Дай мне победу!

      Не спится.       В раскинутом лагере тишина прерывается лишь треском дров и редким сопением лошадей. В воздухе стоит запах крови, обагренная ею земля скорбит о тех, чьи жизни оборвались стальным мечом широкоплечего воина.       Лучший из лучших воинов, сидя у костра, раздумывает о завтрашней схватке с врагом, почесывая густую бороду. — Боже, подари нам победу в этой войне, — тихим шепотом слетает с губ воина. Но этого было достаточно, чтобы услышать слушающему. — Возьми с-сам, — протяжно шипит нечто в темноту.       Воин напрягся. Рукоять меча крепко обхватила крупная мозолистая ладонь. Он прислушался — тишина. Может, воин бы и подумал, что показалось, но время сейчас такое, что казаться не может. Он поднимает товарища, дабы тот последил за костром, и решает сделать обход лагеря.       Чем дальше воин уходил от войска, тем темнее казалась ночь. Звезды на небе совсем не давали света, будто гасли на глазах. В кустах послышался шорох. Осторожными шагами, неслышными, воин подходит ближе, вытаскивает меч из ножен и готовится нанести удар. Секунда и от куста остались лишь ветки. Воин склонился над кустом. В остатках ветвей лежала тонкая с блестящей черной кожей перерубленная змея. — Даже тебя Бог не отвел от смерти.       Воин встал, но тут же резко осел на землю. Голова закружилась, ноги задрожали, стальной меч выпал из рук. Перед глазами виднелась лишь уползающая вдаль змея. Уже не перерубленная пополам. Целая. — Вс-ставай, — твердит голос в голове воина. И не смотря на боль в теле и вибрации в голове, он подчиняется приказу неизвестного.       Ноги сами приводят воина к развалинам. Вокруг ни души, небо чернее-черного, тишина сильно давит на голову. В развалинах горит ярко-красный свет. — Огонь так не горит, — проносится в его голове, но тело совсем не слушает воина — движется ближе.       На дне развалин горит пентаграмма, вокруг разрушенные статуи некоего божества смотрят с неописуемым голодом. Воина бросило в холод. Необъяснимый страх заставляет сердце колотится слишком быстро для человека. Но что такое колдовские штучки для того, кто видел ад на протяжении уже трех лет войны.       Тело вернулось под контроль разума. Воин достает меч, осматривается вокруг, двигается вглубь развалин, обходя пентаграмму. — Покажись! — требует воин, продвигаясь вглубь.       В конце развалин возвышается нечто похожее на алтарь, воин подходит ближе и только сейчас чувствует запах. Пахнет кровью. От вдыхаемого воздуха тело будто тяжелеет, кожа словно пропитывается железом. На алтаре углубления, заполненные красной жидкостью, складывались во фразы непонятные воину.       Рядом с пентаграммой что-то прозвенело. Будто скрестились клинки. Звук металла был подозрителен.       Воин напрягся, держа меч наготове, прошел к пентаграмме. Внутри сидела змея. Та самая, что оставила след зубов на голени. Она не сводила глаз с воина и словно… улыбалась.       Он ринулся вперед, вступил в центр пентаграммы и одним ловким движением проткнул было змею, пентаграмма под ногами треснула. Увернувшись, змея вновь заулыбалась, поползла по лезвию заключенного в камне меча вверх. Воин резко обхватывает меч, пытаясь прижать к нему змею, но не успевает. Она вновь ускользнула. С ладони льется кровь, змея вновь уползает, оставляя укус на ладони. Воин падает на колени, удерживая тело только благодаря мечу. — Сука, — слетает с губ воина.       Резкий яркий свет, слепит его, но все-таки позволяет увидеть то, что произошло. Змея, улыбаясь, свернулась кольцом, укусив себя за хвост, и засветилась будто утренняя звезда. Перед воином предстала женщина. Лицо ее напоминало больше змеиное, чешуя покрывала ее кожу, улыбка оголяла длинные клыки, а глаза хищно блестели вертикальными зрачками. Черные волосы струились по ее плечам, разорванное платье оголяло стройные ноги. Она зашипела, показывая свой раздвоенный язык. — Боже, ты… — Я, — еще шире заулыбалась она.       Воина охватил страх. Предчувствие смерти било по вискам, но разве был бы он лучшим воином, если бы боялся ее. Он с трудом встает на ноги, поднимает меч и, вдохнув, бросается на женщину. Не убирая улыбки, она уклоняется от удара, и еще, и еще, и еще… Меч рубил лишь воздух.       Силы покидают воина, сказывается змеиный яд, но кто он такой, чтобы сдаться. Сделав обманный маневр, он все-таки задевает ее, рассекая ей левую скулу. — А ты с-силен! Давай еще! — ее глаза загораются пламенем, она слизывает собственную кровь с щеки длинным языком и рана тут же затягивается.       Воин молча поднимает меч, обходит ее, раздумывая над атакой. — Долго думаешь, — дева вскидывает руку, и воина придавливает к земле с такой силой, будто на него обрушились эти развалины. — Кто ты? — Выдавливает из себя вопрос воин. — Та, кто может подарить тебе вс-се что ты попрос-сишь, за маленькую ус-слугу, — змея убирает руку, давление на воина прекращается.       Он откашливается, встает на ноги, не ощущая прежних симптомов, осматривает ту, кто назвалась Божеством.       Она проходит вглубь развалин, нежно касается статуй, взмахивает рукой и рядом с алтарем появляется трон из человеческих черепов, соединенных друг с другом кровью, которая перетекает из одного в другой, хлипко поддерживая форму трона. Змея усаживается на свое место и пальцем подзывает его к себе. — Мы не с-с того с-с тобой начали, но, ес-сли бы ты не пролил с-свою кровь, мы бы вообще не начали, — со скукой в голосе шипит она, изредка выпячивая свой язык.       Воин подходит ближе, ловит мысль о том, что предчувствие смерти сошло на нет и складывает меч в ножны. — Чего ты хочешь? — Это я должна с-спрашивать, ты ведь меня ос-свободил, — хитро щурится женщина.       Воин задумался. Какова вероятность, что она исполнит желание, да и вообще, какова вероятность, что он вернется отсюда живым. Пусть предчувствие смерти больше и не настегает, но все так просто не бывает. Была, не была: — У нас идет война. Жестокая. Мои руки в крови уже по локоть, а войне и конца не видно. Сделай так, чтобы враги сами сдались. Даруй нам победу! — Бьет кулаком в грудь себя воин. — Возьми с-сам, — щебечет змея. — Если с-стороны воют, то так решила с-судьба. — Тогда силы к рассвету! — Вот их дам, — улыбаясь отвечает. — Могу ли я попросить еще кое-что? — Прос-си, — с упованием протягивает змея. — Можешь ли указать мне путь в этой тьме? Выведи меня к свету! — Пос-строй храм, — облокачивается на свою руку женщина. — Я буду ждать тебя там, — последнее что она сказала перед тем как исчезнуть, рассеяться как дымка.       Воин прикрыл веки, помассировал тугие виски и, открыв глаза, оказался подле костра. — Выспались, командир? — молодой воин заливает костер водой. — Уже рассвет, пора в бой.

***

      Дым щекочет ноздри, звон клинков уже не позволяет услышать людские крики. Топот лошадей крошит землю, вдавливает врагов в грязь, ломает кости. Кровь льется рекой, земля окрасилась в багровый цвет. Трупы лежат повсюду: молодые, старые, женщины, мужчины, даже дети. Война идет рука об руку со смертью, забирают всех и каждого, не смотря на то, что возможно чей-то черед умирать еще не пришел. Крики ужаса и просьбы о пощаде — не действуют. Город зачищают под чистую. — Вам дали выбор. Вы решили сражаться. Так умрите как герои, а не трусы! — Выкрикивает она.       Воин оборачивается, пропуская удар в плечо. Больше он такого не допустит, отражает следующий удар противника, и протыкает того своим мечом насквозь. Кровь стекает по серебру клинка, в ее отражении он видит два вертикальных зрачка, он не видит лица, но понимает что она улыбается. Силы наполняют воина, легкими движениями он буквально подлетает к следующему и сносит ему голову. Клинок в руке перестает давать знать о своей тяжести, ноги, пропитанные чужой кровью, бегут вперед, усталость покидает тело.       Танец клинка уносит жизнь пятнадцати человек. Глава войска сдается без боя. Обычно в таком случае главу брали в плен, дабы получить информацию, но жажда крови, поселившаяся в нем из неоткуда, просит поднять меч уже сейчас.       Перед смертью главы, он говорит ту же фразу, что и его Божество.       Голова катится к ногам воина. Бывшее наваждение отступает. Он оборачивается. На него смотрят пустые глаза убитых. Смотрят так, что кровь холодеет. Он смотрит на своих воинов, те с ужасом поднимают глаза на него. — Вы в порядке? — Спрашивает молодой воин. — Да, собираемся и ждем указаний, — отчеканивает воин и уходит с поля боя.             Отдохнув, воин смотрит вдаль на костры, в которых горят тысячи жизней. Он видит телегу, нагруженную трупами и на самом верху тело ребенка. Сердце воина, которое казалось крепче камня, сжимается.

«Они с-сами виноваты»

***

— Уж думала не придешь, — радостно встречает гостя Божество. — Ты изменилась, — оглядывает ее воин.       Чешуя сменилась на кожу, лишь на пальцах и бедрах поблескивали еле заметные чешуйки. Змеиные черты потерялись, остались лишь клыки и раздвоенный язык. Одета она была слишком откровенно для человека, но никак не для Божества. Что уж врать, она была красива.       Она пропустила слова воина. — Как тебе мои с-силы? Понравилос-сь? — Думаю, что с ними война окончится быстрее. — Тогда пос-строй храм. Я дам тебе еще больше, — шепчет в самое ухо. — Построю.       Она засмеялась. Так чудовищно и неприятно, что стало жутко.       Всю ночь воин не спал, отстраивал храм, на утро возвращался к своим, а ночью вновь уходил. Не смотря на то, что он совсем не спал и почти не ел, силы с каждым приложенным к храму камнем только увеличивались. Вот уже был доделан вход, огромные ворота, лестница, статуи восстановили прежний вид. Факела каждую ночь горели сами по себе и не тухли. Воин уже перестал считать ночи, которые он провел в храме.       А она все веселилась.       С каждым восстановленным кусочком храма она становилась краше. А он сильнее. Враги трепещали, имя воина разлетелось по всей округе, никто не хотел повстречать его в любое время дня и ночи. Он слышал про себя множество баек, мол он заключил сделку с Дьяволом, продал душу, или что он сам и есть Дьявол в человечьем обличии. Рассказами о нем пугали маленьких детей.       Его считали не просто непобедимым — его считали Монстром. Даже войско, которое за шесть лет стало родным, теперь с подозрением относится к командиру. В глазах солдат при его приходе на рассвете стоял страх, лагерь окутывала тревога, а в воздухе парило молчание. Впрочем винить их не в чем.       После схватки в любом месте, воин бил коня по бокам, спешил к ней, к той силе, которая поможет ему окончить войну. И всегда успевал в назначенный час.       Но с большой силой приходила большая ответственность. Контролировать себя в бою стало сложнее, глаза омытые кровью уже не отличали своих от чужих. Удивительно, но ему было все равно. Он слышал только ее голос, повиновался только ему и уже привык к зуду от ее укусов. Она требовала его крови, а взамен давала все, что он просил. А просил он одного — силы. Его губы всегда выдавали одни и те же слова, будто бы он не мог попросить чего то другого, но если и мог, то ответ всегда был один:"Пос-строй храм».       И он строил, уже переставая думать о том, почему он все еще не умер от бессонных ночей, недостатка еды, почему он легко может поднять огромный валун и обточить его так быстро и легко, как не может ни один известный ему мастер.       Человечность постепенно в нем умирала. Он не думал ни о чем, кроме храма, кроме нее. Казалось после каждого укуса она становилась все прекрасней, ее щеки наливались розовым цветом, чешуя совсем сошла, вертикальные зрачки стали круглыми, лишь язык так и остался раздвоенным. Товарищи отошли на второй план. Воин закрылся, постоянно блуждал в своих мыслях, передал командование другому и почти не выходил без нужды из палатки.       Спустя полгода храм был достроен. Последний возложенный камень будто сам врос в строение. Показалась она, проплыла, не касаясь пола, по храму. Довольно заулыбалась. — Наконец-то! — Она резко развернулась к воину. — Твоя прос-сьба о с-свете еще в с-силе? — Нет. Передумал. Завтра тяжелый бой. Последний как я думаю. Даруй силу воли, чтобы не пасть перед врагом. Я закончу эту войну. — Война закончитс-ся, когда я с-скажу, — она проходит к трону, усаживается в него и с наслаждением вдыхает. — В воздухе так с-сладко пахнет кровью, я вс-се еще голодна. Подойди, — подзывает к себе.       Воин мешкается. Мысли в голове проносятся со скоростью света, сложилась цепочка. Он отходит на пару шагов назад. — Это отказ?             Она устало закатила глаза. Облокотилась на свою руку, вальяжно расположилась на троне. — С-столько лет я была взаперти, голодная и с-слабая, и вот нас-стал мой день, лучший пир в моем с-сущес-ствовании, а ты хочешь его закончить, — ее зрачки вновь приобрели вертикальную форму и зло блестнули. — Вс-се закончитс-ся, когда я того захочу.       Воин молчит. Мыслей нет. Внутри ни обиды от обмана, ни-че-го. Лишь одно желание — уйти. — Подойди, — говорит, как режет Божество. — Хочешь ос-статьс-ся без моей поддержки? — И без тебя справлюсь. Я сказал, что закончу эту войну. Она громко рассмеялась. От смеха пошли мурашки. В храме резко похолодало. — Да ты — ноль! Если бы не я, ты бы уже давно умер! — Но я здесь. Живой, — последнее что сказал воин перед уходом.       В след ему еще долго раздавался божественный смех, от которого воину впервые стало до жути страшно.

***

      Дойдя до лагеря, воин кое-как добрался внутрь палатки. Голова кружилась, ноги еле двигались, одежда с броней резко стали большими, будто бы он уменьшился. Пара волос упала с его бороды. Волосы были седыми. Но воин этого не разглядел, перед его глазами мелькали прошлые битвы, все убитые им люди, среди которых были товарищи и, что самое страшное, дети. Память разрывалась, подкидывала все больше и больше картин прошлого: испуганные глаза воинов, вздрагивание по утру от его прихода, и кровь, кровь, кровь… Она будто заливала глаза.       Хотелось кричать. Моменты прошлого не отпускали совсем, казалось он сходит с ума. Болит все тело, будто тысяча мечей протыкали его заживо. Но сложнее было голове. Она пульсировала все сильней и грозилась раскрыться, дабы показать что внутри. Спустя время, которое казалось воину бесконечным, он отключился.       Наутро все было намного лучше. Солнечный свет бил в щель палатки. Войско гремело сумками и оружием, уже начались сборы. Воин вышел из палатки. Все взгляды воинов были направленны на него, но хуже было от того, что в этих глазах был ужас. Некоторые вскрикнули, быстро прикрыв рот.       Воину было все равно. Головная боль отвлекала внимание. Он собрал все, что нужно и, оседлав коня с большим трудом чем раньше, поспешил с отрядом к назначенному месту. Весь путь воин сбивался, мешали всплывающие воспоминания перед глазами.       Снова в воздухе звучат клинки, снова запах дыма щекочет ноздри, пробираясь в легкие, вот только нет сил поднять свой собственный меч. И вот отражая атаку, воин пропускает главный удар. Меч, как нож по маслу, скользнул прямо в сердце. Он падает без сил, не понимая куда прошел удар, да и прошел ли. Тело беспрестанно ломит.

И тут появляется она.

— Я хочу не чувствовать боли, — шепчет воин, чувствует стекающую струйку крови по губе. — Вс-ся жизнь — боль, — скалится, оголяет свои клыки.       Воин чувствует как холодеет тело. Как любимый клинок падает из руки. В глазах появляется страх. — Не дай мне лечь в этом поле! — Из последних сил требует, чувствует дыхание костлявой за собой. Она смотрит ему прямо в глаза, проводит бледными пальцами по осунувшемуся лицу, по седым волосам, а следом улыбается. — Забудь с-страх, — казалось в ее глазах было сожаление. — Ты и так уже прах! — Но лишь казалось.       Говорит с таким весельем, начинает кружится, позировать даже, мол запомни меня такой, умри с моим изображением перед глазами, умри с мыслями обо мне. Отдай, наконец, то, чего я так хотела.       Последнее, что чувствует воин, как змеиный язык проникает внутрь, но не в организм, во что-то большее, чем просто органы. Чем глубже она идет, тем темнее становится в глазах, тело уменьшается в размере, будто иссыхает, а внутри никакого страха, просто становится пусто.       Теплый южный ветер уносит останки того, кого люди прозвали Монстром в глубокую лесную чащу, которую освещает лишь яркий свет пентаграммы.