хочу сказать людям, что не в отмщении сила. Сила в принятии и умении встать на ноги, когда тебе прострелили колени. Рассказав свою историю как можно большему числу людей, я, наверное, надеюсь изменить их души в лучшую сторону. Тот, кто последние пять лет живёт во тьме, хочет подарить миру свет. Глупо, да? — задал риторический вопрос Бутхилл скорее самому себе, чем собеседнику, словно обращаясь к своему подсознанию. — Но, наверное, я столько страдал не только для того, чтобы доказать самому себе, что чего-то стою. Какой смысл в знаниях, если ты не можешь их передать? Особенно, если прямо сейчас кто-то ощущает, то же, что и когда-то ты. Я был один сколько себя помню, только крошечные моменты моей серой жизни были наполнены счастьем, и я не хочу, чтобы кто-то проходил через этот же полный боли путь, я больше не хочу заставлять людей чувствовать боль одиночества, как когда-то пришлось мне, чтобы совсем ненадолго ощутить власть над их жизнями. Мне это больше не надо. — Очень благородно, — вынес вердикт Аргенти. — Возможно, — пожал плечами Бутхилл, — я никогда не был моралистом, но подобные мысли не дают мне впасть в отчаяние. Когда я высказал всё то же самое Ахерон, она назвала меня романтиком-филантропом. По сути, это действительно, в каком-то смысле, благотворительность, я бесплатно раздаю свою душу и тело, чтобы другие не грустили. — Это не так, — поддерживающе сжал чужое плечо парень, заглядывая в непроглядный туман взора серых бездонных ям, словно пытаясь осветить их, дать хотя бы луч надежды, — ты хороший человек, Бутхилл, и не заслужил всего, что обрушилось на твою долю. Жизнь порой несправедлива, но ты нашёл силы не только пережить её тяготы, но и обрасти внутренне заново жизнью, расцвести подобно бутонам роз. Ты очень добрый человек, твоя душа поистине красива. От чужой похвалы стало немного легче, физически ощущать поддержку оказалось гораздо приятнее и действеннее, чем тешить себя шаблонными фразами из мотивационных книг. Иногда необходимо чтобы определённые слова сказал определённый человек в определённое время, и только тогда они возымеют эффект, только в тот момент осознаёшь всю их силу и смысл. Бутхилл долго ждал именно этого момента, когда на волоске от падения в пропасть его схватят за руку и отбросят подальше от обрыва. Бутхилл долго ждал именно Аргенти. Постороннего человека, что, не зная всей его истории, не вдаваясь в подробности прошлого, даст объективную оценку, натолкнёт на правильный путь, свернув на развилке в нужном направлении. — Мы очень разные, — продолжил Аргенти, — но мне близко твоё чувство справедливости, чистосердечность и бескорыстность. Как ты и говорил, искренность это самое чистое и важное, чем можем обладать душа, в ней заключена и красота, и любовь. Я бы никогда не поверил, если бы мне пару лет назад сказали, что я буду сидеть в прокуренном баре, пить дешёвый алкоголь, слушать о жизни неотёсанного рокера и чувствовать себя при этом так целостно и одухотворённо, что свет рвётся из каждой трещинки, стремясь залить собой всё это тёмное пространство. Прежде я был очень гордым, высокомерным эстетом, признающим красоту только в общепринятых рамках. Для меня была аксиомой нерушимая возвышенность принципов искусства. Момент осознания его условности, субъективного восприятия, стал для меня роковым. Я тоже знаю, что значит потерять всё, — он поднял серьёзный взгляд, и весь его облик словно оледенел. Тот холод, что он источал, говорил только о том, насколько болезненно прошёл его процесс восстановления, — я тоже стоял над обломками прошлых идеалов, прошлого себя, не зная, как поступить дальше, что делать с той частью меня, что осталась цела. Моя прежняя вера разбилась вдребезги, весь мир мне опротивел. Потребовалось время, чтобы научиться видеть красоту в неидеальных моментах жизни, я не выстроил картину мира заново, а переосмыслил всё от начала до конца. Благодаря судьбе я здесь. Благодаря ей же имею честь говорить с тобой. Думаю, всё не было напрасно. Холод в изумрудах снова сменился ласковым теплом, замерцал под светом искрящимися бликами, переливаясь всеми оттенками нежности. На Аргенти хотелось смотреть часами, всматриваясь в каждую морщинку, изучая каждый изгиб кожи, им хотелось любоваться, как величайший драгоценностью, а его речь крутить на виниловых пластинках на старом ретро-проигрывателе, дабы сохранить на века весь шарм и чувственность голоса. К нему хотелось прикоснуться, ощутить под пальцами мягкость бархата кожи, все её неровности старых шрамов, будь то содранная в детстве коленка после падения с велосипеда или округлые маленькие вмятинки от затушенных о запястья сигарет. Но рука сама отдёргивалась в сторону приблизившись даже на пару сантиметров, страх запятнать чужую красоту был сильнее. Бутхилл подмечал каждую деталь, проводил параллели с своей судьбой, поражался точности сходств, и просто благодарил Эонов, что дали шанс ощутить кончиками души их божественное сияние. — Ты точно настоящая? — уточнил парень, продолжая скользить неровными линиями опьянённых глаз вдоль образа красноволосого. — Не верю, что могут существовать настолько исключительные люди, да ещё и разговаривать со мной, грубым чёрствым отшельником, что кроме музыки и никотина ничего в жизни не видит. Аргенти мило улыбнулся. Неожиданно он взял за запястье руку Бутхилла, слегка потянув на себя и расправляя его ладонь, чтобы приложить к ней свою. Соединив пальцы друг с другом в таком очаровательно целомудренном жесте, Бутхилл ощутил, как его с головой накрыли ранее неизведанные, сокрытые от чужих глаз чувства, настолько нежные, настолько трепетные, что сердце прерывисто сжималось в тесноте рёбер, не находя себе места. Он смотрел, как тонкая нежная внутренняя сторона ладони соприкасается с его холодной мозолистой от постоянной игры на гитаре, и не мог осознать происходящего. Либо он действительно сошёл с ума и провалился в омут галлюцинаций, либо Аргенти действительно… Будто прочитав чужие мысли, он плавно скользнул вдоль фаланг, сцепляя их ладони и переплетая пальцы. Бутхилла словно окатило ледяной водой и ударило молнией одновременно. Волнение подступило к щекам, выступив неловким румянцем, он ошарашено переводил взгляд от их переплетённых ладоней к озорно улыбающемуся лицу, не зная, как вообще на подобное реагировать. Впервые за всю его сознательную жизнь к нему так нежно подкатывали, постепенно прощупывая почву, давая время и возможность привыкнуть. Он видел множество девиц, немногие, но всё же были те, кто побывали в его постели, но парень никогда не испытывал ни к кому тех трепетных чувств, что прямо сейчас бушевали в его груди, расцветая розарием в сердце. Если это и есть любовь с первого взгляда, то парень начинал понимать, почему её так возносят в культ. Поистине одухотворённое чувство, выбивающее почву из-под ног, но дарящее хрустальные крылья. — Я настоящий, — погладил большим пальцем чужой Аргенти, пряча глаза под алой чёлкой, — такой же человек из плоти и крови, как и ты. — А если это сон? — продолжал отрицать Бутхилл, чувствуя, как начинают сбоить мозговые процессы и медленно плавится сознание. — Или сбой в матрице? Парень сморгнул смущение, собирая остатки самообладания, чтобы прямо на месте не сгореть заживо от мелодрамности ситуации. — Тогда я не хочу просыпаться. Он бы никогда не подумал, что его первой любовью окажется человек, о котором он знал практически ноль информации. Тот, кто смог покорить истерзанное сердце одним лишь голосом и тоскливым перебором нот на гитаре. Случайно услышанная мелодия, ставшая исцелением для запутавшейся одинокой души. Аргенти потребовалось не больше пары минут, чтобы найти эту песню, но не хватило года, чтобы разлюбить эти несколько мини-альбомов, что прочно прописались в его плейлисте. Он намеренно избегал шанса наткнуться на фотографии того, кто засел в его мыслях и слухе, боялся разочароваться, боялся потерять ту Красоту, к которой шёл, наверное, всю свою жизнь, лелея мечту о прекрасном. Сопротивлялся уговорам Стеллы и Март пойти с ними на концерт, ведь это будет означать потенциальную вероятность огорчения несоответствием звука в записи действительности. Боялся посмотреть в лицо музыканта, поэтому сбежал на второй этаж бара, чтобы видеть только его затылок. Но этого хватило, чтобы все опасения рассыпались пеплом к ногам. Вживую музыка звучала даже лучше, чем на записи, а бархатный голос знакомого незнакомца с пепельными волосами и чёрной чёлкой, в странной ковбойской шляпе, что неугомонно скакал по сцене, пил с горла виски и мастерски совмещал бравурный образ с мрачным смыслом текстов, отказывался покидать мысли даже на мгновение, лишая рассудка, но даря взамен нечто гораздо более ценное. То самое несовершенство сочетания беспечной искренности вкупе с экзистенциальным ужасом тревог, что раскрывало всю многогранность жизни, когда ты не знаешь, плакать от радости или смеяться от горя. Он не осознавал, зачем просит знакомую хакершу вычислить чужое местоположение, не контролировал себя, когда шёл к присланным координатам, не знал, чем руководствуется и что хочет получить в итоге, встретившись лицом к лицу с человеком, уже больше года прописавшегося в его мыслях. Аргенти не знал ни имени, ни лица, только траурный голос и белоснежные волосы с вкраплениями чёрного, словно напоминание о контрастности жизни. Больше года страха перед разочарованием, чтобы в один вечер с головой провалиться под лёд очарования. Без страха захлебнуться, с целью слиться воедино. Аргенти не был уверен, что всё происходящее не иллюзия, готовая разбиться хрусталём от неловкого вдоха, не мог точно сказать, когда его любопытство узнать хотя бы немного о том, кем восхищался всё это время, переформировалось в желание никогда больше не отпускать этого человека. И точно не мог предугадать, что позволит поцеловать себя, разделив вдох, уместившийся в себя все сомнения в этичности и неуверенность в правильности происходящего. Руки Бутхилла грубые, наглые, вжимающие в стену тёмной подсобки, не видящие ни границ, ни сдержанности, они давят на шею, притягивая к себе ближе, лишая воздуха и шанса отдалиться, скользят вдоль позвоночника, пересчитывая позвонки, дразнят, когда тут же поднимаются выше, едва добравшись до кромки брюк. Аргенти ведёт от пылающих следов прикосновений по всему телу, он плавится под напором требовательных губ, впивается в ответ, стремится перенять инициативу, но теряется в ощущениях, стоит только почувствовать горьковатый привкус крови на языке. Он слизывает с зубов разводы крови, обводит им линию чужих губ, играет на чувствах, словно вызывая на бой, кто сдастся первым. Прижимается щекой к острой скуле, мягко целует аккуратное ушко, и не верит своему слуху, когда его касается едва различимый вздох на грани стона. На пробу повторяет то же самое чуть ниже, спускаясь полуукусами к челюсти, от неё к шее и адамову яблоку, считывает каждый неровный выдох, дрожь в руках, что прежде уверенно исследовали территорию чужого тела, а теперь сжались на талии, словно норовя её сломать. Бутхилла буквально выламывает от подобных ласк, он распаляется с каждым новым поцелуем в шею лишь сильнее, а Аргенти уже сам на грани чтобы не сдаться последней линией обороны самоконтроля. Будь он трезвее на пару бокалов, то определённо попытался остановить музыканта, или, по крайней мере, сам перестал его провоцировать, но тело само тянулось к теплу и подставлялось под касания. Это было слишком. — Поехали ко мне? — шёпотом спрашивает Бутхилл, и от его хриплого голоса размываются все границы дозволенного в голове Аргенти. — Правда я не ожидал гостей. — Тогда ко мне, — предложил парень, отрываясь от бледной шеи и фиксируя разочарованное мычание от прекратившихся поцелуев, — тут недалеко, минут десять на такси. — Я дольше и не выдержу. Откровенность с самого начала была для них чем-то само собой разумеющимся, столь же естественным, как и рука Бутхилла на бедре красноволосого всю дорогу до дома, как порывистые поцелуи до скрежета зубов в лифте, как трясущимися руками вставленный ключ в замочную скважину, пока с тебя попутно пытаются стянуть пиджак, но Аргенти дышал и задыхался от переполняющих грудную клетку чувств, от жара внизу живота и завязанной в морской узел и спрятанной в дальний тёмный угол рациональности. Ему казалось, что он сошёл с ума и это не он вжимает в стену коридора человека, которого увидел сегодня впервые, и это не он сгорает от нетерпения узнать его всего, досконально налюбоваться, присвоить, запечатать. Ленты корсета на спине ослабевают, в мозг поступает опьяняющая доза кислорода, что только больше распаляет, пока поддрагивающие пальцы Бутхилла пытаются развязать аксессуар и избавиться от молочной рубашки, что очень тяжело, когда под его топ уже забрались горячие ладони, что до искр под веками сладко-больно оглаживают и сжимают соски, ставшие ещё более чувствительными из-за маленьких штанг пирсинга. Блондин старается не думать, не представлять, как завораживающе мог бы смотреться Аргенти с шариком чужого пирсинга на языке, если бы вместо пальцев на груди сейчас был его рот, но от самозапретов мыслей становилось только больше. Расправившись с верхней одеждой, парень впервые за вечер почувствовал, что что-то не так. Тело, ранее сокрытое тканью струящейся одежды, не было хрупким, не трескалось под лёгким давлением, наоборот, само давило на парня, вжимая того поочерёдно в каждую стену квартиры по пути к кровати. Ладони оглаживали крепкие плечи с острыми линиями ключиц, жесткий пресс и упругую, совсем не женскую грудь, пока запоздалое осознание разбило преграду затуманенного от алкоголя разума. Трезвость пробилась на пару мгновений, расставляя всё на места. Хоть с виду Аргенти и выглядел женственно, подобно лепесткам роз, хоть его облик и источал грациозность, а его речи были легче перистых облаков, под нежной обёрткой была не тонкая девичья фигура, а мужественная сила. А когда в его бедро вжался чужой пах с отчётливой выпуклостью, последние сомнения отпали. — Так ты парень? — оторвавшись от потока поцелуев уточнил Бутхилл, на что Аргенти поднял нечитаемый взгляд. — В смысле? А ты думал кто? — Думал, что девушка. Красноволосый смотрел на него с максимально возможно удивлённым лицом, словно не знал, плакать ему или смеяться. В его жизни, конечно, порой случались недоразумения, когда его только за внешний облик принимали не за того, кем он является, но иллюзия рушилась стоило только детальнее рассмотреть. Высокий рост, низкий голос, крепкое телосложение хоть и не совсем вязались с миловидной внешностью, но добавляли образу своего особенного шарма. Аргенти был уверен, что при близком контакте его невозможно принять за девушку даже будучи под шафе, но, видимо, его структура мира дала сбой именно на Бутхилле. Прежний задор в нём куда-то в одной мгновение исчез, сменившись неловкостью. — Оу, — попытался отдалиться Аргенти, — прости. У меня и в мыслях не было, что ты принимаешь меня за девушку, если бы я знал, что вышла ошибка, то остановился ещё в самом начале. Наверное, хорошо, что всё не успело зайти далеко, иначе было бы очень и очень неловко. Прости, я… — Что ты там бормочешь? — нахмурился Бутхилл, хватая парня за руку и притягивая обратно слишком резко, так, что они едва не столкнулись носами. Он пару мучительно долгих секунд всматривался в непонимающее лицо напротив, гладил щёки кончиками пальцев, словно бережно оберегал величайшую драгоценность, внимательно всматривался в темнеющий малахит глаз. Раскрасневшийся, напуганный, смущённый Аргенти был невыносимо милым, действительно, почти как девчонка. Но не женоподобностью он зацепил чёрствое сердце парня, не веером длинных ресниц и пухлыми губами, как и не мужественным телом и не грубой силой. Глядя на Аргенти он видел чувственную, чистую и искреннюю душу, которую хотелось спрятать в маленький кармашек на груди, чтобы она согревала в промёрзшие дни, даря ей то же тепло и заботу, познавая всё новый грани её истории. — Так даже лучше. Вектор настроения снова резко изменил направление. Хитрая, полная удовольствия от процесса ухмылка растянулась на лице Бутхилла, когда он одним движением поменялся с Аргенти местами, грубо толкая того на кровать и усаживаясь сверху на его бёдра. В задницу упирался крепкий стояк, немного поёрзав, имитируя трение, Бутхилл победно оскалился, когда парень под ним моментально отреагировал, сжав чужие бёдра в ладонях, на которых наверняка позже останутся синяки. Музыкант продолжал провоцировать Аргенти: прохладными руками скользил по оголённому торсу, намеренно задевая соски, вылизывал шею и ключицы, сцеловывая с молочной кожи капельки пота, наслаждался тем, как вздымается чужая грудь под его ласками. Россыпью поцелуев он спускался всё ниже, пока не дошёл до кромки брюк, поддевая ремень подрагивающими пальцами и потираясь щекой о выпуклость сквозь ткань. Щёлкнула пряжка, заскользила молния, тишину нарушил шелест одежды и удивлённый выдох с присвистыванием. Член Аргенти был… впечатляющий. Крупная головка с блестящей капелькой смазки, венозная длина прижималась к низу живота, и Бутхилл не был уверен, что сможет принять его в себя полностью. Хотя всё же был некий шанс, подстраховочный вариант, которым парень собирался воспользоваться. Но немного позже. Он провёл языком от самого корня до кончика члена, погружая его в тёплый рот, оглаживая головку мучительно медленными, широкими мазками языка, чувствуя солоноватый вкус плоти, собирая выступающую смазку, и закатывая глаза от сладковатого запаха тела Аргенти. Бутхилл наконец убедился, что парень был совершенством от кончиков алых волос, до самых интимных частей, даже его природный запах опьянял и без того затуманенный разум. Он медленно насаживался глубже, расслабляя горло, обрисовывал незаурядные круги на плоти, проходился по уретре, обильно смазывая член слюной, невесомо скользил по каждой венке, ловя задушенные вдохи краем слуха, в странном мазохистском удовольствии наслаждаясь усиливающейся хваткой в волосах. Когда головка упёрлась о верхнее нёбо и ощутимо прошлась по нему пару раз вперёд и назад, а от заполненности во рту сладко затянуло внизу живота, сверху послышался первый несдержанный стон, от которого рёбра впились в лёгкие, перекрыв кислород. Бархатный голос ласкал слух хриплыми нотками, отдаваясь вибрацией во всём теле, расцветая в душе алыми лепестками роз, впивающихся острыми шипами в кровоточащее сердце. В мыслях мутнело от осознания, что парень собственными действиями способен довести другого человека до такого состояния, но больше всего, что и он сам тонул в ощущениях, захлёбываясь с каждым вдохом в странных чувствах. Бросив взгляд выше, он ощутил, как болезненно налился кровью собственный член в тисках брюк. Аргенти самозабвенно выгибался на шёлковых простынях, на щеках блестел персиковый румянец, запутывая пальцы в чёрно-белых волосах, он требовательно давил на затылок, желая большего, но его словно что-то сдерживало. Его брови были напряжённо поджаты, глаза зажмурены, а ресницы подрагивали. На алых губах выступили капельки крови от того, насколько отчаянно в них впивались зубы, не позволяя стонам наслаждения покидать лёгкие. Он намеренно контролировал себя, глуша в себе звуки, не позволяя сорваться, боялся отпугнуть наваждение сна, которым стала реальность. Его едва не подбросило от неожиданности, когда щёк коснулось что-то тёплое, мягко касающееся, сцеловывающее раненные губы и хмурящиеся брови, нежно обнимающее, словно бархат. — Аргенти, милый, всё в порядке? — ласково прозвучал тревожный голос. — Тебе не нужно меня стесняться. Расфокусированный взгляд не хотел концентрироваться на фигуре напротив, постоянно размазываясь, теряя очертания. Когда два мутных малахита выглянули из-под веера ресниц, они блестели неотличимо от маленьких галактик, смешав в своих туманностях сотни оттенков и палитру чувств. Он подставлялся под касания, опасливо пряча глаза, но добровольно доверяя себя под чужую власть, словно котёнок, жаждущий тепла. Постепенно напряжение покидало его тело, расправляя мимические морщинки, выравнивая забитое дыхание. — Что тебя тревожит? — продолжал перебирать чужие волосы парень, с нежностью всматриваясь в черты лица напротив, всё ещё не понимая, откуда в нём столько переживаний. — Если тебе неприятно или больно, то я могу остановиться. — Я в порядке, — выдохнул Аргенти, — просто… непривычно. Бутхилл на пару мгновений завис, приводя в действие мыслительный процесс, заставляя шестерёнки в голове вращаться в ускоренном режиме. На его лице отразилось замешательство. Непривычно? То есть он… — То есть ты… — Ты у меня первый, Бутхилл, — признался Аргенти, пряча глаза под алой чёлкой, — прости, нужно было, наверное, сказать раньше. Уже который раз за этот вечер парень удивлял блондина, и он боялся представить какие ещё неожиданности могут его ожидать. Даже забавно. Как и предупреждала Ахерон, неприятности тянутся к нему словно на магните. Но у этого были и свои плюсы. Хоть парень и не любил иметь дело с неопытными юнцами, но глядя на Аргенти под собой внутренности раз за разом менялись местами, приводя в действие что-то давно отмершее, что-то оледеневшее, что-то находящееся в районе солнечного сплетения. Таким «неприятностям» он был даже рад. — Как так вышло? — Секс всегда казался мне чем-то грязным и пошлым, поэтому я избегал даже мыслей о нём. Только со временем я осознал, что дело не в нём самом, а в человеке, с которым ты им занимаешься. Потом шанс как-то не представился. Довольная ухмылка расплылась на тонких губах, серебристые глаза сощурились, блестя азартом. Парень прильнул к молочной шее, смазанными поцелуями поднимаясь от ключиц к мочке уха, собирая вдохи, насыщаясь вкусом кожи, едва сдерживаясь, чтобы не вонзиться клыками в пульсирующую венку. Плавно скользя кончиками пальцев вдоль запястий, соприкасаясь разгорячёнными телами, он с непривычной нежностью вперемешку с одолевающим желанием расплавляет тело под собой. А Аргенти только рад. Он не сопротивляется, прогинается под прикосновения, словно пластилин, словно в нём нет костей. Дыхание мгновенно снова сбивается, ладони до побеления костяшек впиваются в простыни. Всё тело пробивает дрожью, с губ срывается хриплый стон, когда слуха касается томное: — Тогда я постараюсь сделать всё, чтобы твой первый раз запомнился тебе на всю жизнь. Смотри и запоминай, как надо. Аргенти не успевает ответить, что в любом случае навсегда бы запомнил эту ночь, его прерывает сжигающе горячая ладонь, лёгшая снова на пах, нарочито медленно скользящая по стволу, доводящая до исступления своей размеренностью. В лёгких не осталось воздуха, их заполнила страсть, отчаянно рвущаяся наружу, и только плотно сомкнутые губы не позволяли ей вырваться наружу. Но влажный язык мягко раздвинул сомкнутые челюсти, проходясь по кромке зубов и касаясь нёба. Больше парня ничего не сдерживало. Тяжесть внизу скапливалась в геометрической прогрессией, выкручивала суставы в обратную сторону, заставляла задыхаться в ощущениях, нервы натянулись струной. Границы сознания размывались акварелью по холсту, заполняя все пустые пространства цветом, сливаясь в причудливые переливы оттенков, расцветая пёстроцветием под веками. — Бутхилл, подожди… Пожалуйста… Я почти… Бутхилл ничего не ответил, но его действия говорили за него. Рука на члене ускорилась, проходясь по всей длине раз за разом, сжимая её у основания под хриплые стоны парня. Его тело ярко реагировало на каждое мельчайшее прикосновение, отзывалось, прогибалось, само тянулось к теплу. Не давая и шанса зацепиться за грань контроля, Бутхилл углубил поцелуй, сплетая языки, пересохшими губами прижимаясь к чужим. Космос взорвался на миллионы осколков, распался на молекулы ощущений, заполняя звёздной пылью мрак и освещая каждую трещинку, стоило только почувствовать ощутимый укус на нижней губе. Аргенти задрожал, выгибаясь в позвоночнике, изливаясь в сжимающую член ладонь. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, упиваясь вновь поступившим кислородом в лёгкие, а под веками до сих пор искрили фейерверки. — Ты так мило хмуришься, — засмеялся Бутхилл, оглаживая персиковые щёки, — но видеть твои глаза мне нравится всё же больше. Поняв намёк, Аргенти разлепил тяжёлый взгляд замутнённого малахита. На бледных губах блестели рубиновые капельки крови, словно лепестки ликориса в окружении снежных полей. Цвет постепенно возвращался к ним, вновь наполняя жизнью. Также как и заново выстраивалось сознание. — Как ты? — поинтересовался блондин. — Меня будто пережевала сингулярность и выбросила с обратной стороны, — неожиданно хрипло ответил Аргенти сам испугавшись своего голоса. — Скажи ведь приятнее, чем своей рукой? — ухмыльнулся Бутхилл, с улыбкой наблюдая за смущающимся парнем. — Не стесняйся, всё ведь нормально. Тем более что осталась ещё одна проблема. Аргенти непонимающе всмотрелся в лицо напротив, не совсем понимая, о какой проблеме идёт речь. Он уж было собирался начать паниковать, рассудив, что в чём-то виноват, но его руку недвусмысленно переместили ниже, прямо на выпирающую выпуклость брюк. Что ж, отчасти он действительно был в этом «виноват». — Ты ведь не думал, что одним заходом всё ограничится? — оскалился Бутхилл, придвигаясь ближе, проходясь языком поперёк губ и целуя подбородок. — Начинается второй раунд. Аргенти, только что достигший оргазма, вновь ощутил, как наливается кровью член, как вновь начинает чесаться внутри от предвкушения. Адское голубое пламя горело в серых глазах Бутхилла, оно пленительно, маняще, очаровательно и убийственно опасно для душевного равновесия, но парень доверяет всего себя и свою душу в его объятия. Бросается в самое пекло, позволяя себя поглотить без остатка. Он тянется к ширинке, пробирается под ткань, готов на что угодно, но Бутхилл коварно скалится, отодвигаясь. Избавившись от одежды, музыкант возвращается, устраиваясь снова сверху, перемещая чужие руки к себе на спину, шепнув интригующее: «Проверь кое что там». Аргенти не совсем понимает, чего от него хотят, сжимает худые бёдра, скользит от позвонка к позвонку, пересчитывает ладонями рёбра. От разгорячённых поцелуев, становящихся только жарче, кружится голова, ощущение кожи к кожи срывается все сомнения о правильности происходящего. Парень не уверен в том, делает ли всё верно, но спускает руки ниже, сжимая бёдра, ловя несдержанные вздохи губами прямо в поцелуй. Внутри потряхивает, когда он добирается до ложбинки между ягодицами, но резко понимает, что что-то не так. Пальцы касаются чего-то холодного, твёрдого, от давления на которое Бутхилл сдавленно мычит, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Аргенти повторяет движение, надавливая на предмет, кончиком ногтя поддевая его, а после вновь вгоняя глубже, пока сердце выпрыгивает из глотки от несдержанных стонов, что ласкают его слух. — Анальная пробка? — спрашивает он, не веря собственном словам. — Проиграл спор Ахерон, — задушено мычит Бутхилл, впиваясь ногтями в плечи Аргенти до алых полумесяцев, — это её желание, чтобы я весь концерт провёл с пробкой в заднице. Незабываемые впечатления, бездна её возьми. Парень совсем выпадает за грани реальности, теряя нить рационального. Этот человек сводит его с ума с каждой секундой всё больше, впечатывается в сердце перманентным пятном, которое ни одной кислотой не вытравишь. Бутхилл взбалмошный, порой безумный, способный на то, о чём простые люди задуматься боятся, и это не может не подкупать, не может не подталкивать упасть вслед за ним в эту пучину. Он словно вышел из другого мира, чудной и загадочно манящий, тот, кому хочется подарить всю вселенную, уместив её на ладошке, спрятав в нагрудный карман рубашки. Аргенти вновь тянется к пробке со звонким хлюпанием вынимая её, думая только о том, как же он хочет этого человека. Хочет ближе, громче, несдержаннее, чтобы до красных полос от ногтей на коже, до сорванного горла, до сплетённых конечностей и сросшихся лёгких. Чтобы друг другом дышать и задыхаться. Он легко проникает внутрь пальцами, погружаясь сразу двумя, мягкие стенки обволакивают собственным жаром, податливо пуская глубже. Не долго думая, к ним присоединяется третий, разминая пространство внутри. Бутхилл загнанно дышит, находясь на грани из-за перевозбуждения, впивается зубами в плечи, сам насаживается на пальцы, инстинктивно требуя большего. Ему слишком мало и слишком жарко. Алкоголь давно выветрился, но опьянённый чувствами он до сих не мог и не хотел остановиться. Стремительно падая под лёд, бездна тянула его к себе малахитовой пропастью, маленькими галактиками, скрывающими сотни тайн. Одних только пальцев вскоре стало недостаточно. Не без сожаления, Бутхилл оторвался от уже пестрящей следами от укусов шеи, досадно хмыкнув, ощутив пустоту. Устраиваясь на подтянутых бёдрах под собой, он не мог налюбоваться парнем под собой. Растрёпанный, с зацелованными губами, смущённый от интимности происходящего, с росписью красок алого с фиолетовым по всем плечам и шее Аргенти смотрел так, словно душа уже давно покинула его тело. Невероятно красивый, пленительно манящий. — Я даже рад, что ты парень, — склоняя голову к плечу сказал Бутхилл, растирая смазку, — было бы очень сложно объяснить девушке, для чего та штука в моей заднице. Думаю, любая нормальная сбежала бы в тот же момент, подумав, что я гей. — А ты нет? — Нет, — улыбнулся он, направляя головку Аргенти ко входу и насаживаясь одним движением до половины, — мне просто нравятся члены. Разряд электричества пробил до самых кончиков оголённых нервов, посылая единым потоком наслаждение в мозг. Вдох застрял где-то в глотке, встав комом поперёк и перекрыв кислород. С каждым новым движением Бутхилл опускался ниже, ощущая как жар его стенок внутри обволакивает орган, как они растягиваются под давлением, погружая его глубже. Он глубоко дышал, поднимаясь и опускаясь вниз, упираясь руками на грудь Аргенти, щекоча длинными волосами чужие бока. Почувствовав, что всё же смог взять всю длину до конца, он победно ухмыльнулся, откидываясь назад и давая себе привыкнуть. — Чувствуешь? — спросил он, оглаживая свой живот, при давлении на который изнутри выступали очертания члена. — Ты настолько глубоко, что едва не достаёшь до органов. Аргенти сглотнул. Он чувствовал. Каждое сокращение мышц внутри, каждое движение, как на миллиметры меняется угол, как влажно и жарко в Бутхилле. Каждый неровный вдох, каждую гулкую вибрацию сердца, он ощущал своим телом всё, словно слился с парнем воедино. Сводящая с ума близость, тонкая, как хрусталь, но обжигающая, как июльский полдень. Когда музыкант почувствовал себя увереннее, свободно скользя по стволу, Аргенти не мог оторвать глаз от его образа, растекаясь восхищением, сияя неозвученными чувствами, что вертелись на языке без возможности быть высказаны. Вся его любовь была сконцентрировала на ладонях, то сжимающих до хруста талию Бутхилла, то ласково обнимающих спину и плечи. Он не мог никак иначе выразить тот спектр скопившихся впечатлений, как только бесконечно даря тепло и нежность, что парень впитывал как губка, в ответ благодарно лаская слух вырывающимися из самых глубин стонами. Темп нарастал. Оба парня стремительно теряли самообладание, растворяясь в ощущениях, смазанных касаниях, резких толчках, рвущей сухое горло страсти. Даже будучи в принимающей позиции, Бутхилл контролировал ситуацию, взяв всё в свои руки, самостоятельно двигаясь, подстраиваясь под Аргенти, позволяя парню только наслаждаться процессом. Он был гораздо опытнее, знал каждое своё слабое место и потенциальные эрогенные точки партнёров, быстро ориентируясь, где и как следует приласкать, чтобы добиться наибольшего успеха. Это была своего рода игра, только куда более азартная и рисковая, чем тот же примитивный покер. Парень не преследовал никаких тёмных замыслов, он ловил самый чистый кайф, когда его ставка выигрывала, а в награду он получал искреннюю отдачу, полную довольства обоих сторон. В каком-то смысле, в плане секса он был филантроп. Но Аргенти не устраивал такой порядок вещей. Всё, что творил с его телом Бутхилл, было удивительно, до искр под глазами приятно, до сорванного горла восхитительно, но он не желал запомниться безынициативным куском мяса, о которое приятно тереться. — Чёрт! Ты…! — выругался музыкант, когда Аргенти резко сел, едва не сталкиваясь лбами и меняя угол проникновения. — Ты что делаешь?! — Тоже хочу поучаствовать в процессе, — шепнул парень на ушко, впиваясь зубами в загривок, на что блондин знакомо задрожал в руках от пронзившего тело электричества. — Я же сказал, что всё сделаю сам, м-м-м, — не смог закончить фразу он, сорвавшись на задушенное мычание, когда жёстко сжав его бёдра, Аргенти начал быстро и рвано глубоко входить в его плоть, задевая все самые чувствительные места. — Можешь схватиться за изголовье, — посоветовал парень, и Бутхилл не смел сопротивляться. В этой позе член Аргенти проходился прямо по простате, вбиваясь в самый комочек нервов, разбивая под веками звёзды, словно молотом о хрупкое стекло, превращая сознание в пыль. Парень сжал до побелевших костяшек и хруста дерева изголовье кровати, кусая до крови губы, задыхаясь от собственных стонов, сгорая изнутри от переполняющих ощущений, липких испепеляющих от одного касания ладоней и губ на своём теле. Он не мог контролировать поток ругательств, срывающихся с его языка вместе с хрипами, когда язык Аргенти мазал по торчащим соскам, задевая краем зубов титановые штанги, когда его ладони до гематом сжимали ягодицы, раздвигая их шире, когда в ушах стояло тяжёлое дыхание парня, касающееся своим жаром шеи, и хлюпающие звуки смазки. Собственный член болезненно налился кровью, зажатый между двумя телами, он тёрся всё быстрее о чужой пресс по мере наращивания скорости, призывая прикоснуться к себе для получения долгожданной разрядки. Но Бутхилл хотел кончить без рук. Только от одних ощущений. Последнее, что внятное он смог выговорить посреди бесконечных задушенных стонов, было разделённое на две части: «Ар… генти…», — а после мир перед глазами рассыпался прахом к ногам, в одно мгновение отключив все чувства, но в то же время словно доведя их до высшей точки. Разрывающее изнутри, словно извержение вулкана, словно ударная волна гигантского метеорита, ударившегося о поверхность, словно взрыв всех Вселенных в одной точке. Обжигающе притягательное и возвышенное. Пара-тройка толчков и Аргенти кончил вслед за парнем, сжав его в своих объятиях так сильно, что затрещали рёбра. Прошла целая вечность, прежде чем размытое сознание вновь обрело очертания и к телу вернулась способность двигаться. Падение на кровать рядом с парнем показалось Бутхиллу вечностью, он ощущал себя словно в невесомости, его конечности были ему неподвластны. Только спустя долгие минуты дыхание обоих пришло в норму, а пульс выровнялся до средних показателей, хоть в мыслях до сих пор гудел белый шум. Бутхилл первым пришёл в себя. Алкоголь окончательно покинул его тело, кажется, вместе с ним были и последние силы двигаться. Он обернулся на Аргенти, что до сих пор с мутным взглядом смотрел в пустоту с блаженной полуулыбкой на зацелованных губах, и не мог оторвать глаз. Пальцы сами потянулись к алым прядям, сами наматывали локоны на фаланги, перебирая пышную копну. Такие мягкие и блестящие даже в полумраке. Свет большого города светился из панорамных окон напротив, переливаясь акварельными пятнами на белоснежной коже, стекая вдоль изгибов тела, задерживаясь искрами в бликах глаз. Хотелось расцеловать каждый его участок, прильнуть губами к бархатной плоти, собрать все растерянные звёзды в одну галактику, поместив в её центре вместо солнца самого Аргенти. Когда парень снова обрёл способность видеть, он перевёл ранее затуманенный взгляд двух малахитов выше, встречаясь с обволакивающей дымкой серых глаз. Терпкой, как горький табак, бесконечной, как Вселенная, неопознанной, как сингулярность. Внутри Бутхилла что-то треснуло. — Нужно сходить в душ, — первым нарушил тишину музыкант, разрывая зрительный контакт и намереваясь встать, но был остановлен резкой хваткой за локоть. — Ты чего? — Не уходи, — как-то жалобно попросил Аргенти, цепляясь за чужую руку, словно тот собирался навсегда покинуть его, — только не сейчас. — Я искупаюсь и вернусь, — ответил музыкант, ласково улыбаясь, — куда же я убегу без штанов? — Но потом ты всё равно уйдёшь, — тоскливо посмотрел парень на него, и Бутхилл ощутил, как холод снова окутал его сердце. Он не хотел признавать этого, но подсознательно уже был готов сбежать при первой же возможности, оставив за закрытой дверью красноволосого, безумно красивого, словно цветение роз, парня и эту пропахшую насквозь тяжёлым вишнёвым ароматом квартиру с видом на весь город. Как бы сердце ни рвалось остаться в тёплой постели и заснуть, прижимая к себе разгорячённое тело, парень знал, что если останется до утра, то уже не сможет сбежать так просто. Всего одна ночь отделяла его независимость от близости, которой он сторонился как огня и боялся больше самой смерти. — О чём ты? — натянуто улыбнулся Бутхилл. — Я всего лишь смою твои и мои следы и вернусь. Если хочешь, то пойдём вместе. Аргенти отрицательно замотал головой, садясь на постель и пряча глаза. Он читал Бутхилла как открытую книгу. Даже если сам музыкант ещё не понимал, что лжёт, он видел всю правду насквозь, прекрасно осознавая, что если отпустит его сейчас, то больше они никогда не встретятся. Они станут друг для друга не более чем воспоминанием, этапом или стадией, чем-то значимым, но мимолётным, почти неуловимым. Тем, что никогда не сотрётся из памяти, но будет запрятано в самый тёмный её угол. Это не хотелось признавать, но было очевидно для обоих. — Именно этого я и боялся, когда шёл к тебе на встречу, — признался Аргенти, — что в какой-то момент всё закончится и ты исчезнешь. — Прости, — горько поджал губы Бутхилл, — мы должны будем расстаться. Так будет правильно. Аргенти встрепенулся. — Кому должны? Для кого правильно? — вопрошал парень. Он поймал чужую ладонь, переплетая пальцы и касаясь её тыльной стороны губами. — Всё ведь было так хорошо. По крайней мере, мне так казалось. Прошу, не убегай от меня, я не хочу проснуться утром один в пустой квартире, где единственным напоминанием о тебе останется мимолётный аромат твоих духов на простынях. Бутхилл не знал, что на это ответить. Честно не знал. Он ощущал ту же самую тоску от осознания быстротечности их связи, что эта история закончится с наступлением рассвета, когда за ним навсегда захлопнется дверь. Как бы он ни хотел остаться, это было невозможно. Близость поставит под угрозу не только его, но и этого человека, приведёт к необратимым последствиям. Парень не был готов снова собирать себя по кусочкам после того, как потеряет кого-то настолько дорогого. Да, его сводила с ума жизнь в одиночестве, да, он сгнивал изнутри от невозможности высказать всё накопившееся, зная, что его бы обязательно поняли и приняли вне зависимости от обстоятельств, да, он втайне завидовал, смотря на обрётших своего близкого человека пар. Но так было безопаснее. Безопаснее для него, для его едва склеенного сердца, собранного по осколкам и спрятанного в самом тёмном углу души. Он бы хотел дать шанс Аргенти, хотел бы доверить себя под его покровительство и раствориться в его объятиях, но слишком боялся обжечься его ослепительным светом, когда все чувства взорвутся подобно звезде, сжавшись до размера крохотной точки во мраке. — Почему? — не мог принять правду Аргенти, утыкаясь лбом в чужие ладони. Отчаяние переполняло его сердце, разрывая на части. Едва обретя то, что называют счастьем, оно рвалось прочь, лишая даже шанса на будущее. — Потому что никто другой не поймёт меня также как ты, — выдохнул Бутхилл, беря в ладони лицо Аргети и заглядывая в самую глубь глаз, — так же, как и я тебя. Пожалуй, это эгоистично, но я знаю, что никогда не найду никого лучше, светлее и искреннее тебя. Ты само совершенство, Аргенти, от улыбки до жестов, и я был бы счастлив связать наши судьбы воедино. Но я не смогу снова пережить такую глубокую потерю. Если ты однажды уйдёшь из моей жизни, это будет ударом, который я уже не вынесу. Поэтому как для меня, так и для тебя, будет безопаснее избегать друг друга, поставив в этой истории точку. Глаза Аргенти стали стеклянными, прозрачными, словно лёд, готовый треснуть в любой момент, а в уголках скопилась влага. Он одновременно ощущал всё и ничего. Огромная чёрная дыра высасывала из него жизнь. — Почему ты берёшься судить о будущем, даже не дав ему и шанса? Почему убегаешь, даже не попробовав? Ты всегда успеешь бросить всё, когда станет больно, но зачем лишать себя шанса стать хоть чуточку счастливее? — вцепившись в ладони уговаривал парень. — Я знаю, каково терять нечто настолько дорогое, что никаких благ мира не хватит, чтобы закрыть эту брешь в сердце. Ты ведь сам говорил, что своей музыкой хочешь показать людям, что жизнь после этого не заканчивается, что нужно идти дальше. Встать на ноги заново сложно, но нужно, лишь оставив прошлое в прошлом ты станешь сильнее. Неужели ты противоречишься сам себе? Или твои слова были ложью? — Бутхилл активно отрицательно замотал головой. Он действительно так считал. Но порой сомневался в своих же убеждениях, сталкиваясь лицом к лицу с сложностями. — Я не хочу разрывать нашу связь что бы ни случилось, поэтому готов на что угодно. Ты моя Красота, Бутхилл, — Аргенти обхватил лицо парня обеими руками, произнося уверено, без нотки сомнений, — ты, твоя история, твоя музыка и твоя душа. Ты одна из основополагающих причин, почему я стал тем, кто я есть. Если бы я мог, я бы расцеловал каждую твою мысль, каждое слово, что ты произносишь, твоё сердце и ауру. Если хочешь, то стану светом во тьме, или, хочешь, отдам свою душу на растерзание, лишь бы сделать тебя счастливым. Бутхилл, моей огромной любви хватит нам двоим с головою, только позволь мне это доказать. Бутхилла рвало вклочья изнутри. Верить Аргенти хотелось, даже без доказательств, просто потому что Бутхилл так чувствовал. Если бы не клеймо вечного одиночества, он бы бросился в чужие объятия с разбега, не сомневаясь ни на мгновение. Но… потеряв однажды всё, начинаешь ценить даже осколки пыли, радуясь тому, что хотя бы они остаются с тобой, сомневаясь, что достоин даже их. Боясь даже взглянуть в сторону чего-то большего. Бутхилл боялся разочаровать этого человека, разбить фарфор очарования о реальность. Переступить через себя было страшно, до дрожи в руках, сорванного дыхания и гулких ударах пульса в ушах. Все годы одиночества проносились снова и снова перед глазами, напоминая, как было больно и как, может быть, станет снова. Бутхилл привык идти на риск, его не пугало бросаться в самое пламя, а после выходить из него с едва обожжёнными подошвами ботинок, но только если это касалось исключительно его. Он никогда не втягивал в свои авантюры других, боясь сделать больно, не решаясь взять ответственность, потому что это значило поставить под удар другого человека. На себя ему было плевать, он выживет любой ценой и продолжит своё шоу, но если по его вине пострадает ни в чём не повинный, он будет ненавидеть себя за это до конца дней. Парень тяжело вздохнул. — Существует легенда, что имя «Бутхилл» произошло от названия кладбищ, где похоронены, так сказать, умершие в сапогах, то есть ушедшие насильственной неестественной смертью. Если так подумать, — он откинулся на кровать, вглядываясь в тёмный потолок, — то вся моя жизнь изуродована горечью потерь, и только я, единственный выживший, стою в окружении хаоса. — Потери на пути неизбежны. — К сожалению, таков путь ковбоя. Молчание резало струны нервов словно смычок по струнам скрипки: мучительно тонко, леденяще пронзительно. Бутхиллу хотелось курить и разорвать себе грудь, Аргенти молча молился. Больно было обоим, сердца изнывали одинаково сильно. — Я расскажу о себе всё, — глухо произнёс музыкант, — про семью, беспомощность, стекло в глотке, приторно-сладкий запах крови и одиночество. Постарайся не испугаться. Мыслей было слишком много, чувств не меньше. Делиться прошлым непривычно, до скрежета зубов тошнотворно, заново перебирать осколки прошлого себя, склеивая в общую картину событий, выставляя её на всеобщее обозрение стыдно и страшно. В данном случае, для одного единственного зрителя. Который оказался не так прост. Его понятие морали и истины абстракты, выкручены в неизвестных частотах и зашифрованы на вымершем языке. Но так их только интереснее познавать. Читая по глазам и по песням, они раз за разом терялись в безрезультатности действий, в вымученной честности, не зная, что случится в конце, но ступая голыми ступнями в персональные болота друг друга. Выкуривая сигарету за сигаретой, наблюдали за горящим очагом несбывшихся надежд, подбрасывая в пламя исполосованное шрамами прошлое, полное горечи и моря пролитых слёз. Одиночество сравнимо с чёрной дырой во мраке космоса. Оно опасно, затягивает своей мирной безопасностью и отсутствием обязательств, ведь всё зависит исключительно от тебя самого и твои действия никак не отражаются на других. Постепенно превратившись в привычку, от него сложно отказаться, потому что начинает казаться, что окружающие только и знают, что истощать твою энергию, заполняя пространство внутри бесполезным мусором, от которого и избавиться жалко, но и спотыкаться достало. Но когда сталкиваются две сверхмассивные чёрные дыры, поглощая друг друга и становясь единым целым, понимаешь, что иногда не так уж и плохо разделить одиночество с кем-то, кому также страшно столкнуться с неизбежностью ледяного мрака.