На удачу не дарят поцелуи

      У него не получается. Успокоиться, настроиться, прийти в себя. Он выиграл ту гонку, выиграл ебаный Спа, он не виноват, что инженеры налажали, он…       Да блядь, во всем он виноват. Потому что знал. Потому что стоило себе бутылку воды в ноги сунуть, чтобы компенсировать вес. Много чего стоило сделать, если бы получилось тогда включить мозги.       Впрочем, иллюзий о себе Джордж не питает — прекрасно он все о себе знает, о собственных умственных способностях и дурацкой верности принципу «оно как-нибудь само». Хорошо хоть перед Зандвортом, в отличие от соотечтесвенника от оранжевых хватило мозгов перейти на безалкогольное пиво за пару дней до вылета. Не то чтобы сильно помогло, если честно, особенно учитывая сколько всего не безалкогольного было выпито за три недели отпуска. Джордж несмотря на весь детокс на шпинатовом смузи и спижженые у Карлы маски и патчи весь Зандворт чувствовал себя отекшим и немного под градусом. Вот только упомянутый оранжевый Норрис несмотря на всю свою синьку гонку выиграл, а он…       Он бездарность. Он даже уже не перспективный, несмотря на уход гребаного Льюиса в «Феррари». Потому что есть моложе, красивее, талантливее, с куда более устойчивой психикой, чем у него.       У него. Не. Получается.       Его потряхивает после тренировки, пальцы дрожат так сильно, что заметно наверняка всем окружающим. Хэмилтону уж точно — Джордж, хоть и не в себе сейчас, но успевает поймать его внимательный, изучающий взгляд, трясет головой, мол, отъебись уже. И иди к своему Леклеру, да.       Потому что Джордж все видит. Видит в Шарле себя, видит его краш на Льюисе, и знает, что тот в конце концов поведется. Потому что вот такие вот щеночки с влажным взглядом нравятся всем. Что это с такими как Джордж задорно ебутся под трибунами, а семейную жизнь обустраивают вот с такими хорошими мальчиками с пианинкой и собачками.       У него не получается и из-за этого в том числе. От понимания, что за все эти годы он не смог заполучить Льюиса окончательно, как бы того ни хотел. Знает, что виноват сам, его характер, его отнюдь не академический ум. Льюис не любит глупых, это он понимает тоже.       — Ты психуешь, — замечает Льюис вслух. — Опять пропустил психолога?       Джордж поднимает на него глаза, собирается послать — отъебись, блядь, уйди, не лезь сейчас, но не успевает. Длинные пальцы накрывают ладонь, сжимают сильно, будто стараются унять тремор таким образом. Прикосновение согревает и будит внутри что-то, заставляет почти плакать.       — Отвали, — советует Джордж зло, отдергивая руку.       Они расходятся до утра. До того самого, где ему нужно отдать свою машину малолетке Кими, чью фамилию он даже не пытается запомнить. Итальянец бесит его одним своим присутствием, одним нахождением в моторхоуме Мерседес. Он держится, правда, хотя злость никуда не делась, она так и бурлит со вчерашнего вечера в жилах, заставляет кровь кипеть. Это не он должен делать, не он должен отдавать свою машину, он вообще никого в команду не звал, ему хватит Льюиса, ему нахрен не нужны все эти левые дети. Но он старается — честно рассказывает на пару с Вольфом об особенностях его болида, дает советы, пытается быть приличным и нормальным…       Ровно до тех пор, пока малолетка не влетает в борт на его машине. Да так жестко, что переднее антикрыло идет нахуй, а вместе с ним — и он тоже, потому что буквально через пять минут он сначала слышит по внутреннему радио, как обеспокоенно интересуется, как там Кими, Льюис (Джордж старается, но никак не может припомнить, чтобы тот так волновался за него). А потом, уже по возвращении Кими в их бокс, видит знакомые до боли часы с бирюзовым ремешком…       Его переебывает. Хочется зажать пиздюка в укромном углу, некуртуазно ударить по смазливому юному личику, высказать все, что он думает — о своем болиде, своем Льюисе, чтобы не трогал, не смотрел, не носил его часы, чтобы… Много чего хочется.       Он сдерживается. Не иначе как чудом, в последний момент вспоминая, что он, в отличии от Норриса, которого он лично оттаскивал от Пиастри, штраф и билет на выход из команды получить не хочет. У него еще будет время и возможность, чтобы припомнить мелкому гаденышу за разбитую накануне квалификации машину, за часы, и нет, даже применять силу для этого совсем не обязательно.       Злости, от этого, правда, ничуть не меньше, и на Кими он все же наезжает, уже в отеле. В последний момент его ловит Льюис. Ловит буквально, хватая поперек талии, прижимается сзади сильно и пальцами цепляет форменную футболку.       — Джорджи, — не сходи с ума, — заполошно шепчет Льюис куда-то в загривок, отчего по позвоночнику пробегает горячая волна. Та самая, которая будит внутри что-то яростное, но не злое уже.       Он разворачивается в чужих руках наполовину, размышляет совсем недолго или вообще не, прежде чем таким же шепотом, оглушающе громким в лобби отеля, отозваться:       — Выеби меня.       На короткий миг брови Льюиса шокировано взлетают вверх, рядом охуевше выдыхает Кими, которому достается короткий кивок головы. Смывается он быстро, настолько, что можно бы и наградить его кубком чемпиона мира по скорости безо всяких болидов, оглядывается на них и одаривает странным взглядом. Мысленно — насколько вообще в состоянии сейчас шевелить мозгами, — Джордж отмечает, что надо бы подсунуть ему договор о неразглашении.       В мысли снова врывается голос Льюиса, все тот же бархатистый, от которого поджилки неизменно трясутся, и волну с которым Джордж столь же неизменно вырубает, едва садится в машину. Чтобы не въебаться в ближайшую стену после первых низких мурлыкающих ноток.       — Совсем ебанулся? — совсем не по-джентльменски повторяет Льюис, когда не получает реакции на первый вопрос. А потом уточняет вкрадчиво, то ли замечая наконец его состояние, то ли попросту слишком хорошо зная: — Сейчас?       Джордж кивает — да, сейчас. И плевать, что до следующей практики всего пара часов, все равно его машину вряд ли восстановят, а если и да, то все равно плевать. Плевать на то, что машина Льюиса цела (а должна бы нет, но наказан сегодня он), и ему-то откатывать практику и квалу надо. Переживет, семикратный чемпион мира, как никак.       Очухивается от своего коматозного состояния он тогда, когда понимает, что куда-то его все же тащат. Внутри все переворачивается, еще немного, и желудок точно выпрыгнет через горло — от предвкушения, желания, восторга, ощущения сильных пальцев на своем запястье.       В свой номер — люкс, сука, с видом на холмы, — Льюис его практически вталкивает, прикладывает спиной об дверь, прежде чем отстраниться, одарить этим своим взглядом, строгим, но чуть насмешливым. Джордж на это едва ли не стонет, настолько его кроет от чужой силы, властности, ощущения, что вот-вот, и его наконец отпустит, уйдет эта непрошенная, неуместная перед гонкой ярость.       Он разворачивается лицом к клятой двери, упирается в нее ладонями и выставляет задницу — ему не нужна ни нежность, ни долгие прелюдии. Только чтобы Льюис уже вставил, сделал так, что мыслей не останется никаких.       — Давай, — просит он. — Сейчас.       И добавляет, замечая, что тот снова тупит, не зная, что с ним таким сейчас лучше сделать:       — Или я вернусь и сделаю так, что пацан в жизни не сядет больше за руль.       Льюис за спиной на это практически рычит, порыва не оценив, и сильно давит на поясницу, заставляя прогнуться еще больше, и джинсы сдергивает вниз, даже не расстегивая. Грубая ткань больно задевает член, с трудом сползает по ногам, едва ли до колен, буквально стреноживая, а чужая ладонь почти сразу же с силой опускается на отставленную ягодицу.       — Не трогай ребенка, — угрожающе шипит Льюис. — Так стой, я сейчас.       — Куда? — дергается Джордж — лишаться прикосновений, пусть даже таких, грубых и ни разу не ласковых, не хочется даже на мгновение, он подается назад, стараясь подставиться снова.       — За смазкой, — просто отвечает Льюис. Не отказывается, что уже радует, не собирается кинуть, но суть всё та же — Джордж не хочет, чтобы он уходил.       — Не надо, — просит он. — Так давай. Мне нормально.       Льюис неверяще хмыкает, кажется, дергает вниз молнию на своих джинсах, нависает сверху, почти укладываясь на его позвоночник, и толкается наполовину вставшим членом между бедер. Размер чувствуется, впрочем, даже так, и не то чтобы Джордж не знал раньше, не знал до того, как предлагал, но все равно… удивляется. Не сомневается в своем решении, впрочем, ни на миг, даже когда Льюис многообещающе шепчет, языком немного касаясь уха:       — Я же порву тебя нахрен. Даже лечь в болид не сможешь, придурок.       — Тебе на радость, — язвит Джордж и получает уже не шлепок по заднице, а болезненный укус в сгиб плеча.       Ведет тут же, несмотря на случайно срывающийся жалобный стон. Настолько, что он даже не замечает, что Льюис все же исчезает, перестает давит на спину своим весом, а ладонями — на бока и поясницу. Возвращается, впрочем, быстро, почти сразу же едва ли влажными пальцами толкается в дырку, сразу двумя и до самых костяшек. Безошибочно находит простату, когда тянет их обратно, давит ощутимо, так, что Джордж снова взвивается и головой едва ли не бьется о несчастную дверь. Ему хорошо и больно, но и то и другое — как-то недостаточно.       — Не надо. Сказал же! — сердито огрызается Джордж, приходя в себя. Ему и правда не нужно это, он не хочет потом чувствовать какие-то чувства, достаточно тех, что уже есть, и от которых он хочет избавиться также, как от Льюиса в команде.       Врать себе у него всегда получалось лучше всего. Даже лучше, чем тупить на интервью.       Льюис отстраняется снова, вытаскивая пальцы совсем, оставляя внутри саднящую пустоту. Снова куда-то тянется, раздается непонятный шорох и писк разблокировки айфона.       — Повтори.       Джордж хмыкает, припоминая свое же решение подсунуть мелкому договор, но слушается, не трудясь убрать из голоса язвительность. Говорить совсем уж связно не выходит, он не в том состоянии, он возбужден, стоит возле двери номера с выставленной напоказ задницей и чувствует, как в ней остывает липкая смазка, но он старается. Обещает достижению техники — и Льюису, что все добровольно, что он хочет сам, вот так, без смазки и подготовки, что ему надо, чтобы ему вставили, и если его жопа пострадает, то виноват в этом он сам. Напоследок клянется, что неизменно выебет Льюиса в ответ — на трассе, уже послезавтра, так что они точно будут квиты.       Запись наверняка заканчивается раньше, но Джордж надеется, что все же нет — уж больно красноречивый получается стон, на грани с рыданием, когда Льюис в него все же входит.       Это действительно больно. Настолько, что дыхание перехватывает непроизвольно и слезы наворачиваются на глаза сами по себе, и мигом забывается, что он сам хотел и сам просил. Ощущения такие, будто в жопу засовывают раскаленную кочергу, и что-то там действительно рвется — настолько сухо и туго ощущается внутри член Льюиса. Удовольствия то ли нет вообще, то ли оно совсем нездоровое — ему неприятно, хочется, чтобы все это закончилось побыстрее. Но собственное возбуждение никуда не девается, и настолько сильно получить разрядку он не хотел, наверное, никогда.       — Двигайся, — хрипло требует он.       Пытается повернуться, чтобы достать до Льюиса, подогнать, точно лошадь, чтобы прекратил уже медлить, даже пытается двинуть бедрами сам. Выходит с трудом и снова через стон — внутри саднит, и приходится закусить губу, чтобы после стона не сорвался с губ всхлип. И Льюис даже пытается — подается назад, сжимает ладонями бедра, чтобы сподручнее было натянуть его на себя, толкается пару раз…       … и сдается.       — Так, нахуй.       — Нет! — Джордж почти кричит, когда чувствует, как тот выходит.       Ладонь накрывает рот, затыкая, не давая продолжить, а потом его оттаскивают от двери и разворачивают. Руку сменяют губы — так быстро, что Джордж даже не успевает понять, что происходит. Просто в какой-то момент он оказывается втянут в жаркий, глубокий поцелуй, не имеющий ничего общего ни с чем из того, чем они пытались тут заняться, горячий мокрый язык старательно принимается вылизывать его рот.       Он снова теряется в пространстве и приходит в себя только тогда, когда оказывается лежащим ничком на кровати, а сверху над ним надежно прижимает его к матрасу Льюис. Сильный, крепкий, он стаскивает с него джинсы до конца, вытряхивает из футболки, припадает губами снова, но на этот раз не к его рту, а к коже над ключицей. Джорджу снова больно — Льюис его не жалеет, ни когда целует, ни когда обхватывает пальцами член, крепко и жестко надрачивая. Спускается по телу ниже, награждая укусами, почти наверняка до следов, до синяков, которые точно разболятся к воскресенью. Джордж снова стонет, когда зубы сжимаются на тазовой косточке и толкается бедрами вверх, когда губы накрывают член. Возле дырки, саднящей и наверняка припухшей, снова появляются чужие пальцы, но на этот раз смазки на них столько, что входят они легко, даже несмотря на то, что было ранее. Льюис не торопится сейчас — глубоко насаживается головой на его член и столь же глубоко толкается пальцами внутрь, то ли растягивая, то ли уже трахая.       Откуда-то из небытия восстает стыд — ничего похожего не было ни когда он умолял трахнуть его на глазах у Кими, ни когда подставлял задницу. Сейчас же от этой внимательной, совсем чуточку садистской, но все же нежности хочется рыдать. Он прикрывает глаза рукой, чтобы не сорваться, чтобы не демонстрировать свое состояние, но Льюис против — он отстраняется, хватает его за запястье, заставляя убрать ладонь, вздыхает и смотрит строго, но как-то снисходительно.       — Не закрывайся. Хочу видеть твое красивое лицо, когда буду тебя трахать.       — Считаешь меня красивым? — через силу кривя губы в ухмылке, выдает Джордж.       — Я же не слепой. Ты очень красивый. Хоть и глупый.       Ответить ему Льюис не дает. Он медленно, но уверенно входит в него, ненадолго задерживаясь на головке, чтобы дать привыкнуть. Сейчас уже тоже не очень приятно, после первой попытки, но все равно намного лучше. По крайней мере, сняться с его члена тут же не хочется, а через какое-то время (когда Льюис снова целует, слизывает проступившие таки слезы со щек, шепчет какую-то ерунду), получается даже расслабиться и принять его в себя полностью.        — Так лучше, не правда ли? — с легкой, не злой усмешкой, спрашивает Льюис, прежде чем провести ладонями по его ногам, развести их сильнее, подтащить к себе ближе, хотя всего секунду назад Джорджу казалось, что уже некуда. — Эй, приди в себя, мне нужен ответ. Всё хорошо?       — Да, — находит в себе силы отозваться Джордж. Сам тянется ладонью к сильной груди, гладит, ловя странный кайф от ощущения сильных мышц под пальцами, их твердости.       — Ну тогда полетели.       … Не зря Льюис — лучший гонщик современности. Джордж через какое-то время чувствует, будто и впрямь летит — с набором скорости, уверенным, по нарастающей. Ему хорошо от этого так, что почти плохо, в какой-то момент даже кажется, что его стошнит — настолько сильно его переебывает эмоциями. Спасает снова Льюис. Успокаивающе проводит ладонью от шеи вниз, останавливается на животе, пальцами едва-едва надавливает на твердые мышцы, будто пытается усилить их рисунок. И не перестает двигаться ни на минуту, только замирает изредка, не давая поймать темп ему и подстроиться.       Джордж ему позволяет. Вести, брать себя, делать все так, как хочется ему, потому что его желания, как они выяснили, безумны, и ни к чему привести не способны. Он растворяется в этом чувстве, только отвечает на прикосновения дрожью, царапаньем предплечья, тихим шепотом, то ли благодарности, то ли проклятий. Льюис на это его целует, вжимает в постель всем собой, обнимает. А когда Джордж уже готов умолять его дать ему кончить, успевает первым. В пару движений доводит до совершенно сумасшедшего, на грани обморока, оргазма, от которого в спине выгибает так, что Джордж приподнимает его на себе.       — Эй, не отключайся, — зовет его Льюис, и Джорджу хочется рассмеяться — ну хоть где-то эта гордость всея Ф-1 опоздал — он уже отключился и уже даже почти пришел в себя. Во всех смыслах — в голове пусть и спокойно, в теле — точно ни одной мышцы и косточки не осталось. — У нас еще практика.       — Я в порядке, — не находя в себе сил, чтобы козлить прямо сейчас, отзывается Джордж. — Ты сам-то кончил?       Вместо ответа Льюис кривит губы в усмешке, снова тянется пальцами вниз. Джордж сперва не понимает, нахрена, и лишь потом, чувствуя, как пальцы проходятся между ягодиц, а потом, уже влажные, оказываются в раздраженной, растраханной заднице, взвивается, соображая, и наконец сталкивает похабно ржущего Льюиса с себя, отползает к краю кровати и садится. Ну, пытается — получается не сразу и не без неприятных ощущений внизу.       — Блядь, надеюсь машину не починили. Я же не смогу…       — Надо же, до тебя дошло! Но заметь, я предупреждал.       — Заткнись, — беззлобно огрызается Джордж.       Беззлобно — потому что злиться сил нет никаких, да и не на что. Виноват он сам, его тупая привычка истерить и психовать на ровном месте. Больше ничего говорить не хочется, а потом он, на правах, сука, девчонки в этом экспириенсе, смывается в душ первым. Ну и потому, что вымывать сперму из задницы сподручнее, когда та еще не засохла.       Льюис, впрочем, одного его оставлять не собирается. Дает ему пару минут форы, заходит в ванную и встает под душ за спиной. Помогает отмыться — везде, черт возьми — и в этом уже нет ничего и близко к сексуальности, но Джордж все равно ощущает тепло внизу живота. Легкую боль тоже, но от нее не останется и следа к квалификации, а практику, если она случится, он как-нибудь перетерпит.       Один только вопрос крутится на языке, а Джордж любителем держать его за зубами не славился никогда, а потому задает его, когда они возвращаются в комнату и начинают одеваться:       — Ты с ним спишь? — поясняет в ответ на вопросительный взгляд: — С Кими?       Льюис закатывает глаза красноречиво и даже как-то осуждающе.       — Он же ребенок.       — Это не ответ.       — Нет, не сплю.       — А часы за двести штук баксов даришь из любви к искусству?       — Из любви к восхищенным детям, которые просят что-нибудь на удачу, — отзывается Льюис. — Как видишь, с талисманом как-то не получилось.       — Потому что он их снял, — резонно замечает Джордж, но обиду все же скрыть не может. — Мне ты на удачу ничего не дарил.       Льюис на это вздергивает бровь, мол «охуел кто-то», но Джордж только плечами пожимает. Он, может, не такой ребенок, как мелкий говнюк, разбивший его болид, но всё равно как-то… обидно. Немного. Даже несмотря на то, что уж не сейчас, и не ему вообще жаловаться.       Льюис вздыхает, а потом тянется к своей тумбочке, где блестящим комком была свалена вся та куча его украшений, которые он таскает на себе почти всегда и везде. Выцепляет цепочку с подвеской Диор, какую-то кастомную, судя по бирюзовой же эмали, возвращается и не дожидаясь реакции надевает ее Джорджу через голову. Вжимает подвеску в грудь, словно желая оставить на коже отпечаток.       — Удачи, Джорджи. Обойди меня уже, — и добавляет: — Только честно.       Только честно Джорджу хочется его разве что убить.       И целоваться. Все оставшиеся до практики полчаса. Только честно.