Photograph

Стискивая ткань джинсов, мешком висящих на тощем теле, Накаджима Ацуши боязливо вжался в спинку мягкого бежево-серого кресла. От одного только взгляда нового психотерапевта под кожей зудело так, словно его снова покусали дикие комары. Внимательный прищур, из-за которого у мужчины в белом халате чуть приподнялся кончик прямого носа, настораживал — будто перед врачом сидит зверушка-игрушка очередная, а не пациент, ей богу. Блестящий в лучах заходящего солнца маятник часов, висящих за спиной психотерапевта, ритмично двигался: вправо-влево, влево-вправо. И так — из раза в раз. Глухо цокала секундная стрелка — так-то от сеанса уже минут семь пошло, если не меньше. За зашторенным жаккардовыми шторами окном рокотали в пробках машины, да переговаривались офисные работники, решая, в каком стриптиз-баре они пропустят по бокальчику на этой неделе. Накаджима в который раз мысленно проклял Дазая, решившего внезапно, что висящие на стенах их квартирки фотографии — проблема. Слёзы сами собой выступили на глазах, и Ацуши заморгал усиленно, силясь спрятать их от сидящего напротив человека. — Ага… меняется… — лениво пробормотал себе под нос Мори-сан, почесав покрытую щетиной щёку, и сложил руки домиком, после чего умостил на них подбородок. — В норме, так уж и быть, поставлю тебе галочку, пацан… Взгляда, присущего безумным учёным, он от Накаджимы так и не отвёл. Тот поёжился и всё-таки смахнул влагу с глаз небрежным движением руки. — О чём вы? — Ацуши улыбнулся через силу, громко шмыгнув носом, и нервно хихикнул, думая задней мыслью, что никакой нормальный психотерапевт не согласится поставить сеанс с новым клиентом на вечер пятницы. Почему-то хотелось думать, что Мори-сан — нормальный. Факты говорили об обратном. Пора бы было с этим смириться. Махнув рукой, мол, не берите в голову, врач что-то черкнул в карточке, щёлкнул автоматической ручкой и снова посмотрел на Накаджиму — тот только-только выдохнул, нацепив на себя маску невозмутимости. И вот опять сдался, принявшись теребить прядь чёлки: то накручивал её на палец, то просто стискивал в руке, дёргая резко. — Ацуши-кун, — психотерапевт мурлыкнул заискивающе и наклонил голову к плечу. Пациент, сжавшийся в кресле в комочек, тут же нахмурился, — расскажешь о себе? Чем занимаешься, с каким вопросом ко мне пришёл… Когда твоя жизнь состоит из бесконечных взлётов и падений, ты учишься двум вещам, которые помогают сохранить ясность ума вне зависимости от пиздеца, происходящего за бортом твоего сознания: терпеть и забывать. Иногда к этому списку добавлялся пиздёж, но Ацуши не был искусным лжецом: его то в жар, то в холод бросало, когда Осаму заставлял его придумать очередную историю, чтобы прикрыть того перед начальством. — Я — фотограф, — пробормотал Накаджима себе под нос, после чего сделал несколько глубоких вдохов, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться. Не наговорить бы лишнего. — Уже лет пятнадцать, наверное, этим занимаюсь. — Они с Осаму встречаются со старшей школы, а живут вместе и того больше. Только вот Ацуши этого не помнит, а фотографий, как на зло, не осталось: и фотоальбомы, и техника, и даже паспорта — всё сгорело синим пламенем одной безоблачной ночью. Давно заживший шрам закололо, и фотограф дёрганным движением коснулся сначала рёбер, а после — живота; первобытный ужас навсегда впечаталался в память, но вот вызвавшие его события словно что-то стёрло — как влажная тряпка меловой маркёр с доски. — Что-то случилось? — буднично поинтересовался Мори, делая пометки в карточке пациента. — Нет, — процедил Накаджима сквозь зубы. Никакой гипервентиляции, никакой гипервентиляции, никакой гипервентиляции! Иначе он снова свалится без сознания и уедет на карете скорой помощи в стационар без фотоаппарата. А там — поминай, как звали… — Что мы будем обсуждать? — Вас ко мне записал очень бойкий молодой человек, — психотерапевт снова отложил ручку и уставился на пациента: тот напрягся всем телом. — Кем он вам приходится? Свою жизнь до пожара Ацуши помнил из рук вон плохо: он вообще очень быстро забывал людей, события — на самом деле, всё, что не успело оставить хоть сколько-нибудь значимый след в его сознании. Предыдущие специалисты — море, море! — утверждали, что всё это — особенности его кратковременной памяти. Но Накаджима-то знал, в чём дело. Молчал только. — Мой партнёр, — опустив подбородок к груди, Ацуши спрятал снова блеснувший мокро взгляд. — Надеюсь, на ваше отношение ко мне это никак не повлияет, Мори-сан. — Психотерапевт сахарно улыбнулся и кивнул, поощряя Накаджиму продолжить свою «исповедь». — Познакомились с ним ещё в детском доме, а дальше уже и не помню, что именно послужило началом наших отношений. Я многого не помню. Фотобумага имела свойство выгорать от ультрафиолета, его память, судя по всему, эту особенность весьма охотно переняла. Осаму бледным пятнышком февральского солнца запечатлелся в фотоплёнке его подсознания и ни в какую не выцветал — хорошие чернила при печати, видимо, попались. — Какой он, Осаму? — перебил Мори, снова делая несколько пометок в медицинской карте. Ответа на, казалось бы, такой простой вопрос не нашлось: Ацуши воспринимал присутствие Осаму рядом как что-то само собой разумеющееся. Внутри давно не поднималась волна негодования от чересчур крепких, собственнических даже, объятий, из-за которых Накаджима просыпался от недостатка воздуха посреди ночи: Осаму мёрз, потому что Ацуши всегда, даже в лютые холода, открывал окна. Они оба боялись задохнуться. Несмотря на то, что фотограф обычно до рассвета ретачил фотографии, скрежет кофемолки и запах жжёного сахара по утрам заставляли его сонно поёжиться и, нахохлившись, выползти из спальни в гостиную, объединённую с коридором, чтобы завязать галстук помятому от недосыпа незадачливому работничку в выглаженной с вечера рубашке. На работу Дазай опаздывал с завидной регулярностью, но кофе для Накаджимы всегда оставлял на столе. Да и реализации собственной творческой жилки — пел чертовски хорошо, одно время даже в барах выступал — он предпочитал пресловутую «стабильность» — пока учился, денно и нощно работал бариста, а сейчас и вовсе совмещал две работы, чтобы фотограф ни в чём не нуждался. — Ацуши-кун? — психотерапевт сделал очередную пометку, выводя в карточке следующее: характерно застревание. Возможна дереализация. — У нас с тобой осталось сорок минут. — Ох, — Накаджима кашлянул, пряча слабую улыбку в кулак, — простите, задумался. Родной. Осаму всегда рядом был. Больше ничего сказать не смогу, простите. Даже не помню, как мы познакомились близко. — Достаточно ёмко, — Мори отложил ручку и снова пристально уставился на сидящего в кресле напротив него молодого, но седого мужчину. — Когда Осаму записывал тебя, он обмолвился, что вы были одними из немногих, кто выжил в пожаре Кабуки-Тё. Можешь рассказать, что случилось той ночью? При упоминании того места волосы на затылке зашевелились. Если бы в эту самую секунду Накаджиме выпала возможность перенестись в прошлое, он бы настучал себе восемнадцатилетнему по голове, потому что то, как они поступили… Ну ни в какие рамки разумного не помещалось! Действительно, места в студенческом общежитии закончились, а сиротские квартиры, выделенные каждому из них, располагались в другой префектуре: так по-моему бы не снять комнатушку в нелегальном общежитии, расположившемся в одном из зданий квартала Кабуки-Тё? До учёбы, конечно, добраться просто, съём сам по себе недорогой, а прочие условности и перетерпеть можно, чай не сахарные — не растают. Не растаяли, конечно, но… — Честно говоря, плохо помню, что произошло. Знаю, что здание вспыхнуло, как спичка, — Ацуши вдруг, незаметно для себя самого, напрягся, сжавшись, как оставленный родителями на кассе магазина ребёнок. — Только огонь помню… и как Осаму вопил, когда меня достали из-под завалов, что у меня четвёртая положительная. Потом ничего не было. Опаливший кожу жар забыть сложно; чувство единовременных пустоты и наполненности от протаранившего насквозь штыря, чудом не задевшего важные органы, — тоже. К тому же, вырезки из газет с фотографиями пожарища висели на стене их уютной квартирки, затерявшиеся среди карточек с поездок, прогулок, неторопливых ночных бесед… Такое просто нельзя забывать. Долгие недели, проведённые в реанимации, стёрлись из памяти, окутанные мутным туманом из боли, уколов и позорного кормления через зонд. Совсем как особенно паршивые фотографии с клиентских дней одного магазина украшений пропадали с карты памяти его старенького Nikon D3100. Если бы Мори-сан попросил Накаджиму описать его жизнь одним словом, он бы, не задумываясь, выдал: «внезапность». — Когда у тебя начались проблемы с памятью? — психотерапевт принялся крутить ручку между пальцев. Пожар в Кабуки-Тё случился в день, когда они только заселились в общежитие: коробки с вещами ещё разобрать не успели, но вот фотографии — их тогда было не так много — развесили, потому что без них Ацуши чувствовал себя пустым. На стенах, точно таких же, как в кабинете психотерапевта, кое-где виднелись подтёки — как потом оказалось, бензиновые, — и стоило зданию загореться, как все фотокарточки растворились в пламени вместе с воспоминаниями. — Не помню. В пожаре всё сгорело, и я, честно, ничего не помню. Избегая смотреть на психотерапевта, фотограф разглядывал корешки расставленных хаотично книг и папок: у доктора Мори определённо была своя особая система хранения. — Всё сгорело? — наигранно вскинул брови Мори и — наконец-то — снова принялся что-то писать: у Накаджимы от сердца отлегло, когда пристальный взгляд перестал его буравить. — Что ты имеешь в виду? — Что всё сгорело, — цыкнул фотограф, покосившись на психотерапевта. — Что ещё? Не ищите смысл там, где его нет. На смену оцепенению пришло раздражение — вот как Ацуши назвал бы охватившее его чувство напряжения, смешавшееся с желанием пристукнуть человека, вторгшегося в личное пространство без особого на то разрешения. Каждый третий психотерапевт — сложно сказать, сколько их сменилось за одиннадцать-то лет — пытался «незаметно» подковырнуть своего пациента: игрался с интонацией, постановкой вопроса, вложенным в слова смыслом… — Ты бы видел сейчас своё выражение лица, — хмыкнул психотерапевт, вновь что-то записывая. Накаджима возмущённо поджал губы и принялся буравить начинающую лысеть макушку Мори. — Да что вы там всё пишите? — не выдержал Ацуши и, уперев руки в колени, посмотрел на психотерапевта, продолжившего как ни в чём не бывало заполнять пустые строки в карточке. Он молчал, не отрывая взгляда от стола, и даже не вздрогнул, когда Накаджима стукнул кулаком по столу. — Вы ведь понимаете, что я ничего не скажу. Горло запершило так, будто Ацуши снова надышался угарным газом и силился глотнуть свежего воздуха, заходясь судорожным плачем: ему больно, больно, больно! — Я это не просто понимаю, — вкрадчиво прошелестел Мори. Фотографу пришлось даже прислушаться, так тихо тот говорил (или, может быть, шум на улице просто стал плотнее), — я это знаю. Равно как и то, что ты будешь винить себя за потраченные деньги и за неоправданные ожидания Осаму. — Накаджима пристыженно молчал. — Я был бы не против просто получить свои деньги и уйти домой, вместо того, чтобы копаться в твоей голове, — её, поверь, придётся чистить и чинить столько же, сколько ты её чернил и ломал. — Почему вы так в этом уверены? — вскинулся оперевшийся на стол Ацуши. Покачав головой, психотерапевт устало откинулся на спинку стула и потёр переносицу, кряхтя разочарованно. — Каждый пациент уверен, что его случай — уникальный, — доверительно сообщил человек в белом халате, пропахшем сыростью и пылью, и постучал пальцем по карточке, после чего вальяжным движением руки указал на книжный шкаф, который Ацуши рассматривал несколькими мгновениями ранее. — И что его мозгоправ — идиот конченый, купивший лицензию где-то в подворотне. — Вовсе я так не… — Но поведение каждого из вас одинаково легко считать, если знать, куда смотреть, — закончил Мори и, перегнувшись через стол, щёлкнул съёжившегося пациента по лбу. — Смотри-ка. Едва ощутимо, но и того было достаточно, чтобы побледневший Ацуши вскочил с кресла и, схватив со спинки кресла сумку-мессенджер, вылетел из кабинета, напоследок хлопнув дверью. Коридор показался фотографу бесконечно длинным, несмотря на то, что он бежал, едва ли не сверкая пятками: опустевшее к вечеру офисное здание подсвечивалось только аварийным освещением, при этом продолжая жить своей жизнью, — хрустела под ногами колотая плитка, фырчала вода в трубах, выл кротко случайный сквозняк. Запнувшись несколько раз о незаметные в темноте порожки, Накаджима наконец-то выскочил на улицу и, проигнорировав стоящую у здания автобусную остановку, двинулся в сумрак парка с мыслью, что ему нужно проветрить голову. Всё равно, пройдясь под смежившими ветви кронами, он окажется неподалёку от их квартирки. И деньги тратить не придётся… Тень, проскользнувшую в распахнутую настежь дверь офисного здания, казалось, никто не заметил. Даже охранник, квёлый от недосыпа, проигнорировал проскочившего под турникетом мужчину в неприметной песочной мастерке; в несколько шагов он добрался до кабинета, который несколькими минутами ранее покинул Ацуши. — Просил же, — шикнув резко, Осаму захлопнул дверь и стянул отбрасывающий на его лицо — спокойное, едва ли не блаженное, — тень капюшон. Психотерапевт закатил глаза: мальчишка вырос на его глазах, но так и не обезобразился интеллектом. Нервничая, он всё так же косился на собеседника из-под чёлки, гнул грудь колесом и ковырял ладонь обгрызенным ногтем большого пальца — совсем как в день их встречи в коридоре стационара психиатрического отделения. Храбрился зачем-то, идиот эдакий. Пока Мори оглядывал Осаму, тот неторопливо подошёл к рабочему столу — вплотную к старому знакомому — и поставил ему щелбан. — Ты, как всегда, беспочвенно жесток, — вздохнул тяжело Мори и поднялся из-за стола, потирая лоб. Шишка точно не останется, но дня три место удара поболит. — Сам научил, — фыркнул Дазай. Сев на край стола, Осаму взял в перебинтованные ладони исписанные мелкими иероглифами листы и принялся их просматривать, щурясь. В кабинете ничего не изменилось с того момента, когда он побывал там впервые: на месте остались потёртые велюровые кресла, массивный дубовый стол со сколом на глянцевой столешнице и вечным хаосом — валяющимися тут и там клочками бумажек, огрызками карандашей и исписанными шариковыми ручками, — и многочисленные книжные шкафы, забитые научной литературой, делами пациентов и прочим хламом, копаться в котором Дазай начал бы только под дулом пистолета (да и то, задумался бы, стоит ли игра свеч). Даже пахло там знакомо: затхлостью, пылью и сыростью. Мори раздвинул навевающие на него уныние горчичного цвета шторы, и открыл настежь окно, после чего опёрся локтями о подоконник. Вдохнув свежий воздух, он ощупал мясистый лист фикуса в горшке: сколько не забывай поливать, всё никак не скопытится. Молчание затягивалось. — Тебе бы очки купить, — заметил психотерапевт, на что Дазай угукнул, шурша бумагой. Свежий вечерний воздух в какой-то степени расслабил уставшего после пяти часов копаний в чужих головах Мори, и он принялся разглядывать обесточенный битый фонарь, увешанный бесчисленным количеством проводов. Его никак не могли заменить, и с наступление темноты выходить из здания становилось не просто страшно — опасно даже в какой-то степени. Для нормального человека. — Интересный у тебя зверёныш. — Сам ты зверёныш, Огай, — огрызнулся Осаму и тряхнул рукой, сжав листы до хруста. — Что с Ацуши? — Интонация, с которой он произнёс имя, на первый взгляд изменилась незначительно, однако… Развернувшийся спиной к окну психотерапевт присел на подоконник, скрестил руки на груди и глянул на Дазая блеснувшими заинтересованно глазами — тот с трудом удерживал на лице маску спокойствия. Взгляд. Взгляд выдавал в нём живого человека, у которого были эмоции. Удивительно, что Мори раньше не замечал, как поступивший в отделение после попытки суицида мальчишка — лохматый беспризорник из детского дома, весь в рванье и бинтах — относится к вечно таскающимся за ним хвостиком ребёнку из младшей группы. Думалось, что тот просто был полезен Осаму: выпрашивал, давя на жалость, у поварих лишнюю булку, бегал за сигаретами в ближайший магазин или прикрывал того перед надзирателями, когда подросток исчезал с радаров по ночам. Ошибочка вышла, причём довольно значимая и изменившая не только суть дела, но и назначенную Дазаю терапию: работать с суицидниками, подпустившими кого-то к себе, было значительно проще. Им было, что терять. — Так сам виноват, что затянул. То, что описывал ты, — Мори наблюдал за согнувшимся в три погибели Дазаем: он всё ещё вчитывался в писанину, — походило на ретроантероградную амнезию. Но, — Огай снова потёр переносицу, качая головой, — предполагаю, всё куда более запущено. Как и у тебя. — За окном завыла внезапно автомобильная сигнализация. — Диссоциативная амнезия на почве ПТСР. Возможно, что-то из расстройств аутистического спектра, но, пока что, это лишь предположение, основанное на домыслах. Его бы к доктору Йосано, чтобы уточнить диагноз, я, всё-таки, не врач. — И как это, — отложив листы на стол, Осаму развёл руками, пристально глянув на психотерапевта, — связано с фотографиями? Одной ночью Мори, решив покурить во время дежурства, встретил сидящего на эвакуационной лестнице пациента. Весь в бинтах, с торчащим на голом предплечье катетером, Дазай кутался в больничную простыню и смотрел на небо. Тогда Огай не придал значения нехарактерному для мальчишки поведению, лишь позвал того скоротать время за партией в шахматы — наблюдение за такими, как Осаму, всегда забавляло. Подбирая к каждому человеку подходящий тому ключик, детдомовец жил выдуманной правдой. Докучи, он бережно относился к секретам, если понимал, что молчание ему выгодно — полезный кадр, как ни крути. — Достань из вон той папки, — указав на синий скоросшиватель, Мори оттолкнулся от подоконника и размеренным шагом подошёл к столу и принялся искать что-то в небольшом ящичке, — какую-нибудь карточку. Недоумённо выгнув бровь, Дазай всё-таки выполнил странную на первый взгляд просьбу: подошёл к книжному шкафу, вынул оттуда синюю папку с размашистой подписью «архив» на корочке и заскользил средней длины пальцами по обремкавшимся корешкам ставших желтовато-серыми от многочисленных прикосновений карточек пациентов. Не так давно, до пожара, произошедшего в государственной больнице префектуры Фукуока, Мори работал там психиатром — они с Осаму и познакомились, собственно, в детском отделении этого филиала Ада на Земле, — и у него чудом сохранились некоторые «интересные случаи». «Чудо» в миру называлось «превышением полномочий», и именно эта причина нашла своё место сначала в трудовой книжке Огая — при увольнении, — а затем и в распоряжении дисциплинарной комиссии о лишении его лицензии психиатра. Действительную причину принятых санкций знали, пожалуй, только главврач и Осаму, периодически захаживающий в больницу, чтобы получить медикаменты. Он, к слову, сидя в гудящих от глумливых шепотков коридорах, забавлялся: сплетни были так далеки от реальности, что безумный хохот сам собой вырывался из груди. Вытянув наугад карточку с фотографией белокурой девочки — показавшейся Дазаю смутно знакомой — на лицевой стороне он бросил её на стол перед расположившимся в своём кресле — ныне — психотерапевтом и облокотился спиной о стену, опустив подбородок к груди и спрятав руки в карманах джинсов. — Гадёныш, — вздохнул Огай и горько усмехнулся, сжав крепче привычно холодящую кожу ладони зажигалку. Найденную карточку бывший врач открыл с несвойственным себе трепетом, ведь Элис, его маленькая, любимая Элис, погибла в том пожаре, заснув и так и не проснувшись. Хотелось верить, что боли перед смертью она не почувствовала. Стоило только Мори пролистнуть несколько вклеенных в карточку пожелтевших от времени страниц, исписанных синими чернилами, как зажигалка, которую он крутил в руке, вспыхнула от случайного прокручивания колёсика кремния. Фотография, на которой Элис застенчиво улыбалась, убирая с лица светло-пшеничную прядь волос короткими тоненькими пальчиками, затерялась среди череды наблюдений и назначений, заставив Огая крепко сжать зубы; девочка смотрела не в объектив цифрового фотоаппарата, а на того, кто её снимал, и потому в широко раскрытых глазах блестели едва заметные искорки. В какой-то степени Огай, пожалуй, мог понять Ацуши, стремящегося окружить себя памятными мгновениями, — фотографии сохраняют образы давно прошедших дней, не переиначивая и не извращая их так, как это делают время и постоянное прокручивание воспоминаний в голове. Взглянув на лицо покойницы в последний раз, Мори кашлянул, привлекая внимание Дазая, и стиснул в руке фотографию. Оставить прошлое в прошлом непросто, если о нём напоминает всё — от дороги на работу до развешанных на стенах фотографий; с последним человек вроде Огая совладать вполне способен, но вот его пациент… — Диссоциативная амнезия, — произнёс психотерапевт наставительным тоном, словно читая лекцию студентам университета, — характеризуется потерей воспоминаний, которые обычный человек забыть не может. Причиной развития этого расстройства считаются травмирующие события того или иного толка, но каждая ситуация, как мы знаем, индивидуальна. — Осаму обошёл стол и уселся в кресло, предназначенное для пациентов, положив ноги на подлокотник. Он внимательно следил за посеревшим вмиг лицом Огая, который пустыми глазами разглядывал фотографию в своих руках. — Предположу, что Ацуши действительно помнит всё, что произошло после пожара. Из этого следует вывод, что у него либо локализованная, либо селективная диссоциативная амнезия… — Ты всем людям объясняешь, какой у них диагноз, цитируя международную классификацию болезней? — выгнул бровь Дазай, на что Мори качнул головой и щёлкнул зажигалкой — на этот раз осмысленно. — Не перебивай старших, — пробухтел Огай, — не порти шоу. Обычно те виды амнезии, которые я назвал, — психотерапевт многозначительно посмотрел на закатившего глаза Осаму, — активируются на конкретный триггер… — Так и не договорив, Мори поднёс зажигалку к приподнятой над столом фотографии. Огонь неуверенно лизнул фотобумагу, но карточка в руках Огая ни в какую не хотела заниматься пламенем: лишь только постепенно теряла краски, будто бы выцветая на солнце. Спустя долгих тридцать секунд больничная рубашка Элис — Мори помнил, что она была колючей жутко, от чего девочка часто капризничала, — на фото вспыхнула, и по помещению поплыл характерный кисловатый запах жжёной бумаги. Постепенно пламя обесцвечивало запечатлённый образ, навсегда стирая его из памяти, и чернило фотобумагу. Обуглившаяся фотография трескалась, как древний пергамент, от неё откалывались тлеющие алым грифельно-чёрные кусочки, рассыпающиеся в труху от соприкосновения с поверхностью стола. Оба мужчины молчали, но когда огонь лизнул пальцы психотерапевта, а тот не дрогнул, ни в какую не желая отпускать прошлое, — Осаму цокнул и, вскочив с кресла, шлёпнул Огая по спазмированной руке. Кусочек фотографии — на нём виднелась шершавая больничная стена — беззвучно опустился на стол, выпав из разжавшихся пальцев. Пламя потухло, так и не уничтожив фотобумагу до конца: серовато-белая стена резко контрастировала с обремкавшейся чернильной оторочкой. — То есть… — Если ты утверждаешь, что той ночью сгорело всё, — Мори с сожалением посмотрел на чёрные ошмётки на столе, — даже фотографии, — он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, — а сам Ацуши получил многочисленные травмы и остался в живых только благодаря своей удаче, то… — Дазай выжидающе уставился на психотерапевта. — Его триггер — это, в первую очередь, огонь… Но… Хотя, слушай, — Огай потёр пальцы обожжённой руки друг об друга, стряхивая с них пепел, и переменил тон, — он точно помнит всё? — Что ты имеешь в виду? — вскинулся Дазай. — Я бы заметил, наверное, если бы он чего-то не… — Ты помнишь, как вы познакомились? — Огай потёр переносицу, крепко зажмурившись — до фиолетовых кругов перед глазами: не хотелось позорно расплакаться перед мальчишкой. — Он вытащил меня из петли, — в отличие от проигнорировавшего столь значительную деталь Ацуши, Осаму без промедлений вспомнил, с чего всё началось. Его лицо вытянулось, и он легонько потёр забинтованную шею. — К чему ты это спрашиваешь? Я тут при чём? — Ацуши не смог сказать мне этого, — заметил Мори безэмоционально. На несколько мгновений в кабинете снова повисла тишина, нарушаемая только редкими взрывами смеха за окном, едва слышным рёвом проезжающих вдалеке — на трассе — машин и шелестом деревьев в ближайшем парке. — Ты, кажется, тронулся умом, старик. Мы познакомились задолго до пожара, и ничего удивительного нет в том, что Ацуши тебе ничего не сказал, — Осаму пожал плечами и вернулся в кресло, предназначенное для пациентов, старательно делая вид, что у него не дрожат от волнения пальцы. Мори бережно закрыл карточку погибшей пациентки и огладил фото на обложке, задумчиво глядя на девочку. — Но ты не договорил. Первый триггер — огонь, это я понял. А второй?.. — Сам подумай, — психотерапевт провёл рукой над поверхностью стола. — Я достаточно тебе показал и рассказал. Ох, да… Осаму видел и знал достаточно. Больничные стены хранили множество тайн, как и его сознание. Выражение лица пойманного с поличным Мори долго снилось ему в кошмарах, после которых он просыпался от бьющегося в горле сердца и до рассвета глядел в обшарпанный потолок дормитория. Блестящий от возбуждения взгляд, ходящие под тонкой бледной кожей желваки — застукали! — и хищный прищур выдавали в Огае человека глубоко одержимого белокурой девочкой, податливо подставляющейся под его прикосновения. Неужели Дазай со стороны выглядел точно так же, когда смотрел на Ацуши? Когда касался его — невзначай, поправляя прядь волос или одёргивая ворот рубашки, — когда обнимал льнущего к нему застенчиво мальчишку, который очень быстро вырос, превратившись в смущённого, но жадного до тепла забинтованных рук юношу, когда целовал его… Тряхнув головой, Осаму посмотрел на свои предплечья, скрытые за плотным футером. Сейчас бы пройтись острым бритвенным лезвием по только-только зажившей коже — боль от такого вовсе не чувствовалась, лишь удовлетворение, — чтобы утихомирить мелкую дрожь пальцев. — Ты хочешь сказать, что без этих своих фотографий он ничего не вспомнит? — произнёс Дазай едва слышно и откинулся на спинку кресла. Положив руки на колени, он принялся отстукивать пяткой известный только ему ритм. Мори кивнул, глядя на то, с какой скоростью сменяются эмоции в глазах Осаму, и всё-таки полез в выдвижной ящик за успокоительным и бутылкой воды. — Что ты сейчас чувствуешь? — уточнил он, подталкивая к тому стакан с водой и разбавленным в ней седативным средством. — Тебе как психотерапевту или как приятелю ответить? — усмехнулся горько, почёсывая запястья через ткань; если бы Мори дал бутыль с настойкой, Дазай бы не раздумывая вылакал его целиком. — Как приятелю-психотерапевту, — сложив руки домиком, Огай положил на переплетённые пальцы подбородок и выжидающе уставился на вздохнувшего тяжело Осаму. — Но сначала выпей, — кивнул на стакан. — Легче не станет, но хоть успокоишься. Тяжело сказать, сколько времени они провели молча, глядя друг на друга и прислушиваясь к доносящимся из джазового бара инструментальным мелодиям, то и дело разбавляемым едва слышными отголосками бойкого голоса вокалистки и пьяными криками гостей. Осаму нехотя цедил горькие успокоительные капли, избегая смотреть в глаза сладко улыбающемуся Огаю, который осматривал его колючим взглядом профессионала с десятками лет работы за плечами. — Так что? — Я взбешён, — безэмоционально. — И мне неспокойно, — нехотя пробормотал Дазай: он не любил анализировать свои эмоции, потому что постоянно в них путался. — Холодно в груди, — свободной рукой он сжал ткань в районе солнечного сплетения, — я в последний раз такое чувствовал, когда мне сказали, что Ацуши может не проснуться. И что я могу ослепнуть после пожара… — Это из-за отслойки сетчатки-то? — уточнил психотерапевт, и Осаму заторможенно кивнул, крепче сжимая кулак на мастерке. — Ты поменьше того баламута Аракаи слушай, я помню, как он учился. Дам тебе номерок нормального окулиста, обещал ведь… Но ты не увиливай, продолжай. — Так а что увиливать-то, мне и сказать нечего, — недовольное бормотание. — Я уже не могу дома находиться, всё обклеено фотографиями. Куда не повернись — наткнёшься на себя. — Тяжёлый вздох, першение и горечь в горле. — Это его копинг-механизм, — пожал плечами Огай. — Ты, конечно, можешь попробовать поговорить с ним. Или снять фотографии. Но как бы это не усугубило ситуацию, — пробормотал психотерапевт задумчиво и откинулся на спинку кресла. — А может… Может всё дело в тебе, и это просто то, как работают ваши отношения. Ты ведь не сахар. А зверёныш у тебя — эмоциональный до ужаса, ты бы видел его глаза-блюдечки, когда я начал на него давить. — Что ты… Диалог прервался трелью входящего звонка; вздрогнув едва заметно, Осаму достал из кармана телефон и отклонил вызов, после чего громко шлёпнул опустевший стакан на стол. За окном, сопровождаемая улюлюканьем и гоготом толпы, продолжала звучать музыка. — Зверёныш или работа? — Дазай закатил глаза и, пошатываясь, встал. В ногах совсем не было силы идти — подумать только, придётся тащиться на другой конец города, в центр, пешкодрапом! — Погоди, выпишу тебе рецепт на капельки, по дороге купишь… — Мори, кряхтя, принялся рыскать по ящикам, ища форму для выписки рецепта. — Только не глуши за раз бутыль, знаю я тебя, — он что-то быстро черкнул на бумажке и протянул её Осаму, — по инструкции, перед сном. Вроде не должно конфликтовать с твоими назначениями, если Акико их тебе не меняла. За последние лет пять Мори сильно сдал, но Дазай старался этого не замечать. На спокойном лице стали отчётливо видны заломы и морщинки — особенно сильно выделялись носогубные складки, — густые тёмные волосы разбавила редкая седина. Отчётливая сетка вен покрыла светлую кожу с редкими пятнышками гиперпигмнетации. Голос, обычно бодрый и полный энтузиазма, будто бы выцвел. Движения потеряли былую резвость, да и на ломоту в костях Огай начал жаловался больно часто; не так давно у него и вовсе диагностировали ревматоидный артрит — та ещё болячка, знатно она потрепала нервы и без того ошалевшему от жизненных перипетий психотерапевту. Осаму бы соврал, если бы сказал, что ему не бывает страшно, больно и одиноко. Даже у него в глубине души поднимается смутная печаль от мысли, что однажды он снова окажется на похоронах человека, который спас его жизнь. Каким бы скользким типом не был Мори Огай, каких бы преступлений он не совершил… — Спасибо, — Дазай пристально посмотрел на ухмыльнувшегося уголком губ психотерапевта. Этот человек не раз вытаскивал костлявую задницу Дазая из неприятностей, а он, после того случая, научился быть благодарным. — Смотри-ка, какие мы стали эмоциональные, — покачал головой Огай и кивнул на дверь, улыбнувшись краешком губ. — Иди уже. Пиши, если что понадобится. Но с тебя причитается, помнишь? Сложив рецепт пополам, Осаму положил его под чехол телефона и, кивнув Мори, был таков. Начал накрапывать дождь. Прежде чем Дазай достал из кармана заходящийся тревожной трелью смартфон, он, поёжившись непроизвольно, натянул на голову капюшон и огляделся из-под слабо вьющейся чёлки. Хотелось выпить — если бы не антидепрессанты, Осаму бы не раздумывая пропустил стаканчик в джазовом баре через дорогу, больно знакомым казался голос вокалистки. Но впереди ждала весёлая ночка: на экране телефона, поверх их с Ацуши совместной фотографии со смотровой площадки на горе Фудзи, высвечивалась добрая дюжина пропущенных от коллег по несчастью. Действительно, поди, что-то срочное: труп какой нашли, потому и пытаются вызвонить его в выходной. Однако пять минут погоды не сделают, так ведь? Осаму двинулся в сторону парка — хоть воздухом свежим подышит, прежде чем его снова посадят в машину — читать бесполезные отчёты бездарных полицейских. Неучи, вот серьёзно. И-ди-о-ты, которые палец о палец не ударят без приказа сверху. Хотя… должно ли это волновать его сейчас? Вечер, плавно перетекающий в ночь, выдался славным: в меру прохладным и влажным. На затянутом тучами небе изредка появлялись проплешины, в которых при большом желании и стопроцентном зрении получилось бы увидеть звёзды. Ни первого, ни второго у Дазая не наблюдалось, потому он просто гипнотизировал тропинку, погружённый в сумбур мыслей. Ноги сами собой сошли с асфальтированной дороги к тропе, извивающейся василиском среди исполинских деревьев, — лесопарку в районе Карибачо шёл не первый десяток лет. Будучи подростком, Осаму частенько сбегал туда, чтобы побродить по овеянной мистическим дыханием свежего ветра чаще. Трескучие цикады, рокочущие вдалеке раскаты грома, раскатистые вскрики едва ли не рычащих друг на друга редких бродячих собак — именно таким ему запомнилось это место. Отойдя подальше от городской суеты, беспризорник садился под раскидистый дуб и подолгу наблюдал за отблесками знойного солнца на покачивающихся от шёпота ветра зелёных листьях. Но сейчас на дворе глубокая осень, и весь лоск скрытого от чужих взглядов места потерялся между скребущихся друг о друга острых веток деревьев, нагоняющих на мужчину не то скуку, не то тоску. Телефон в кармане продолжал дребезжать, действуя на нервы, и Осаму, не раздумывая, вырубил его, надавив на все кнопки разом. Что-то ледяное среблось в груди — и он не понимал, что именно. В горле пересохло. Глаза болели от сухости склер: уже никакие капли не помогали — он слишком много времени проводил за компьютером. Пр-шшшш… Фр-ррр-ффф… В шелестящей лесной тишине ничего не менялось, однако что-то показалось Дазаю неправильным. Спрятав руки в карманы, он замер, обратившись в слух. Дыхание. Чьё-то шумное дыхание рядом — вот что. Хруст мелких веточек под ногами, чавканье подошвы кроссовок, утонувших в сырой земле, — и, в конце концов, плутание по знакомым, но заросшим тропам привело потрёпанного жизнью детдомовца к дереву, с которого больше семнадцати лет назад его снял дрожащий от волнения мальчишка. Помнилось, что в светло-фиолетовых глазах пришедший в себя (к сожалению, неудавшийся) самоубийца увидел плескающиеся одновременно страх, облегчение и что-то ещё, оказавшееся позднее вырвавшейся из глубины души ненавистью к тем, кто готов так легко распрощаться с жизнью. Рука у Накаджимы Ацуши, каким бы нежным он на первый взгляд не казался, была тяжёлой. — Почему-то я был уверен, что найду тебя здесь, — с облегчением произнёс Осаму, легонько качнув головой; только сейчас он заметил, что у него в затылке тюкало от напряжения. Прислонившись спиной к покрытому мхом стволу тянущегося к небу дерева, с которого началась их история, Ацуши смотрел на небо, часто моргая глазами. Когда растёшь среди людей, которым до тебя дела нет, слёзы на щеках становятся непозволительной роскошью; ты всегда стараешься скрыть их как можно быстрее, чтобы не дать гогочущей глумливо толпе причины сожрать тебя. — Ничего не меняется, — сипло пробормотал Накаджима и громко шмыгнул носом. На тонких губах появилась едва заметная улыбка. — Да ведь? Стоило только фотографу перевести опустевший взгляд на оказавшегося рядом в два широких шага Осаму, как тело начала колотить мелкая дрожь. Ацуши отвернулся, пряча лицо и стараясь дышать как можно тише. — Снова? — спросил Дазай, набросив на плечи Накаджимы мастерку. Терпеть собственное «состояние нестояния» куда проще, чем наблюдать за болезнью близкого человека, не зная, как ему помочь. Кивок. Тяжело вздохнув, Осаму встал плечом к плечу с Ацуши и положил тому на макушку перебинтованную ладонь. Они недолго постояли в тишине, думая каждый о своём и будто бы игнорируя присутствие друг друга в личном пространстве — хотя, стоит полагать, за столько-то лет, проведённых бок о бок, оно попросту стало общим. Дазаю до зуда под кожей хотелось чем-то успокоить Накаджиму, но он попросту не понимал, почему тот плачет. Ночь, улица и темень. Их первый поцелуй — на место трепещущего комка нервов в груди вдруг пришло солнечное тепло — произошёл под этим же деревом. Может быть, стоит… — Иди сюда, — позвал едва слышно Осаму, осторожно потянув на себя сопротивляющегося слабо Ацуши, и, едва слышно, стал напевать строчки, которые успокаивали того в особо тревожные дни, выбивающие почву из-под ног: — Слёзы на щеках твоих не слабости следы, — он невесомо провёл пальцем по щеке, стирая с неё влагу, отчего Накаджима только громче всхлипнул, — а то, что нам поможет побороть её тотчас… Ацуши вцепился пальцами в спину Осаму, пока тот продолжал мурлыкать знакомый только им двоим мотив, одной рукой прижимая напряжённого фотографа к себе, а другой — очерчивая контуры его лица пальцами. Сложно сказать, сколько они простояли так: Накаджима всё продолжал хлюпать носом, подставляясь под осторожные поглаживания обычно невнимательного и резкого партнёра. Ему хотелось, чтобы мгновение остановилось — плевать на этого противного психотерапевта, на сжигающее изнутри чувство вины (его действительно так легко прочитать?), на потраченные зазря деньги. Хотя неправильно это было, глупо даже, просто… Просто Дазай всегда был скуп на прикосновения, улыбки, нежность. Лишь на фотографиях удавалось запечатлеть его эмоции, чтобы потом разглядывать тайком довольный прищур карих глаз — если на радужку попадало солнце, она становилась и цветом, и текстурой похожа на пористый молочный шоколад, который появлялся в холодильнике по первой просьбе Ацуши, — конопушки на щеках и едва приподнятые уголки губ. Только Накаджима знал, как выглядит настоящая улыбка Осаму. То, что доставалось прохожим, студентам, сотрудникам академии и полиции — лишь социально-приемлемая маска. По крайней мере, в это утверждение хотелось верить. Быть может, фотограф просто успокаивал себя. Быть может, он просто жил во лжи, каждый раз угадывая в действиях партнёра заботу и отдавая всего себя в ответ. — Спасибо, — пробормотал Ацуши смущённо, ластясь жадно к замолчавшему Осаму, чьи забинтованные руки бездумно бродили по костлявому телу, то и дело забираясь под рубашку; от контраста горячего тела с ледяными пальцами бросало в дрожь. Пускай. Накаджима привык к такому отношению, Накаджима полюбил эту скрытность, Накаджима перестал навязываться и начал наслаждаться крохами тепла. Счастливых моментов — тех, когда Дазай был рядом и заботился о нём так, как умел, — с тех пор, когда он принял такое решение, становилось всё больше. — Обращайся. — Осаму невесомо поцеловал растаявшего от внимания Ацуши и снова потрепал того по волосам, лишённым пигмента, вдруг хмуря брови. — Почему ты плакал? Дазай был готов услышать привычное «не помню», но никак не прерывающуюся только их частым дыханием лесную тишину. Вопрос явно застал фотографа врасплох: он даже втянул голову в плечи, отчего чёрные в темноте глаза следователя расширились едва заметно, будто ему в голову пришла неожиданная, но очень ценная идея, которую он стремительно схватил за хвост — совсем как постоянно ускользающую от него удачу. — Он меня коснулся, — едва слышным голосом пробормотал Ацуши. После пожара в Кабуки-Тё мгновения, не несущие какой-то ценности, стирались из сознания Накаджимы по щелчку пальцев: минут пятнадцать-двадцать, и всё, он снова чист, как только что покрытый акриловым грунтом холст, — рисуй на нём, что хочешь. Сеанс же с психотерапевтом — мерзким, глумливым, отчего-то вызывающим в глубине души тревогу — кончился больше часа назад, но всё ещё отчётливо всплывал в сознании. Фотограф помнил морщинистое лицо напротив, забитые до отказа шкафы, подтёки на стенах, запах сырости и колышущиеся слабо шторы противного горчичного цвета. — Что ты имеешь в виду? — Осаму напрягся и сжал зубы. Под тонкой кожей заходили желваки: от Огая на полном серьёзе можно было ожидать чего угодно. Взяв ладонь Дазая в свои руки, Накаджима приложил её ко лбу, и тот практически сразу же облегчённо выдохнул. — Руки не распускал? — Ацуши слабо качнул головой. — Хорошо… — Поехали домой? Ты весь дрожишь, — заметил Накаджима, желающий поскорее сменить тему. — Может наденешь? — он взглядом указал на повисшую на его плечах мастерку. — Нет, грейся, тебе нужнее, — Осаму покачал головой и, не раздумывая долго, подхватил пискнувшего Ацуши на руки. — Понесу, а то ты опять в летних кроссовках. Заболеешь. Недовольное бормотание льнущего к груди Накаджимы заставило Дазая улыбнуться уголками губ. — Я же говорил, что мне жарко днём в других. — Ну, ты ведь знал, что сегодня вернёшься поздно, — покачал головой Осаму, пробираясь между деревьев по знакомым ему одному тропам. — Вряд ли молодожёнам понравится, что фотограф наматывает на кулак сопли, забыл, что ли, что тебе в следующие выходные в Токио ехать? Асфальтированные дорожки, вдоль которых тянулись выключенные фонари, почернели от накрапывающего дождя; Ацуши, слабо болтая ногами, — не хотелось потом стирать джинсы Осаму — с наслаждением втянул землистый запах. Петрикор, вот как он, оказывается, называется. — Ты со мной не поедешь? — как бы невзначай уточнил Накаджима, заправив прядь волос Дазаю за ухо — та лезла следователю в глаза и заставляла морщиться каждый раз, когда дул ветер. Если бы не работа, Осаму бы не раздумывая смотался в столицу вместе с Ацуши: давно они никуда не выбирались вместе просто так. Бродить по людным улочкам до ночи и фотографироваться, а затем, наевшись в любимой рамённой до отвалу, вернуться в отель и, вопреки слабым сопротивлениям Накаджимы, не спать до утра, смущая постояльцев и персонал отеля самыми разными звуками. — Могу и поехать, — задумчиво пробормотал следователь, прикидывая, как ему получить выгоду от сложившейся ситуации. — Телефон в правом кармане. Включи его и напиши Рампо в Юбо, что я буду, пусть сбросит геолокацию. — Куда ты собрался? — поморщился Ацуши, но просьбу выполнил бесприкословно. Осаму задумчиво блуждал взглядом, что-то молча высматривая в темноте. — Какой пароль? — Твой день рождения, — произнёс Дазай и опустил Накаджиму на землю, возмутившись. — Ты вообще ешь, когда меня нет дома? Такое чувство, что ещё сильнее похудел… Рука в руке, и размеренный шаг сменился быстрой ходьбой. — Куда. Ты. Летишь. — Чеканя каждое слово, Ацуши наискосок пробежал взглядом диалог Осаму с Рампо, его начальником, и закатил глаза, когда следователь ещё сильнее ускорил шаг. Пришлось смириться с тем, что со временем ничего не меняется: Накаджима просто привыкает к поведению Дазая, смирившись с его шероховатостями. Без этого человека рядом жизнь… превратилась бы в сплошное беспамятство. — Тебя назвали мудаком и велели приезжать поскорее. — Чуть погодя, Накаджима добавил. — Обещали не лишать премии, если явишься в течение часа. Они уже прошли мимо круглосуточного комбини и завернули в неприметный тёмный переулок: в ряд стояли двухэтажные разномастные домишки с одинаково-безликими провалами окон — чёрными-чёрными, темнее ночи. Дождь не на шутку разошёлся, отчего оба мужчины вымокли насквозь и начали дрожать — ветер, до кучи, завывал, взметая вверх пожухлую листву. — Напиши, что с него такси через сорок минут, адрес он знает. И отпуск пятидневный. — Но ведь тебе проще сразу поехать туда… — Ацуши не поспевал за несущимся вперёд следователем, спотыкаясь едва ли не каждую секунду о собственные ноги. Не падал только благодаря тому, что Осаму подхватывал его, оглядывая резким, нетерпеливым взглядом, ставил на ноги и снова летел вперёд, чудом разбирая дорогу перед собой. — Есть одно дельце, — безэмоционально пробормотал Дазай и лишь крепче сжал руку продрогшего Накаджимы. — Только пообещай мне, что просто доверишься мне. Живот заворчал протяжно: то ли Ацуши жутко проголодался — он так нервничал перед посещением психотерапевта, что не впихнул в себя ничего, кроме небольшой тарелки отядзуке, — то ли его до глубины души возмутил нетерпящий возражений тон Осаму. Где-то в районе пупка завязался узел, пульсирующий всё сильнее с каждым шагом, приближающим пару к многоквартирному дому, что нарывом возвышался над частными лачужками. Горло запершило — не поймёшь, это простуда или нервы? — Осаму? — Дазай Накаджму будто бы не слышал. Или слышать попросту не хотел, поймав за хвост очередную гениальную идею. Что-то в этом мире не меняется. Дверь подъезда тихо скрипнула, и следователь втянул слабо сопротивляющегося фотографа в небольшое замкнутое помещение, встретившее двух мужчин затхлым воздухом и соседской руганью. Стены в доме были тонкими-тонкими, и жильцы — хотели они того или нет — всегда знали, чем занимались обитатели соседних квартир. Несмотря на кажущуюся живость, нормальному человеку это место показалось бы заброшенным — он попросту не почувствовал бы мрачного уюта, затерявшегося в хитросплетении паутины, свисающей с потолка, скребущем внутренности плеске воды — где-то снова начала протекать труба — и свисте ехидного ветра. Подмигивала редко единственная лампочка, блекло освещающая стены, покрытые крошащейся от старости и сырости побелкой, на которой, при должном внимании, получилось бы разглядеть пыльные следы детских ног и чью-то потемневшую кровь. Устланный старыми, изношенными досками пол, местами покрытый тёмно-серыми в слабом освещении пятнами — даже представлять не хотелось, чем его испачкали, — давно следовало бы заменить, как и скрипящие под ногами торопливо шагающих мужчин деревянные ступени. Пусть времена, когда каждую копейку приходилось считать, давно миновали, пара не торопилась покидать обжитую квартирку, расположившуюся на четвёртом этаже дома, что затаился в хитросплетении улиц не самого богатого района Йокогамы. Ветхие стены в своё время стали приютом для выпускников детского дома, потерянных и отчаявшихся получить от этой жизни хоть каплю спокойствия. Став взрослее, они с благодарностью относились к месту, ставшему для них первым — и единственным покамест — пристанищем. Они вот только недавно, лет пять назад, наконец-то сделали ремонт: ободрали обремкавшиеся обои и покрасили шершавые стены кремово-белой краской, вскрыли вздувшиеся от влажности полы и заменили их на пушистое ковролиновое покрытие. Прихожая стала удивительно просторной, когда пара вынесла скорчившуюся от старости и покрытую коррозией вешалку на помойку, заменив её минималистичными настенными крючками — на одном из них всегда висела сумка с фотокамерой, на другом в холодное время года вечерами появлялся бежевый тренч. Решение почти подчистую снести стену между прихожей и гостиной — благо, она не была несущей, Ацуши отстаивал долгие два месяца. И оно того стоило: площадь квартиры вроде и не изменилась, но помещение наполнилось тем самым «воздухом», которого фотографу всегда и везде не хватало. Сквозь полупрозрачные льняные занавески по утрам лился пушистый персиковый свет — узкие, но высокие окна с широкими подоконниками выходили на восток. Проводив следователя на работу, Накаджима любил растянуться на прохладном дереве, завернувшись в плед, купленный давным-давно, на заработок с первой фотосессии. Наблюдение за тем, как просыпается город, зачаровывало. Большую часть дня Ацуши проводил в гостиной — за рабочим столом, — занимаясь ретушью, цветокоррекцией и прочими рутинными, но любимыми задачами (всяко лучше, чем соцсети вести — однако же фотографу и этим приходилось заниматься, чтобы не стать одним прекрасным днём безработной содержанкой). Вечером, когда спина начинала ныть от неудобной позы, а живот — от голода, Накаджима шёл на остановку, чтобы встретить Дазая с работы, после чего они надолго оккупировали кухню, оборудованную открытыми деревянными стеллажами с разномастными банками, полными сыпучих продуктов, винтажной техникой и котацу с мягкими подушками в вязанных чехлах. Беспорядок бесил их обоих, но менять что-то в устоявшемся быту решительно не хотелось. Налив себе зелёного чаю, фотограф любил слушать истории следователя, занятого приготовлением очередного многосоставного блюда, — тот становился весьма разговорчивым рядом с людьми, которым доверял. Оперевшись шершавыми локтями о котацу, Ацуши игнорировал рассказ об очередной кровавой бане — ох уж это живое воображение, присущее творцам! — и разглядывал Осаму со спины, силясь запомнить каждую деталь образа родного для него человека. Выбившуюся из копны кучерявых волос прямую прядь. Тонкую шею, обмотанную толстым слоем бинтов. Свободную чёрную футболку в мелких бронзовых пятнах — то была хлорка, случайно пролитая на постиранные вещи. Вся суть людей крылась в таких простых, незаметных на первый взгляд мелочах. На скромный взгляд Ацуши, знавшего Осаму как облупленного, его истинная суть оказалась весьма и весьма неприглядна. Он был покалеченный жестоким окружением человек, теряющийся в ненависти к себе и изредка сходящий с ума от находящего на него внезапно наваждения. В такие моменты — долгие дни и пролетающие стремительно недели — от тёплого образа, запечатлённого в памяти фотографа, не оставалось следа. Потерявшись в лабиринте сознания, Осаму мог покалечить Ацуши, нисколько не сожалея об этом на утро. В моменты, когда следователь методично поколачивал свыкшегося со своей участью фотографа, его взгляд темнел и терял мягкость, а лицо становилось словно высеченным из камня. Каждый раз… каждый раз, стирая с горящих от досады щёк горькие слёзы, Накаджима порывался исчезнуть из жизни Дазая: хватал с крючка сумку с ноутбуком, кошельком и камерой — и был таков. Каждый раз, стоило синякам и царапинам сойти с его тела, а воспоминаниям, незапечатлённым на плёнку, исчезнуть, полыхая в пламени повседневности, фотограф возвращался к человеку, который искренне молил его о прощении. Они оба были больны и спасались лишь обществом друг друга. Когда-нибудь, конечно, они устанут от такой жизни и… Переедут в район получше, а может и вовсе в другой город. Подальше от прошлого, подальше от уютной квартирки, чьи стены увешаны фотографиями. — Входи, — пробормотал Осаму, отпирая дверь. Хотелось поскорее погреться в душе и одеться в домашнее. Послушно юркнув в прихожую, Ацуши бегло оглядел стены и выдохнул облегчённо: все воспоминания — фотографии — на местах. Скоро встреча с мерзким психотерапевтом сотрётся из его сознания, как это обычно случалось с разного рода событиями… — Ты перекусить хочешь? — предположил фотограф, когда Дазай торопливо захлопнул дверь и, скинув с ног промокшие насквозь обувь и носки, зачем-то пошлёпал босыми ногами на кухню. — Я пока схожу… — Постой, — попросил, хлюпнув носом, следователь. Вскоре он, то и дело передёргивая плечами непроизвольно, от холода, вернулся в коридор. — Держи. Самая обыкновенная пластиковая зажигалка ощущалась в ладони весьма непривычно. Ацуши, нахмурив выразительно брови, чуть приподнял голову и посмотрел на затылок подлетевшего к стене Осаму вопросительным взглядом. Ещё большее непонимание запечатлелось на лице фотографа, когда Дазай протянул ему снимок, сделанный на побережье Окинавы. — Что ты?.. — Сожги это. Накаджима прикусил губу. Рука непроизвольно разжалась, и зажигалка упала на пол. Снова? — Держи! — Осаму недовольно покосился на Ацуши, всучил ему фотографию и поднятую зажигалку, но они снова выскользнули из слабо дрожащих рук. — Давай же… Даже сквозь выступившие на глазах слёзы фотограф видел сжатые в плотную линию губы любимого человека, который буквально заставлял его сжечь частичку памяти — запечатлённое с трудом воспоминание. Молодого мужчину начала бить дрожь, а его дыхание стало настолько частым, что ему не хватало воздуха. — О-Осаму? — пролепетал Ацуши фальцетом, моргая безостановочно, чтобы поскорее согнать с глаз влагу. Колени начали сами собой подкашиваться, но Накаджима сопротивлялся разливающейся по телу слабости изо всех сил. — З-зачем? Цыкнув нетерпеливо, Дазай поднял торопливо зажигалку и фотографию. Тут же, чихнув звонко, он поднёс мельтешащий язычок пламени к фотокарточке, вымокшей в луже воды, стекающей с трясущегося хуже осинового листа Накаджимы, что остекленевшими от ужаса глазами смотрел на то, как следователь бросает на пол отсыревшую фотографию и срывает со стены другую, сухую. Пламя охотно вгрызается в глянцевую фотобумагу острыми зубьями. Ацуши, вскрикнув слабо, падает на колени. Лёгкие невыносимо жжёт: они словно склеились, вновь наполнившись угарным газом, отчего Накаджима закашлялся. Будучи не в силах отвести взгляд от подпаленной фотографии, он кряхтит, сжав костлявой рукой футболку на груди так, будто ткань была единственной соломинкой, удерживающей его от падения в пропасть. Сознание медленно, но верно уплывало. — Зачем?! — шёпотом, когда край фотографии вспыхнул, и по помещению поплыл всколыхнувший глубины памяти запах гари. Незаметно для задыхающегося Накаджимы фото в руках безэмоционального Дазая, застывшего в ожидании, начало выцветать: зажигалка фырчала, выдувая из себя пламя, постепенно обесцвечивающее запечатлённый образ, навсегда стирая его из памяти. Обуглившаяся фотобумага трескалась, как древний пергамент, от неё откалывались тлеющие алым грифельно-чёрные кусочки, рассыпающиеся в труху от соприкосновения с кафельным полом. Глядя на ошмётки собственной памяти, — будто кто внутренности наружу вывернул — Ацуши трясся в беззвучном плаче и оставался в сознании только благодаря охватившему его ужасу. Место, которое должно было стать его домом, снова в огне. Сознание возвращалось медленно — пожар застал выпускников детского дома врасплох: выдохшихся, ещё даже не ощутивших вкус свободной жизни. Осаму очнулся первым, аккурат в тот момент, когда лижущий стену с подтёками бензина на ней огонь, не пойми откуда взявшийся, разошёлся не на шутку. Шум. Словно ливень барабанил по протекающей крыше дормитория, и ветер завывал где-то под потолком: только к таким знакомый звукам примешивался треск рушащегося здания. Под потолком клубился забивающиеся в нос чёрный дым, превратив его в тёмное беззвёздное небо, готовое вот-вот разразиться грозой. Скрежет ломающихся балок, крики людей, вой пожарных сирен где-то вдалеке. Накаджима не просыпался. Фотографии на стенах таяли в жаре пламени, а сами стены, сделанные из позорного гипсокартона плавились, превращаясь в кашу. Запахи жжёной ткани и подпаленных волос, капающей на пол синтетической футболки заставили Осаму стремительно вскочить с кровати, стаскивая с неё ни в какую не приходящего в сознание Ацуши. Скрежет и лязг металла. Отчаяние. Обрушившийся потолок. Боль. Сознание. Невозможность сделать вдох — состав воздуха настолько сильно изменился, что очнувшийся от резкой боли в боку Ацуши ощущал себя немой рыбой, которую волны случайно вынесли на берег, забыв, что для жизни ей нужна вода. Острый штырь протаранил бок насквозь, и попытка пошевелиться принесла лишь смутное ощущение спокойствия. Это сон, да? Ни страха, ни паники. Долгожданное спокойствие: перед глазами встала увеличивающаяся с каждой секундой лужа крови на полу, едва ли не сразу же сворачивающейся из-за жара. Где-то вдалеке — вопль Осаму, молящего пожарных вытащить еле живого парня — он точно не жилец, пацан, уйди с дороги! — из той ужасной комнаты. Так хотелось схватить его за руку… Почувствовать тепло человека, что каждый раз вытаскивал Ацуши из таких переплётов. Но всё, что Накаджима мог сейчас чувствовать — лишь холодная пустота и смард гари. Мерещились чьи-то грубые руки, перекрикивание, едва слышное из-за огня, незнакомых голосов, лестничные пролеты и перила, покрытые ржавчиной и грязью. Каждое прикосновение к обгоревший слабо коже на предплечьях и плечах вызывало неприятные ощущения. Дыра в боку, заткнутая найденными на полу уцелевшими тряпками, зудела. Вдалеке слышался тихий скрип и шорох, будто кто-то или что-то двигалось в темноте. Тело деревенело, переставало слушаться. «Это так я умру?» — единственная мысль, набатом стучала в голове, смешавшись с тем, что Ацуши так долго прятал от себя. Боль от постоянных унижений, чувство собственной ничтожности и мелочности, желание быть любимым просто за то, что он есть, — всё это грозилось сгореть в пламени вместе с его ничтожным телом. И не сгорело только потому, что человек, которому он доверился… оправдал это доверие. — Блять! — воскликнул отчаянно Дазай, когда фотограф сломанной куклой упал на мокрый пол из-за ускользнувшего от него сознания. — Ацуши? Ацуши!.. Следователь швырнул на пол зажигалку и фотографию — пожарище Кабуки-Тё, от которого так давно руки чесались избавиться, — и бережно поднял Ацуши, прижав его к себе. Щемило в груди от того, что Осаму обещал себе защищать прибившегося к нему мальчишку, но из раза в раз делал ему больно. Торопливо прошагав в ванную, Осаму привёл их с Ацуши в порядок, после чего отнёс всё ещё находящегося без сознания фотографа в спальню и уложил на расправленную торопливо двухместную кровать. Несмотря на проведённые на пороховой бочке детство и юность, Накаджима так и не оброс бронёй, что могла бы защитить его от мира; он всё воспринимал слишком близко к сердцу — даже выходки следователя, хотя к ним стоило привыкнуть ещё давным-давно, в детском доме… Подоткнув заботливо одеяло, — всё-таки и Ацуши дрожал порой от того, что по дому гуляли сквозняки, — Осаму на несколько мгновений завис, разглядывая фотографии на стенах. Он зацепился краем глаза за фотокарточку, на которой Накаджиме вручали диплом, — тот так и не проработал ни дня по профессии. Совсем рядом висела цветастая, аляпистая даже картинка — они на фестивале красок, перемазанные в красителях и счастливые до одури. Слева — Осаму спорит со своим приятелем из Академии, Накахарой Чуей. Глаза сами собой нашли образ огненно-рыжего мужчины, «Полторашки», ещё на нескольких снимках: как и другие коллеги Дазая, он частенько светился на распечатанных фотографиях. Осознание того, что Осаму натворил, навалилось на него ровно в ту секунду, когда на телефон пришло уведомление о том, что таксист будет у дома меньше, чем через пять минут. Наплевав на все договорённости, — всё-таки у него выходной, а труп и подождать может, сдох уже — Дазай опустился на покрытый ковролином пол и посмотрел выжидающе на выжатого панической атакой Накаджиму. Это сейчас кажется, что фотограф просто спит, — его дыхание выровнялось, глазные яблоки под веками перестали беспорядочно крутиться, морщинка на лбу разгладилась, — но несколькими минутами ранее он едва ли не выл раненным зверем от обуревавших его чувств и…. пока что об этом лучше не думать, чтобы не давать себе ложную надежду. Тяжело вздохнув, Осаму положил подбородок на матрац. Казалось, что даже побои, которые он наносил Ацуши, будучи объятым наваждением болезни, не могли сравниться с устроенной меньше получаса назад сценой. Синяки и царапины быстро сходят — неделя-две, и светлая бархатистая кожа снова становится чистой. Только душа болит долго. Дазай ненавидел себя каждый раз, когда некто брал бразды правления в свои руки, превращая его хрупкое счастье, выстроенное с трепетом и небывалым усердием, в мелкую стеклянную шелуху. Но сейчас даже вину свалить на кого-то не получится. Глядя на Накаджиму, бледного, едва ли не сливающегося с белой простынёй, следователь убеждался в том, что это он сам — чудовище. Если бы только Осаму знал, что всего лишь сожжённая фотография вызовет такую бурную реакцию, он бы засунул своё раздражение от висящих на стенах карточек глубоко в задницу. В конце концов, эти фотографии — и его память тоже. Ацуши ведь смирился как-то с ним. Пустил Осаму, его болезни, его коллег в свою память. А он… хотел сжечь всё, что его любимый человек хотел запомнить. Вон на той фотографии, висящей над прикроватной тумбочкой Ацуши, Осаму тянул к фотографу руку, словно приглашая его к кромке воды — океану, они тогда были у порта. Закатный свет подсвечивал волосы юноши — им тогда, кажется, лет по двадцать было? — и те ореолом обрамляли спокойное — довольное! — лицо. Рядышком, на приклеенной на двухсторонний скотч карточке, Ацуши обнимал закатывающего глаза Осаму. Кадр получился смазанным, засвеченным и самую малость запрокинутым: их, кажется, напившийся Чуя фотографировал. — Я уже и забыл, какая у меня отвратительная тогда причёска была, — прошептал Дазай едва слышно. Первая, вторая, третья… с каждой минутой, проведённой в безмолвном созерцании, взгляд Осаму становился мягче. Не верилось, что все эти чудесные мгновения случились когда-то с ним. Все эти случайные улыбки и косые взгляды, шкодные выражения лиц. Блики полуденного солнца на воде и словно растворившиеся в толще воды, совсем как в эпоксидной смоле, опавшие листья — золотистые, багряные, цвета охры. Любимые, но пришедшие в негодность вещи: той серой рубашке в мелкую клетку замену так и не удалось найти. И россыпь веснушек, исчезнувших бесследно с лица Осаму со временем — он то ли бледный стал, от того, что света белого не видел из-за работы, то ли выцветать начал. Зачем он столько пашет? Пальцы сами собой зарылись в волосы, взлохматив и без того непослушные вихры. Осаму ещё раз оглянулся, ища подтверждение своим мыслям: взаправду, фотографий с ним после, кажется, двадцать пятого дня рождения, становилось всё меньше. Их совместные фотографии — воспоминания о днях, в которые так сильно хочется вернуться! — и вовсе по пальцам можно пересчитать. На тех же карточках, что Накаджима недавно принёс из типографии, Дазай всегда хмурился, уставший от переработок и унылых мыслей о собственной ущербности. Ему ещё даже тридцати нет, а он выглядит — и, что страшнее, ощущает себя — совсем как ровесник Огая… — Ты… плачешь? — Следователь вздрогнул от заставшего его врасплох вопроса. Хотелось, яростно отрицая свою человечность, помотать головой и сбежать позорно от разговора — нужно полагать, весьма серьёзного, — на улицу, под ливень, и сесть в ожидающее его больше десяти минут такси, но... — Осаму. Дазай, боязливо посмотрел на Накаджиму: он выглядел болезненно-слабым и огорошенным. — Ты… — Следователь опешил — стоило ему только посмотреть в лицо своему страху, как он вдруг заткнулся, заморгав часто. Неужели он совсем тронулся умом? Глаза Ацуши на удивление ярко горели лиловым золотом. В последний раз Осаму видел в них этот пробирающий до глубины души блеск до пожара в Кабуки-Тё. И эта живость потухшего обычно взгляда заворожила его, пригвоздив к месту и заставив вспомнить все горькие и радостные моменты, что приключились с парочкой детдомовцев за последний десяток лет. Хотелось верить, что все те мгновения, о которых напоминали висящие на стенах фотографии, не окажутся лишь игрой Накаджимы, потерявшегося в кулуарах собственной памяти. Вряд ли тот, конечно, на такое способен… Звонкий шлепок прокатился по квартире громче грома, разразившегося в спокойный день среди ясного неба. Воздух будто застыл: и ощущался в нём поганый запах гари, смешавшийся с петрикором и прогорклым ароматом остывшего кофе. Осаму тут же коснулся своей щеки — тёплая… — Не смей больше, — проговорил Ацуши полным усталости и горечи голосом, — жечь мои фотографии. И вздохнул едва заметно, откинувшись на изголовье кровати и скрестив в защитном жесте руки на груди. Уставившись на Накаджиму из-под чёлки, ошеломлённый Дазай бегло изучил его лицо — на удивление спокойное. А после вдруг понял, что так и не сказал ни слова в своё оправдание, будучи не в силах оторваться от пылающего, настырного взгляда, в который он когда-то влюбился. — Ты… помнишь? — Наивно полагать, что после такого Ацуши подпустит Осаму к себе, что позволит ему прикоснуться к душе, но следователь, глубоко очарованный мигом, смешавшим в себе прошлое, настоящее и будущее, распрощался с остатками разума. — Это… — Помню, — легко согласился фотограф и оглядел комнату — стены с фотографиями — взглядом, полным неподдельного интереса. — Но вот чего понять не могу, — он замолчал на секунду, обдумывая следующие слова, — это того стоило? — Тишина, нарушаемая только слабым дыханием. — Стоило меня ломать? Я, конечно, не пойду вешаться на той ветке, но тебе бы не помешало извиниться. Ощущать себя пристыженным школьником, желающим провалиться под землю, Осаму приходилось лишь раз в жизни: в эту самую секунду. И плевать, что ему под тридцать, плевать, что его телефон разрывается от звонков наверняка озверевшего начальства — на всё плевать, кроме того, что Ацуши снова всё помнил. — Знаешь, кое-в-чём я всё-таки согласен с Рампо, — сделав осторожный вдох, Накаджима покачал головой и требовательно вытянул перед собой руку. — Ты такой мудак, Осаму. Опешив от внезапного откровения, следователь усмехнулся и подался вперёд, ткнувшись в ладонь Накаджимы всё ещё зудящей от пощёчины щекой. — Да телефон свой сюда давай! — пробурчал Ацуши, покрывшись слабым румянцем. — Такое лицо грех не сфотографировать… — Сегодня я особенно красив? — осклабился добродушно Осаму и протянул фотографу смартфон, усевшись на край кровати — поближе к тёплому и такому домашнему Накаджиме; он, на удивление, спокойно подпустил к себе следователя, обнял даже. — Обезображен совестью… Боюсь забыть, что она у тебя всё-такие есть.