Будь моим солнцем

Ли Ляньхуа обрезает ветви чересчур разросшихся ив. День прозрачный, сухой, солнечный, полный осенних паутин. Фан Добин перехватывает их на подлете, отводит от лица: щекотно, и если прилипнут к ресницам, помешают смотреть на Ли Ляньхуа. Ивы и впрямь разрослись, в слякотные зимние дни будет неприятно проходить мимо них, цепляясь за мокрые ветки. Ли Ляньхуа держит нож в левой руке, а гибкие прутья придерживает правой. Она уже работает гораздо лучше, что переполняет сердце Фан Добина радостью. Не зря они искали Ли Ляньхуа, не зря старались помочь… Осеннее солнце яркое, но не резкое. Оно мягко освещает мир: каждый желтеющий листочек, каждую травинку, прядь волос, морщинку у глаз, складку ханьфу. Даже каждую из ресниц Ли Ляньхуа зажигает искрящимся светом. Фан Добин смотрит, и смотрел бы так вечно. Ли Ляньхуа обрезает ветви, а Фан Добин смотрит на него. И вдруг, ни с того ни с сего, его охватывает предчувствие. Даже уверенность. Тяжелая уверенность в том, что Ли Ляньхуа однажды и его обрежет, как эти ивовые ветки. Отрежет от своей жизни. Однажды Фан Добин приедет на побережье, а Ли Ляньхуа здесь не будет. А может, и хижины не будет, как будто и не было никогда. Фан Добин, конечно, перевернет вверх дном весь цзянху, но, возможно, в этот, третий раз никого найти не получится. И что ему тогда делать? Раньше Фан Добина интересовала семья, карьера, совершенствование в боевых искусствах. Все это интересует его и сейчас. Но кому он расскажет о блестяще раскрытом деле, кому покажет освоенный прием, перед кем изобразит смешную сцену из семейной жизни тетушки, если Ли Ляньхуа не будет рядом? Его занятия останутся прежними; вот только потускнеют, померкнут, потому что свет, озаряющий их, озаряющий всю жизнь Фан Добина — это Ли Ляньхуа. Фан Добин любит то, чем занимается, то, что его окружает. Вот только Ли Ляньхуа он любит больше. Ему даже про себя неловко говорить это «люблю»; но ведь это правда. Он действительно любит. Фан Добин понял это довольно давно, и осознал, и принял — и теперь не знает, что с этим делать. Разумеется, он не собирается ничего рассказывать Ли Ляньхуа, иначе возможность его нового исчезновения существенно вырастет. Фан Добин молчал и будет молчать — но ему грустно. Очевидно, тень на его лице плохо сочетается с прекрасным погожим днем, потому что Ли Ляньхуа обеспокоенно спрашивает: — Что с тобой? — Ничего, — качает головой Фан Добин. — Все в порядке. Он не признается в своих мыслях ни под какими пытками. — Давай помогу, — говорит он, подходя к Ли Ляньхуа и забирая из его руки нож. — Твоя правая рука устала, ей нужен отдых. Они стоят рядом, Фан Добин держит нож, зажатый в руке Ли Ляньхуа, и неожиданно замечает, что они теперь одного роста и вообще во многом сравнялись. И его вдруг окатывает ощущением щемящей нежности, боли и любви, такой же бесконечной и теплой, как солнечный свет. Но у него достаточно выдержки, чтобы держать рот закрытым. Говорить начинает Ли Ляньхуа. Ли Ляньхуа, который выглядит слегка смущенным и даже, кажется, немного неуверенным в себе. — Фан Сяобао, — говорит он, — я… Я, наверное, должен кое-что тебе сказать. И сердце Фан Добина тут же обрывается и падает в самую глубокую яму из возможных. Если Ли Ляньхуа не исчезнет бесследно, а объяснит ему причины, по которым должен уйти, Фан Добину будет гораздо сложнее последовать за ним. Он, конечно, все равно пойдет — но это будет равносильно нарушению воли Ли Ляньхуа. Тот умеет быть убедительным. Спорить с ним сложнее, чем с собственной совестью. Фан Добину не привыкать, но… — Что? — спрашивает он, не слыша сам себя. — Знаешь… — Ли Ляньхуа будто подыскивает слова. — Помнишь, когда мы были во дворце императора, и ты остался поговорить с принцессой, а я направился к выходу? Я не хотел, чтобы ты догнал меня. Я хотел, чтобы ты остался и принял свою блестящую судьбу. Фан Добин не хочет слушать дальше. Он понимает, что сейчас Ли Ляньхуа скажет что-то ужасное, что-то, что навсегда сломает жизнь Фан Добина. Хочется закрыть уши руками, но он давно не ребенок и готов принять неизбежное. Правда, улыбнуться по-взрослому, наверное, не получится. — Но я был рад, когда ты догнал меня, — продолжает Ли Ляньхуа, глядя куда-то ему в плечо. — Я был счастлив этому, хоть и не должен был. Фан Добин сначала не верит своим ушам, а потом тоже радуется неизвестно чему. Его тогдашний выбор ненадолго обрадовал Ли Ляньхуа — чем не повод? Ли Ляньхуа хотел видеть его рядом с собой, хотел, чтобы он остался в Лотосовом тереме, — пусть это ничего не значит, но все равно слышать об этом радостно. — Фан Добин, — лицо Ли Ляньхуа становится серьезным, и Фан Добин успевает снова испугаться, — я не должен говорить тебе этого, не должен даже думать. Но я не Ли Сянъи, я слабый человек, поэтому скажу. Я был бы счастлив, если бы ты всегда выбирал меня. Всегда был рядом. Солнечный день сверкает и расплывается в глазах. Фан Добин открывает и закрывает рот, захлебываясь воздухом и толпящимися на языке словами, как не случалось с ним уже давно, года три, пожалуй. — Я буду счастлив оставаться с тобой столько, сколько ты захочешь, — наконец говорит он. — Ли Ляньхуа, я никуда не уйду. А потом его прорывает. Он хватает Ли Ляньхуа в охапку и кружит по желтым листьям и срезанным веткам. Осень намертво увязывается в голове со счастьем. Опомнившись, Фан Добин бережно ставит смеющегося Ли Ляньхуа на землю, поправляет на нем одежду. — Я тут закончу, — говорит он. — Ты отдохни, тебе не стоит столько напрягаться. Даже если мир рассыплется в труху, думает, глядя на Ли Ляньхуа, Фан Добин, он соберет его заново, только чтобы Ли Ляньхуа было где сажать его редис.