Кости нежнее чешуи

      Занятная вещь — чужие выражения лиц. Люди зовут это «мимика», словно на каждое отдельное слово о состоянии лица им нужны ещё слова, одного ведь недостаточно. Нужно слово об общем. Потом слово о частном. Потом слово о частном внутри общего и о частном без оного. Но слово о словах? Какая дурость. Их и так слишком много. Краткость, лаконичность формы людям ведома только в редкие проблески вдохновения. В ином же случае с речью они обращаются весьма вольно: свяжи два слова кое-как друг с другом, и уже удача. И для чего тогда хвалёные людские достижения и любовь к воображению? Только ради новых слов? Творцы-сочинители. Воображать решили зачем-то буквы вместо действительно полезных вещей… Впрочем, учёный ум может и понять, и принять, и всеми теми словами пользоваться. Конечно, с могуществом Вечных человеческая смекалка не сравнится, но многослойность и многословность любителю трактатов и каталогов очень нравятся. Приятно отделить одно от другого с помощью слов и обозвать чем-то особенным. Многословность… Из всех четверых черта, пожалуй, только Лоусе. Многослойность ей тоже присуща, как внутренняя, так и внешне — столько тряпок на ней… И все разной длины, что рукава, что юбка. Безвкусица на потеху другим.       Что-то разум отвлёкся. Началось всё с них — с эмоций. С проявлений мягкотелости, как сказала бы Себилла. Из всех них она по-эльфийски назовёт полезной только злость.       Фейн бы осклабился, если б лицо вообще осталось. Иногда он думает, что совершенно не представляет, как мимика маски со стороны являет зрителю то, что нужно на лице изобразить. Натягивая личину, он не ощущает ни кожи, ни мышц. Один волшебный зуд. Остаётся только догадываться, как маска ведёт себя, что выдаёт, что скрывает… Может, вообще ничего, и нечего тут голову ломать. В других видно больше. Себилла вечно хмурая — брови как будто на её лице сменяют стадии угрюмости и злости. Ящер просто мимики лишён — практически. Всё подвижное на его чешуйчатой морде — только веки, и по ним и очень просто, и практически невозможно понять его текущую эмоцию. Остаётся слушать интонацию и угадывать уже по ней. Это, впрочем, Фейн сразу заметил, но выводы сделал уже сильно после от начала путешествия. Одна Лоусе в лице как целая палитра: то растерянная, то смешливая, то самодовольная. Незаметно, немного даже втайне от других мыслей, для наблюдений Фейн выбрал Лоусе.       Первоначально смысл был лишь практический — вглядеться в её хорошенькое лицо как раз тогда, когда она мелет языком. У неё брови играют. Губы двигаются много-много. Кожа вокруг глаз собирается в тонкие морщинки. И веснушки на щеках — то мелкие, то крупные, но никогда средние. Кожа, обтягивающая скулы, сама натягивает их повыше, поближе к солнцу — как будто и так не видно, что рыжая. Для группы тоже практический смысл был — как-никак, быть человеком среди людей из четверых для неё одной стало своеобразной привилегией. На неё не косились, не принюхивались к затхлости и заглушëнному зловонию, не затеивали драк. В ней не читалась издалека ни гибкая, по-варварски жестокая эльфийская походка на пружинящих ногах, ни твёрдый ящеров шаг. Ей не приписывали имперское высокомерие и не обвиняли во всех смертных грехах Ривеллона — Лоусе просто была, и она была своей, на своём месте. Фейн считал её лидером, потому как именно на неё ложилась организация их общего быта и минимальная безопасность среди иных людей — да и не только их. Первоначально он счёл это даже несправедливым к ней, ведь работа Лоусе доставалась порой самая неприятная. К тому же, Фейн только отдалённо понимал взаимоотношения людей. Может быть, именно поэтому и молчал. Принц косился на показное кокетство, как на что-то очевидное. Себилла просто была жестока и характером и дерзка, и резка, чтоб нормально говорить с людьми. Фейн… Фейн просто не умел общаться, не вызывая подозрений. Сама Лоусе относилась вроде как спокойно — всем в партии по посильной работе, и тоже не говорила ничего.       Пример для подражания, однако, из Лоусе отвратный — то рот не закрывается, то улыбка не сползает. Нельзя же так же бессмысленно и беспощадно улыбаться первому встречному. Впрочем, она сама понимала, что можно. Люд честной её боится. Нечестный — опасается. Синь в одном её глазу, из-под рыжей челки, зловеща и жестока. Синь в другом — холодна и равнодушна. В них обоих синева пустая, как склянка: ни глубины, ни звука высоты. Лазурная, светлая, раз на душе ни облачка; но густая, беспросветная, как шторм, как темнота волны в гневе — как сейчас.       Только что к ней пристал тот бард. Пополам сальных комплиментов, пополам хвалебных — и неясно, какие покоробили её больше. — Да брось, — шипит на неё Себилла, — ты же и раньше имела славу. Прими её снова. Воспользуйся.       Принц смотрит на неё укоризненно, выражая к Лоусе сочувствие через аккуратное наполнение её кружки. Она сидит рядом, совсем близко, и он почти физически может ощутить, как под рыжей копной волос её лицо пытается не распылаться от гнева. Ящер отдаёт ей кружку, и мягкое пожатие его горячей чешуи на ладонях говорит ей что-то важное и успокаивающее. Принц явно знает, что такое дурная слава. — Он просто болван, — вполголоса вздыхает Лоусе, стараясь не морщиться от выкриков с помоста. — Никак не заткнется.       Фейн напротив как всегда молчит. Ей неуютно — сквозь его человеческую, ничем не привлекающую маску проглядывают его настоящие черты, и пустые глазницы его черепа она трактует как осуждение. Забывшись, смахнув наваждение, Лоусе опрокидывает в себя всю кружку. — Хочешь, закудахчет? — ровно произносит Фейн, не двигаясь ни лицом, ни телом. — Не стоит, — качает она головой, и Фейн замечает, как то ширится, то сужается на её голосе зрачок Принца. — Нам не нужны проблемы.       Принц, соглашаясь, прикрывает глаза кожистой плёнкой и теперь как будто дремлет. Фейну смешно — видеть, как она слушается Принца, сама то и дело поглядывая на кинжал Себиллы… Что ж, она даже не догадывается, что лидер здесь она. Прояви она другую свою сторону…       Лоусе, впрочем, морщится как раз этой стороне.       Гном за спиной не затыкается, во всю декламируя, что Госпожа Песня не только отлично поёт, но и неплохо бесчинствует. Её чудесные рыжие волосы задорными колечками сыпятся ей на плечи, пока очарованного её пением и этими самыми плечами изнутри голодно пожирает Пустота. — Там всего один куплет некрасивый, — пытается подбодрить её Фейн, но таким фактом ничего не сделать — разве что только хуже.       Лоусе с неудовольствием ëжится в шаль, набрасывая её на пресловутые плечи. Её рыжие волосы стянуты лентой и сыпятся кольцами уже по спине. — Лучше, чем памфлеты о Божественном, подруга, — лениво добавляет Себилла, — но если тебе не нравится… — Нам не нужны проблемы, — говорит Лоусе твëрже, уже не заботясь, что ей в спину кто-то может посмотреть, — всё в порядке.       Глазами она выбирает из троих для одобрения почему-то именно Фейна, и он едва заметно ей кивает, ещё больше укрепляясь в правильном выборе. — Так и быть, узнали о твоём прошлом, — говорит Принц, медленно шевеля зрачком под пеленой плёнки, — вечер историй теперь вынужденный. — Хочешь узнать больше? — напрягается Лоусе. — Что сама расскажешь, — хмыкает Принц. Его красная чешуя от свечи блестит рыжиной, но не такой рыжей, как её волосы.       Фейн точно знает, в чëм тут дело. Вернее, догадывается — тайны никакой нет. Все держат прошлое в секрете, потому что ни у кого из четверых оно не прошло простым и счастливым. Следует оценить опасность.       Эльфийка… Не совсем безумна, но, пожалуй, не до конца прямолинейна, а только пытается такой казаться. Слишком агрессивна. Слишком импульсивна… Красный Принц её хорошо уравновешивает. Он спокоен, хоть и нахален до себе одному понятных почестей. Увы, короли ничто без королевства. Сложно обвинить его, если принять на веру, что корона у него действительно когда-то была, а теперь утрачена и ждёт возвращения. Однако, он потому и общий лидер, что решения принимает взвешенные и в случае чего уйдёт мирно и без злости. Про себя Фейн вообще ничего сказать не мог. Ему надоели то ли сны, то ли видения — как собственное пробуждение до полноценного мага Истока, так и то, во что оно вылилось… Видеть Семерых, конечно, необычно для большинства, но для определённого круга привычно до безобразия. Фейн не ощущал себя особенным — даже если Гратиана, молясь на коленях в своëм источнике, почти заверещала в голос, когда узнала, что он не просто благословлен Амадией, но и… Что «но и»? Глупые смертные. Только и ждут, что подачки от бога. У Фейна не было иной цели, кроме как познавать мир. Стать затем пробужденным, а потом и возвыситься… Что ж, иногда судьба выбирает тебя, а не ты её. Лоусе, казалось, тоже по этому поводу грустила.       Вот и Принц… Так же, как и Фейн, оценивает сейчас вероятность. Чужую опасность. Опасность конкретно Лоусе. Она сама прекрасно понимает, что сейчас решается её судьба. Нельзя рассказать слишком много. Нельзя и мало, и односложно. Её рассказ должен быть искренним, но не подробным. Жестоким, но таким, чтоб не казалась жестока она. Несправедливым — но только к ней одной. Если её бросят сейчас, всё пропало.       Потому она и смотрит на Фейна — ищет у него поддержки, потому что ему всё равно. На других. На себя. На неё. — Я и правда… Ну, — нервно улыбается она в кружку, — всё пойму, если… уйдёте. Я и сама себя боюсь. — Опять слышишь голоса? — понимающе кивает Красный Принц. — Только один. И он… Он не похож на другие такие из баллад и легенд. Он называет себя древним демоном, но я не находила ни имён, ни упоминаний. Он не даёт, запрещает о себе говорить и искать… И… Быть марионеткой своего тела, идти, не разбирая дороги, творить зло… Уж лучше б пели только про волосы.       Фейн рад, что снаружи равнодушен, и иллюзия его человеческого лица совершенно ничего не выражает, в отличие от Лоусе, склонившейся над чашкой. Ей горько, что-то связывает ей язык, что-то запрещает ей продолжить и сказать правду. Каково быть опасным для других? Каково любить своих ближних, но быть ими брошенной?.. Принц принимает решение. — Наш мертвец всё равно не спит. Приглядывайте друг за другом.       Фейн бы изобразил иронию, если б мог. Социальный конструкт наличия своей женщины призывает не перекладывать заботу о ней на других. Принц вряд ли знал, что произошло на корабле. Лоусе согласилась — может, по той причине, из-за которой так сейчас расстроилась. А может, стихи этого бесталанного гномьего недоумка были правдивы, и она действительно волосы распускала, чтобы кто-то за них потом тянул.       Безумие, не меньше.       С тех пор прошло и много, и мало. Тревожность загрызла Лоусе изнутри.

***

      Нежный звук лютни под пальцем, небрежно гребущим струны. Странно слышать её звонкую музыку в ночных доках. Антураж гротескный. Рыбой воняет, тухлятиной. Волна бьёт в сваи, и половицы настила скрипят на неё обиженно и нестройно. Смрадно, и смрад отравляет меланхоличность ночи. Кто же крадётся из таверны, чтоб веселиться в одиночку? Фейн не хочет её прерывать. Она играет что-то простое, плясовое, и ленивый плеск волн, их тяжёлый ритм и медленный нахлест сюда совершенно не подходят, но дисгармонии не создают. — Ты могла бы играть для других, — негромко говорит он, присаживаясь позади. — Принц прислал? — понуро спрашивает она, меняя манеру игры на спокойную. — Я не его слуга, — мрачно отзывается он. — Как и ты. — Как и я… Значит, сам? И почему? Разве тебе не всё равно, что чувствуют люди?       Фейну хочется оскалиться, оскорбиться, но за него это делает личина, только смысла всё равно нет — Лоусе сидит спиной, и всё, что ему видно — её рыжий в колечках кудрей хвост. Он понимает, что она, должно быть, права, и логика Вечных в эмпатии не нуждается, но наблюдение за ней интерес вызвало больший, чем за другими: людьми, гномами, ящерами, эльфами — он начал замечать, что тревожится от её тревоги сам. — Принц просил только присмотреть. А решил, что терпеть припадок в одиночку тебе будет не так страшно, уже я сам. Разве суть людей не оставаться сплочёнными?       Лоусе замерла, заглушив перебор. Позволила себе короткий вдох — впрочем, полный рыбьего зловония, и продолжила играть. — Голос говорит, что ты ищешь слабые места, — слабо усмехается она. — А что говоришь ты? — Спасибо, — сдаётся она. — Даже если человек из тебя никакой.       Она косится на его ладонь, спрятанную под иллюзией личины. Второй он держит перо, которым, должно быть, что-то писал. Вёл, как всегда, заметки. Потом услышал, как встала с постели, подобрала лютню и тихо зашагала к лестнице. Ночных посетителей в «Чёрном быке» вряд ли бы хоть раз смутила одинокая женщина, покидающая таверну с надетым капюшоном. Так и не выпустил пера из рук, захватил с собой, рассеянный. Рассредоточенный. Ушедший за простым порывом. Может, он и не солгал?       Фейн чувствовал с ней общность интересов, и только. Возможно, она была своего рода инструментом приобщения к человеческому, но, так или иначе, она сумела научить его простым эмоциям и их чтению. Он понимал, что ей грустно. Он превосходно понял те области социальной жизни, что касались чести, уважения и положения в обществе. Его собственное происхождение сыграло в этом на руку — признание он ценил больше всего. И именно признания она, казалось, побоялась лишиться. Это было достаточным обоснованием для грусти. А ещё по какой-то неясной причине люди, хорошие люди, не хотели вредить другим. То, как она не хотела вредить себе, понималось куда легче и эгоистичнее. Что ж, может, это был шанс узнать что-нибудь новое. — Ты же учёный, Фейн? Ты знаешь что-нибудь о тварях Пустоты?       Он равнодушно покачал головой. — Тогда я узнаю о нём… Первой. — Бежишь к судьбе сломя голову? — А смысл бежать от неё? — огрызнулась она, снова отвернувшись. — Чем дальше бегу, тем сильнее слышу. Он повсюду. Только изводит. — Ты ещё никого не убила, — насмехается он. — Тебе почем знать?.. — Лоусе, — откашливает он ком в горле, — извини. Я не могу понять твоих чувств, но на правах коллеги… товарища… Пробую утешить. Извини, если не выходит.       Она фыркнула, то ли с иронией, то ли с грустью. — Какой же ты несуразный, Фейн. И почему именно ты прибежал… Не верю, что не Принц. — Принц слишком беспокоится об общем, — замечает Фейн как-то отстранëнно. — Он думает о тебе, как о… Как о звене цепи, о части команды. Ему, кажется, не хочется, чтоб твоё состояние дурно влияло на других. В конце концов, ты нужна и полезна. А ещё ты — человеческая женщина, что бы это ни значило.       Она сглотнула, глянув вниз, на свои ноги, свесившиеся с пирса. Осмотрела бедра, будто впервые видела, и Фейн снова усмехнулся тому, что увидел. — Не принимай слишком лично. Я сужу только по тому, что вижу. Что думает Принц, лучше спроси у него. — Да ясно, что он думает, — поморщилась она. — Послушай только его чуть внимательнее… Он просто нас терпит. — Ну, знаешь ли, эльфийке он всё равно предпочёл тебя.       Она вонзила в него полный негодования взгляд, но тут же оттаяла — или, наверное, допустила, что в самом деле не была против и небольшой конкуренции, и закономерной победы. — Пожалуй, я просто более терпелива и не желаю никому смерти.       Он усмехнулся, смотря на волны. Они мерно плескали по песку где-то сзади, где пирс упирался в берег, и качали набежавший на мелководье плавник. — Раз ты хочешь быть с ним… Извини… За тот случай.       У неё вспыхнули щеки. — Я сама захотела. Это не важно. — Странно, не находишь, — задумчиво повертел он перо и поскреб его кончиком о доску. — Это зажгло к тебе стойкий интерес. — Узнал, что хотел? — хихикнула она, возвращаясь к лютне. — На самом деле, нет, — мрачно покачал он головой. — Да и ты… Ожидала, пожалуй, иного. — Нет, Фейн, — отозвалась она. — Я не ожидала другого. — Значит, научный интерес был только моим? — печально вздохнул он. — Ты разве не распознал согласие? — Я так и не успел спросить. Свечи, красное бельё… Корабль, конечно, постарался, но выглядело сущей вульгарщиной. Это обязательные атрибуты того, что у людей называется романтикой? — О, нет, — смеётся она, — с жизнью ничего общего. В жизни… В жизни вы валяетесь в сене или сбегаете в лес… Тайно дожидаетесь ночи, чтобы… — Если я предложу тебе здесь, — задумчиво жмурится он иллюзорной маской, — ты будешь вся в вонючей тине. — С чего бы такие предложения?.. — Да брось. Жаться к Принцу, чтоб быть его служанкой?.. Ты смелая, яркая, кружишь болванам головы. Ты ждёшь к себе обращения равного, достойного твоей внутренней силы… — Амадия, да? — морщится Лоусе, понимая, что он сам такого никогда бы не произнёс. — Она тебе нашептывает? — Частично, — нейтрально соглашается он, различая оттенки интонации, как негативно она относится к чужим голосам в голове. — Но она лишь даёт понимание, чего ждут люди и женщины в особенности. Богиня-женщина, понимаешь? — Я плюнула в её пруд, — фыркает Лоусе, ощущая, что говорит через него с Богиней, и что та с неудовольствием глядит на неë. — Это не важно, — продолжает он. — Она, конечно, не в восторге, что ты обидела жрицу, но… Но какая-то её часть заставляет меня чувствовать, подобно человеку. Она хочет, чтоб я узнал от тебя, что есть жизнь, чтобы потом… Чтобы сделать правильный выбор, когда он потребуется. Она требует от тебя взаимности. — Ты любишь меня, Фейн? — изумлённо спрашивает она. — Может быть, — пожимает он плечом. — Мне казалось, моя симпатия очевидна. — А мне казалось, ты не склонен обременять себя чувствами. — Такова природа Вечных. Но сейчас я среди людей, и среди людей ты лучше прочих равных. Поэтому… Лично тебе я желаю счастья. — Это так странно, — фыркает она. — После всего, что было… Я как будто узнаю тебя заново. — Не понравилось? Тогда ты выглядела счастливой. — Нет, просто… Мне хватило бы и твоих костей… А ты решил, что самое время показать, что такое… Что ты такое.       Она метнула в него искрой, кометой из глаз, и он отклонился назад, оценивающе разглядывая её лицо. — Пойдём, пока нас не хватились. — Уже передумал обмакнуть в тину? — прошлась она издёвкой. — Я пришёл сюда только из уважения к твоим чувствам, — поморщился он, смотря на лютню. — Видимо, не стоило.       Лоусе тряхнула рыжей прядью со лба, показывая, что не особо поверила. Лицо слегка жгло от стыда, от откровенности этого разговора. И, как назло, произошедшего именно сегодня. А ещё жгло предвкушением продолжения. Ночь обязана кончиться её победой. Хотелось взять своё… или обернуть в свою пользу. — Ты шёл узнать, прав ли был гном, — оскорбилась она ложью. — Что ж, он прав. Знаешь, какие там слова?..       Пальцы бряцнули по струнам и снова начали играть расхожим плясовым перебором. — Корсет с неё стяни… — Довольно, — пресёк её Фейн, неожиданно для неё коснувшись плеча. Она решила, что сейчас он столкнет её в воду, но он потянул её на себя и кинул на грудь. — Пойдём. Не трать мысленный ресурс.       Она тут же вцепилась ему в плечи, жалея лишь, что дубленка прогибается под пальцами, и тела внутри никакого нет. — Пойдём, — тянет он её мягче и деликатнее, — ты не будешь сидеть одна.       Её смятение смешивается с ночью, с гулкостью шагов по доскам, с его рукой на талии. Странное дело, у неё есть вес, но прикосновений будто нет.       В «Чёрном быке» уже куда тише. Гномий бард, кажется, ушёл. Оно и к лучшему, иначе б Лоусе швырнула в него молнией со злости. За стойкой спит пьяная эльфийка… Толкает на мысли о том, где другие. — Остальные наверняка спят, — подгадав еë мысли, задумчиво говорит Фейн, — тебе бы тоже пора. Отдыхай, пока можешь. — Ты будешь тут? — нервно спрашивает она, пока он вращает в скважине двери ключом. — Разумеется.       Он уходит к окну, давая ей время сменить одежду, но Лоусе не торопится залезать в постель. — С тех пор, как я научилась поглощать Исток, оно не отстаёт даже во сне. Я плохо сплю, если не измотана совсем. — Поэтому ты терпишь, пока не свалишься от усталости? Просто потрать Исток. Потом вернётся. — Думаешь? — недоверчиво склоняет она голову к плечу. — Может, заберëшь его сам? — Я не отнимаю чужое, — иронично качает он головой, имея в виду, впрочем, не только Исток.       Она вдруг понимает, что это странный намёк на Принца, и… — Не надо так смотреть. — Как?       Он молчит. — Фейн, — требовательно зовёт она, хватая рукой за челюсть, — смотри сюда.       Наверное, он захотел её оттолкнуть — иначе просто не было бы причин терять маску, но её не пугали скелеты. Провалы его глазниц тёмные и пустые — огонёк в них он сознательно прячет. Лоусе, наверное, должна бы испытать отвращение, но череп действительно кажется ей привлекательным, как минимум, для взгляда. Гладкая, почти полированная кость челюсти приятно холодит пальцы. Он в целом холоден и отстранён — и ей нравится понимать, что он и не рассчитывал ни на что, но был благодарен получить от неё тепло. Принц принял тепло как должное. Принц, должно быть, в самом деле считал её только своим трофеем, к которому относиться следует чуть лучше, чем к людям в целом. Как-никак, она приносит пользу. Как-никак, она опасна, и лучше бы не злить дьявола внутри. — Я смотрю в лицо смерти, — шепчет она, и Фейн осторожно накрывает её ладонь своими костями, — но смерть ко мне добрее жизни. Забирай.       Другая рука легонько толкает его в грудину, и мягкий зелёный свет уходит от груди в голову. Благословение Истока. Она в самом деле сделала это? Он догадывается, что она действительно пытается остаться без сил. На этом Лоусе не останавливается. Она уже чувствует, как одержимость заливает собой кровь, и отчаянно противится всем излишне резким движениям, пытаясь растратить силы как можно мягче и бережнее. К сожалению, Фейн не понимает и не принимает её сигналы так хорошо, как хотелось бы. Демон внутри мешает ей жить, и саморазрушение кажется куда лучшим вариантом, чем ярость.       Она целует холодные зубы, пытаясь, наверное, не представлять, как Фейн выглядел при жизни — в конце концов, он уже показал ей однажды. Сейчас его облик смерти куда ближе к состоянию души. Исток окончательно покидает тело и уходит в него вместе с касанием губ, оставляет за собой слабость и пустоту. — Жалкая женщина, ты можешь заполучить любого мужчину, на кой чëрт тебе я? — стучит он костями, волоча её от окна в постель.       Она глядит на его костлявую кисть поверх своей маслянистой руки. Припадок забирает на себя разум. — Нравятся мои кости? — бормочет она, представляя, что сама стала нежитью. — У меня красивый скелет? — Ты безумна. Иди… К Принцу. Горячая чешуя ящериц никогда не стынет. Захочешь утешения, получишь, — едко смеётся он, внутри сгорая от горечи и бессилия. Ей нечем помочь — только ждать, пока демон отпустит рассудок. — На кой черт мне принц, если я могу заполучить бога?       Фейн качает головой. — Нет, Фейн, ты не понимаешь. Отвлеки меня. Собой.       Он зол её спонтанной тягой к некрофилии. Зол её, наверное, россыпью проклятий, зол её разочарованием и собственным отказом — отчего-то она хочет целовать кости, когда вообще-то он поделился с ней самым сокровенным, чем вообще мог. Позвал в иллюзию о прошлом, даже не надеясь, что сработает. Ей понравилось. Ей безумно понравилось быть избранницей Вечного — но теперь она рыдала, что её жизнь слишком коротка, чтоб ему запомниться. Фейну было всё равно — жалость, конечно, была. Но он хотел даже её короткую жизнь насытить, пожалуй, самыми яркими чувствами, насколько сумел их понять, откуда берутся и как развиваются, и, не колеблясь, отдал ей самое дорогое. Поэтому её следующие слова звучали больно: — О, Семеро. Ты учёный, Фейн. А я для тебя — лишь пособие по анатомии. — Хорошо. Каким мне стать? Таким? — накинул он маску человека и сразу сменил на эльфа. — Или, может, таким? — Я хочу избранника Амадии, а не ничтожную оболочку, — вцепилась Лоусе в его скелетную ладонь. — Ещё успеешь коснуться смерти, — мрачно, но послушно забирается он в кровать. Раз так хочет объятия костей, пусть.       Она оборачивается в скелетные руки, свои ладони кладёт на хребет. Фейн только надеется, что выскользнет из них раньше, чем она проснётся и испугается скелета в постели. Во сне ей должно стать легче.       Исток щиплет его мироощущение — нечувствительные кости к миру не восприимчивы, но магия, пронизывающая тело, чувствует сполна. — Смерть дальше, чем кажется. Наслаждайся жизнью, моя обреченная девочка.       Фейн никогда не назовёт её «моя нежная Лоусе». Как угодно — одержимой, обречённой, только не драгоценной и нежной.       Считает он, однако, по-другому.