Свет в темном царстве

«Овечка, овечка, овечка, пора ложиться спать. Дай отдых своей головушке, пора уже в кровать. На утро ты проснёшься, или на утро ты умрёшь...» Запредельно долгое время присутствует лишь одна бессознательная тьма, пока вдруг ее не озаряет вспышкой света, и Генри медленно не открывает глаза, издавая приглушенное, хриплое мычание: его голову словно безостановочно пронзали тысячи тяжелых осколков, вибрирующей, но сильной болью отдавающихся где-то в затылке и лбу. Единственное, что, пожалуй, осталось цело — это очки, сидящие на переносице. — Тише, тише, всё должно быть идеально. Ты станешь идеальной жертвой для Него.. Да. — Аниматор слышит бормотание рядом с собой и проводит мутным взглядом по помещению, в конце-концов останавливаясь на сплошном, черном пятне, смутно напоминающем человека. Он склонился над страдающим Штейном, поправляя и без того тугостянутые веревки на его теле, кажется, темными как смоль руками. — Только... Подожди. Штейн ощущает чужое оцепенение, а затем видит отражение лица мультяшного дьявола в нескольких метрах от собственного и невольно покрывается мурашками, не до конца понимая: это просто картонная маска или реальная кожа, чернильная плоть с рогами у собеседника. — Ты мне кажешься знакомым.. — Похититель прижимает палец к незамысловатому подбородку, слегка склоняя голову в право; пока Генри на пробу дёргается в собственных оковах и пытается понять, где же он еще слышал такой тихий, точно шелест листьев, мужской, приятный баритон; но мысли путались, роились в его гудящем мозгу, мешая выхватить подходящий вариант. Штейн глубоко вдыхает и выдыхает, загоняя тошноту, стоящую комом у горла, обратно в недры организма: ему нужно сосредоточиться на внешнем и узнать больше; возможно, это как-то может помочь улучшить скорое весьма печальное будущее. Он моргает и сквозь звёзды и шум, стоящий перед глазницами, внимательно всматривается в отверстия для глаз в чужой маске, темные пятна которой на короткое мгновение после налаженного зрительного контакта блестят желтым. — О, нет-нет, потом.. Я совсем отвлекся, — незнакомец отворачивается и делает несколько шагов в центр комнаты, открывая Генри вид на свою одежду, состоящую из желтых штанов на подтяжках, испачканных местами в каплях чернил и черных ботинок, оставляющих следы от подошвы на полу. — И так... — Где я? — Тихо произносит Генри, перебивая похитителя на полуслове, который резко поворачивается к нему снова лицом, вынуждая покрыться мурашками от столь резких движений. — Хм... По скольку ты, действительно, ценен, я отвечу на вопрос. Но больше не смей перебивать меня. — Последние слова из рта мужчины звучат достаточно холодно, перед тем как он вновь приближается, добавляя уже более добродушным тоном: — Это моя ритуальная комната. Здесь я приношу жертвы нашему Господу! — Генри подавляет желание поморщиться от просачивающейся сквозь чужую речь фанатичности и неожиданно оказывается пронзенным озарением. — Тоесть, этот этаж твой? — Чернильный человек усмехается и скрещивает руки на мускулистой груди. — Именно. — Вот почему голос из аудиокассет был довольно похож на тот, что у его похитителя. Пазл начинает складываться в полноценную картинку, все сходится. И значит.. Значит Сэмми, действительно жив. На мгновение Генри наполняется радостью и облегчением. — Ты... Композитор музыкального отдела... Его бывший директор — Сэмми Лоуренс. — Скорее произносит для себя Генри и, пробежавшись глазами по всему окружению, выдыхает: ему до сих пор было сложно сопоставить бывшего ворчливого, грубого Сэмми с нынешним безумцем... Осталось ли вообще в этом искаженном подобии хоть что-то человеческое? Аниматору оставалось только надеяться. — Возможно.. Овечка, мы опять отвлеклись. — Сэмми пытается снова отмахнуться, слегка напрягаясь. — Сэмми, неужели ты не узнаешь меня? Это я, Генри, Генри Штейн. — Осторожно говорит аниматор, слегка улыбаясь ему, и делает небольшую паузу, когда замечает дрожь в черных пальцах. — Что здесь произошло и... Что стало с тобой? И... Почему ты не отвечал на мои письма? — Ты слишком много думаешь... — Лоуренс хочет договорить, но осекается и решает увильнуть от вопроса: — Я пророк своего лорда, Бенди, а прошлое остается в прошлом. Оно ничего не значит сейчас.. — Оно ничего не значит сейчас. Генри широко распахивает изумрудные глаза — в его душе будто произошел какой-то сбой, а сердце на мгновение остановилось, после начиная колотиться с бешеной скоростью, болезненно отбиваясь от ребер и затмевая головную боль. Вот как. — Ничего не значит... — Шепчет аниматор, не до конца улавливая ушами, говорил ли бывший композитор в этот момент или нет: его мысли стали еще более хаотичными, тревожными; он думал совсем о другом, о любви, о, — Сэмми, так тебе всё равно и на то, что между нами происходило тогда? На те праздничные подарки, от которых ты всегда краснел? На наши совместные вечера, на..- — Заткнись! — Но Генри не реагирует на чужое гневное воскличание и упрямо продолжает толковать о своём: — На первый поцелуй... И всё, что было после него? — Аниматор ненадолго замолкает и облизывает губы в немом ожидании хоть какой-то реакции от оппонента, который, кажется, ненадолго замирает, а затем вдруг яростно подлетает к нему, давая сильную пощечину. Удар вызывает удивление и на доли секунды ошеломляет Штейна, заставляя его очки всё-таки упасть на дощатый пол, а и бех того плохое зрение поплыть. — Я сказал, заткнись! — Он хватает Генри за щеки холодными, чернильными пальцами, обжигая резким контрастом пылающую от недавнего удара кожу, и поворачивает лицом обратно к себе. — С тех пор, как ты ушел из студии, прошло много времени, но я.. Частично ты прав, Генри, я кое-что помню. Помню, как ты бросил меня одного. — Штейн хмурится на последние слова и вздыхает, забывая про пострадавшую щеку. — У меня не было другого выбора! Я не оставлял тебя, ты сам захотел остаться здесь.. — Его некогда блестящие зеленые глаза сейчас наполняются печалью от воспоминаний, вызыванных разумом. — Я пытался тебя уговорить уйти отсюда вместе, но ты был упрямым и стоял на своём, из-за чего и случился конфликт. Когда мы разошлись.. Мне было больно Сэмми, очень больно. Я просто не мог найти себе места! Сэмми в ответ молча отстраняется и отходит, не нарушая мерное капанье чернил, просачивающихся между истерзанных досок потолка. Так же молча прятал подрагивающие пальцы рук в карманы штанов, и ощущал, как собственное мертвое тело медленно оживает из-за присутсвия и нелепого признания лишь одного человека. — Я бы отдал всё, лишь бы вернуться сюда раньше, но это уже невозможно.. — Генри встречается с ним взглядом и пытается улыбнуться — выходит слишком криво, жалко даже для такого «чистого луча солнца как он.» Лоуренс невольно сглатывает, восстанавливая тот момент в памяти, когда на обеденном перерыве, сидя за столом, он наблюдал за смеющимся Штейном. Мужчина казался ему ангелом, вокруг которого расцветали желтые подсолнухи, пахнущие тонким смолистым запохом. Одним словом, малоизвестной дрянью, но позже ставшей для Лоуренса любимой дрянью. Сейчас же, увидя на нем ни тени той былой радости, которую он помнил, композитор неожиданно осознал, как же ему было плохо находиться здесь, в этом темном царстве. Одному. Без искреннего красивого смеха и веселья, приносящего тепло. Без света. — Но нельзя просто сдаваться! Сэмми, давай найдем отсюда выход и сбежим вместе!.. Сэмми? — Слишком поздно. — Сэмми хочет ответить по другому, хочет сказать ясное да, но понимает, что ничего этого не получится, понимает, что их блядские желания никогда не сбудутся. Он мрачно усмехается, улавливая чужое открытое непонимание, — Ты, должно быть, еще не понял, что мы застряли в гребаном цикле! Здесь нет выхода. — Ошибаешься, он есть всегда. — Генри отрицательно мотает головой и уверенно глядит на Сэмми, пытаясь вселить это чувство ему тоже. — Я ни за что не сдамся и пойду до конца. Давай, Сэмми, разве ты не скучаешь по миру людей? Там столько всего произошло, я..! — Дурак, я мёртв! Мёртв! — Сэмми хватает блондина за плечи и кричит в лицо, после уже тихим тоном заканчивая: — Мне закрыта туда дверь давно.. — Но... Этого не может быть, ты же разговариваешь со мной сейчас... — Не смотря на всю былую уверенность, Генри чувствует, что собственный голос начинает дрожать, а скрученные сзади руки сжимаются в замок. Нет, нет. Это не правда.. Это.. — О, перед тобой сейчас лишь оболочка. — Композитор резко переходит на шепот: — Хочешь увидеть мое настоящее лицо? — И не дожидаясь кивка, стягивает с себя маску и бросает куда-то в сторону, заставляя ее издать еле слышный шум. — Вот я! Скажи теперь мне, Генри, хочешь ли ты целоваться и трахаться, да в конце-концов, просто видеться и жить с таким уродом? — Блондин, пораженный, смотрит в блестящее от чернил чужое, худое, по сравнению с остальным телом, лицо; в золотые, но осветлевшие от усталости и невыраженной тоски глаза; в темную прорезь между губ, и не может выговорить и слова. — М, отвечай! — Генри ощущает кожей чужое прерывистое рычание и не может сдержать рвущихся наружу слез, которые солеными реками моментально потекли по коже вниз, пачкая ворот изрядной посеревшей из-за пыли и грязи рубашки. — Это ты дурак, я буду любить тебя любым, Сэмми! — Он порывисто поддается вперёд и соприкасается собственным носом с другим, более прохладным, твердым; трётся о него, целует чернила на костлявой щеке губами и тихо болезненно всхлипывает, заставляя Лоуренса ненадолго опешить и задержать дыхание. — Мне плевать на всё, я так скучал, так скучал... Как же долго я не мог найти тебя! Штейн вдыхает чужой запах химических чернил и останавливается около рта, уже ярко представляя, как поцелует его, попробует на вкус эту жидкость родного языка, нёба, но композитор совершает жестокость, в последний момент уклоняясь и смущенно отводя взгляд в сторону. — Я хотел бы.. зацеловать тебя всего, но нельзя. Это опасно... Я не хочу, чтобы ты страдал так же. — Аниматор кусает губы, сдерживая разочарованное мычание, и уже собирается заговорить снова, как мужчина широкие ладони кладет на его щеки, нежно, медленно оглаживая подушечками больших пальцев кожу. — Генри, мне жаль, но мы не можем больше быть вместе. Ты и я на разных сторонах. Не ищи меня больше, понял? — Он долго смотрит на блондина и соприкосается с ним лбом, слегка сжимая ладони, чтобы затем нехотя отстраниться. — И... Я тоже, Штейн. Композитор разворачивается, стремительно удаляясь в сторону незнакомой двери, находящейся по левую сторону. Исчезая со скрипом навсегда. — Сэмми! Стой, Сэмми!!.. Не оставляй меня, пожалуйста! — Генри бессмысленно кричит это в пустоту и совершает хаотичные отчаянные действия, сгорая в беспощадном пламени безысходности. Пока вдруг он не слышит чужой красивый голос откуда-то из динамиков сверху, и не замечает топор, аккуратно стоящий в углу. Блондин не может не усмехнуться, еле слышно произнося: — спасибо... Сэм. Он весь сжимается от первобытного страха, когда после призыва Лоуренса все вокруг начинает скрежетать, грохотать и дрожать, означая только три вещи: Бенди здесь. Нужно бежать отсюда и как можно скорее найти новое укрытие.

Hey!

There is no medicine

To cure our delirium

And

fix the car without embellishment and die immediately!

И он делает это; спотыкаясь о доски, бежит прочь из злосчастной комнаты, подальше от музыкального отдела и предсмертных криков Сэмми, в которых отчетливо слышалась боль, агония. В голове же Генри до сих стоял звон от сломанных костей, а вены бурлили от восставшей внутри злости и невыраженной скорби. Сердце охладело, умерло вместе с угрюмым композитором, растворяясь в глубокой, не прекращающейся пучине страданий, которые приготовила ему проклятая чернильная машина Джоуи Дрю.