Цербе́ра

❝ Когда оказываешься перед лицом смерти,

то начинаешь по-настоящему ценить жизнь. ❞ Леон (Léon)

Тишина заполнила квартиру. Тэхен медленно выдохнул, словно только сейчас позволил себе дышать. Напряжение в его теле спадало рывками, но не уходило до конца — оно затаилось где-то в глубине, притаилось рядом со страхом. Он провел ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть с себя ощущение опасности, но взгляд невольно метнулся к Юнги. Тот лежал на диване. Свет из окна падал на его лицо, высвечивая болезненную бледность. Юнги с трудом открыл глаза. Их взгляды встретились, в глазах Юнги вспыхнуло что-то туманное, неуловимое. — Прости, — выдохнул он, голос был хриплым, едва различимым. — Я не хотел... Эти три слова ударили Тэхена сильнее, чем все, что произошло за последние часы. Он смотрел на Юнги и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на щемящую беспомощность. Юнги с трудом приподнялся, неуверенно опершись на ладони. Он выглядел так, будто любое движение давалось ему с невероятными усилиями. Казалось, что он борется не только с физической слабостью, но и с чем-то куда более страшным — с чем-то невидимым, что разъедало его изнутри. — Я не могу там находиться, — выдавил он, закрывая глаза, как будто собирался с мыслями. — В клинике… что-то не так. Они... они делают с людьми ужасные вещи. Это... это не я, Тэхен. Я не хотел никому причинять боль. Тэхен слушал его, сердце билось неровно, в груди закипал страх, но не за себя — за него. — Я сбежал, потому что не мог там оставаться, — продолжал Юнги, глядя на свои дрожащие руки. — Я пытался держаться, но что-то сломалось. Прости меня. За все. Тэхен наклонился ближе, стараясь уловить каждую эмоцию на его лице. — Хен... — выдохнул он, его голос был полон неуверенности. — Я не знаю, что там случилось. Но ты здесь. Ты в безопасности. Юнги закусил губу, будто борясь с собой, а потом посмотрел на него — взгляд был яснее, чем раньше. В нем читалась боль, усталость и... вина. — Тэхен... — он отвел взгляд, а потом все же произнес: — Прости меня за то, что случилось тогда. В ванной. Я... я не помню этого ясно, но... мне правда жаль. Воздух стал тяжелее, будто между ними повисла невидимая преграда. Тэхен снова вспомнил холодные пальцы на его горле, панику, охватившую его тогда, невозможность вдохнуть. Он заставил себя смотреть на Юнги, видеть перед собой не того, кем он был в тот момент, а того, кто сейчас сидел перед ним — сломленного, запутавшегося, дрожащего. — Я не хотел, — Юнги накрыл лицо ладонями, и его плечи слабо дрогнули. — Мне страшно, Тэхен. Эти таблетки… они не помогают. Они только делают хуже. Я не знаю, что со мной, но это не я. Его руки снова начали трястись, он сжал их, пытаясь удержать под контролем, но это было бесполезно. Тэхен смотрел на него, чувствуя, как внутри сжимается что-то важное. Он не мог позволить этому ощущению поглотить его. — Я верю тебе, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это был не ты. Я... я не должен был говорить того, что сказал в клинике. Мне жаль. Юнги выдохнул. Сознание уплывало, мысли путались, как разорванные нитки. Он не мог сосредоточиться, удержать себя в реальности. Все казалось далеким, размазанным, будто он наблюдал за происходящим через стекло, покрытое инеем. Тэхен был рядом. Он чувствовал его тепло, его голос, его присутствие. И в этом было что-то спасительное. Глаза снова начали закрываться, и на этот раз он не стал бороться. Он позволил себе уйти в темноту, зная, что хотя бы сейчас, хотя бы на мгновение он в безопасности.

****

Юнги проснулся посреди ночи от боли. Она разливалась по его телу, тяжелая и пульсирующая. Раны на руках саднили, а мышцы ломило от усталости, но сильнее всего болела голова — тупая, глухая боль, пронизывающая виски. В комнате было темно, лишь лунный свет пробивался сквозь шторы, расчерчивая пол серыми полосами. Тихое, сбивчивое дыхание Тэхена раздавалось где-то рядом. Даже во сне он выглядел напряженным — его брови были сведены, а губы чуть поджаты. Юнги почувствовал, как внутри поднимается знакомое чувство — глухая, разъедающая вина. Он не мог отвести взгляда от Тэхена, от его лица, и с каждой секундой тяжесть в груди становилась все сильнее. Он медленно сел, стараясь не разбудить его, но мир тут же поплыл перед глазами. Его затошнило. Ноги не слушались, а сердце билось слишком быстро. Вдыхая через нос, он заставил себя встать и, опираясь о стены, направился в ванную. Включив свет, он на мгновение зажмурился, а потом поднял взгляд в зеркало. Лицо в отражении казалось чужим. Серые тени под глазами делали его похожим на призрак. Кожа была болезненно-бледной, почти прозрачной, а под ней четко проступали тонкие линии вен. Губы пересохли и потрескались, в уголке рта запеклась тонкая корка крови. Но страшнее всего были глаза. Пустые, мертвые. Глаза человека, которого больше нет. Юнги провел ладонью по щеке, но прикосновение показалось чужим. Существо, которое медленно разъедало его изнутри, сжирало до основания все, что в нем было настоящего. Что-то темное, холодное, липкое. Его вырвало. Юнги ухватился за край раковины, сгибаясь пополам, пока спазмы не отпустили. В глазах мутилось, в висках стучало, а дыхание сбилось, превращаясь в хриплые вдохи. Паника поднималась изнутри, жгла внутренности. Он сбежал. Сбежал из клиники, где, возможно, мог бы найти спасение. Воспоминания накатывали волнами. Намджун. Кровь на его руках. Юнги чувствовал под пальцами его одежду, резкий рывок, момент, когда он вырвал у него ключи. Он сбежал. Оставил его там, одного. Жив ли он? Что, если нет? Чимин. Его испуганный взгляд. Дрожащие руки. Он хотел помочь, хотел быть рядом, но Юнги снова испугал его. И снова не смог остановиться. А Тэхен? Боже. Юнги снова привел его в этот кошмар. Снова втянул в то, от чего тот давно пытался убежать. Он заслуживал лучшего. Жизни без страха. Без Юнги. Что он наделал? Что он творит? Мин крепко зажмурился, но это не помогло — образы продолжали вспыхивать перед глазами. Страх, ужас, боль. Чужие руки на его теле, жесткие стены клиники, их крики, лекарства, которые делали только хуже. Он не мог больше. Не мог. Он сжал кулаки, ногти впились в порезанные ладони. На секунду все исчезло. Физическая боль была единственным, что делало реальность ощутимой. Он сильнее надавил на раны, впиваясь пальцами в нежную кожу, пока не почувствовал, как кровь сочится под бинтами. Нельзя оставаться. Юнги выпрямился, тяжело дыша. В голове звенело, но он уже знал, что делать. Он не может быть здесь. Не может продолжать разрушать их жизни. Тихо, как тень, он вышел из ванной и вернулся в комнату. Тэхен даже не шелохнулся. Его грудь ровно поднималась и опускалась, а лицо, хоть и напряженное, казалось таким... доверчивым. Юнги сжал зубы. Он не заслуживал этого доверия. Быстрыми, почти автоматичными движениями он натянул толстовку и штаны, достал из шкафа свои старые кроссовки. В темноте приходилось шарить руками, но он знал, где все лежит. В привычных вещах было хоть какое-то чувство нормальности, какой-то фальшивый покой, который он так отчаянно искал. Чужая квартира давно стала для него почти домом, но сейчас это казалось неправильным. Это не его место. Он еще раз взглянул на Тэхена. Легкая тень пробежала по его лицу, когда он дернулся во сне. — Прости, — прошептал Юнги, но его голос затерялся в тишине. Он шагнул к двери. Скрип. Мин замер, задержав дыхание. Тэхен не пошевелился. Выдох. Юнги открыл дверь, тихо, медленно, словно от этого зависела его жизнь. Прохладный воздух коридора окутал его, обжигая разгоряченную кожу. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Когда дверь закрылась за его спиной — в квартире осталась только темнота. Где-то вдалеке шумела ночная улица, в окнах мерцал свет. Он сделал первый шаг. Потом второй. И вскоре исчез в ночи.

****

Тэхен проснулся внезапно, как от толчка, хотя комната оставалась погруженной в сонную тишину. Но что-то было не так. Он инстинктивно протянул руку в сторону, где должен был лежать Юнги, но вместо привычного тепла его пальцы наткнулись на пустоту. Простынь была холодной. Юнги не было. Тэхен сел на кровати, сердце гулко забилось, заполняя грудную клетку болезненным гулом. Его пальцы сжались в кулак, а дыхание сбилось, превратившись в короткие, прерывистые вдохи. Он знал. Чувствовал каждой клеткой — Юнги ушел. Паника захлестнула его. Он вскочил на ноги, потеряв равновесие, на мгновение перед глазами все поплыло. Ноги подкосились, но он заставил себя устоять. — Да блять… — голос его прозвучал хрипло. Он резко повернулся к двери, но остановился. Куда? Куда он мог пойти? Тэхен стиснул зубы, взгляд метнулся к телефону, лежащему на прикроватной тумбочке. Блять, только не это. Только не снова. Он резко схватил мобильный, его пальцы дрожали, когда он открывал список контактов. Номер Чонгука. Черт возьми, Чонгук. Гудки тянулись мучительно долго. Тэхен ходил взад-вперед по комнате, стараясь не потерять контроль над собой. Когда, наконец, голос следователя раздался в трубке — его сковала новая волна тревоги. — Тэхен? — голос Чонгука был еще сонным. Тэхен не мог говорить, не мог нормально сформулировать мысль, словно каждое слово застревало в горле. — Он… он ушел, — выдавил он, ощущая, как все внутри сжимается в жесткий, удушающий ком. — Юнги сбежал. Я проснулся, а его нет. Тишина. Долгая, тяжелая, давящая. — Ты, блять, издеваешься? — Чонгук сорвался, его голос наполнился яростью. — Ты хочешь сказать, что ты ПРОСТО ДАЛ ЕМУ УЙТИ?! Тэхен зажмурился, будто от физического удара. Он и сам понимал, насколько это ужасно. Насколько он все просрал. Его взгляд метался по комнате, по опустевшему дивану, на котором должен был быть Юнги. Он стиснул зубы, стараясь подавить слезы и не дать волне отчаяния захлестнуть его. — Я… — слова застряли в горле, пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Я не знал… Я не должен был засыпать… — Блять, Тэхен, — Чонгук выдохнул в трубку, явно сдерживая поток брани. — Мы могли его остановить. Могли помочь, твою мать! А теперь он снова черт знает где! Ты хоть осознаешь, НАСКОЛЬКО ОН ОПАСЕН СЕЙЧАС?! Грудь Тэхена сжалась, в глазах жгло, но он не позволил себе сломаться. — Я знаю… — голос его едва был слышен. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. — Я облажался… Я не должен был засыпать… — Ясен хуй не должен был! — рявкнул Чонгук, теперь не сдерживая гнев. — Ты вообще понимаешь, что он может сделать?! Кому он может навредить? Да ты подверг опасности не только себя, но и его! Ты хоть раз об этом подумал, Тэхен?! — Думаешь, я не знаю?! — он вдруг сам взорвался, словно весь этот страх, вся эта вина превратились в острую, болезненную ярость. — Думаешь, мне самому не страшно блять?! Я проснулся, а его нет! Я уже ненавижу себя за это. — Тогда не делай еще больше глупостей, — жестко отчеканил Чонгук. — Ты никуда не пойдешь. Я найду его. — Нет, — прошептал Тэхен, кулаки дрожали. — Я должен его найти… Я не могу просто сидеть тут и ждать. — Ты останешься там. Если ты сейчас выйдешь из этой квартиры — я тебя прибью, клянусь. Ты уже совершил ошибку. Не усугубляй. Тэхен стиснул зубы, ненавидя каждый звук, который слышал. Ненавидя правду в этих словах. Ненавидя самого себя за то, что он снова оказался беспомощным.

****

Чонгук сидел в своем кабинете, глядя на бумаги, но не видя ни единой буквы. Он уже несколько часов не мог успокоиться. Его пальцы нервно постукивали по столу, а челюсть была сжата так сильно, что сводило мышцы. В помещении было душно, воздух казался застоявшимся, но он не двигался с места. Не мог. Он позволил этому случиться. Дал Юнги шанс. Дал Тэхену надежду. И теперь, глядя на пустую чашку кофе на столе, он понимал, что это была ошибка. Чонгук провел ладонью по лицу и посмотрел на часы. Скоро должны были прибыть патрульные. Он уже принял решение — найдет Юнги сам. Без лишнего шума, без погони. Официальная операция должна была начаться еще ночью, но он затянул, продлил неизбежное, рискуя всем ради надежды, что Тэхен справится. В глубине души он был благодарен Дэхену — его начальник мог бы устроить переполох, но вместо этого доверился Чонгуку. Они вдвоем осмотрели все камеры в клинике, проверили коридоры, выходы и даже ближайшие улицы. Опросили свидетелей — персонал, санитаров, даже пациентов. Но у Юнги оказался талант исчезать. Единственная зацепка — он покинул территорию клиники в момент смены охраны. И, к счастью, он почти не попался на городские камеры. Детектив мысленно отмечал это как маленькую победу. Чем меньше информации у остальных — тем больше у него времени. Он знал, что в противном случае уже ночью были бы задействованы дополнительные силы, и тогда Юнги могли бы задержать совсем не те люди, которых он хотел бы видеть рядом с ним. Теперь, когда личный состав был собран к раннему утру, он сидел в своем кабинете и ждал патрульных. В комнате висела напряженная тишина, лишь часы на стене размеренно отсчитывали секунды. Чонгук сжал пальцы в кулак. Это был его последний шанс сделать все правильно. Детектив не был сентиментальным человеком. Он привык видеть мир в категориях порядка и хаоса, безопасности и угрозы. И Мин Юнги был угрозой — опасной, нестабильной, способной в любой момент сделать что-то, что невозможно будет исправить. Но в этой ситуации было нечто большее, чем просто необходимость поймать беглеца. Чонгук знал, что официальная операция пройдет жестко. Если патрульные найдут Юнги первыми — это закончится плохо. Он слишком хорошо знал, что происходит, когда система сталкивается с такими, как Юнги. Ему не хотелось отдавать его в руки людей, которые видят только диагноз и личное дело. Чонгук сжал пальцы в кулак, глядя в темное окно кабинета. Он не мог позволить себе этот провал. Ночью он слишком долго тянул, слишком долго надеялся, что Тэхен справится. Он сам отдал ему контроль над ситуацией, закрыл глаза на очевидное, хотя должен был действовать сразу. Но самое важное — Юнги мог говорить. Если его найдут патрульные, если его допросит кто-то другой — он начнет сыпать словами, а Чонгук не мог допустить, чтобы среди этих слов прозвучало имя Тэхена. Он должен был найти Юнги сам. Поймать его первым. Закрыть этот вопрос до того, как он успеет натворить еще больше проблем, до того, как он попадет в чьи-то чужие руки. Это было не только ради Тэхена. Это было ради себя. Ради контроля. Ради того, чтобы вернуть ход событий обратно в свои руки и избавиться от всех возможных последствий своего ночного решения. Когда дверь кабинета открылась и внутрь вошли патрульные — Чонгук заставил себя собраться. Он поднялся, выпрямляя спину, и встретил их взгляды ледяной решимостью. — У нас чрезвычайная ситуация, — его голос был ровным, но внутри все горело. — Из психиатрической клиники исчез пациент. Нам нужно найти его до того, как он сделает что-то непоправимое. Офицеры напряглись. Один из них нахмурился: — Это ведь случилось ночью. Почему только сейчас дается приказ? И почему его отдаете Вы? Чонгук выдержал паузу, прежде чем ответить. — Ким Дэхен сейчас находится в клинике. Мы получили ложные данные от свидетелей. Никто не мог предположить, что ситуация станет настолько серьезной, — он говорил уверенно, смотря прямо в глаза офицеру. — Теперь у нас есть подтверждение, что пациент находится в черте города. Ложь давалась ему легко, но внутри все сжималось. — Нам нужно действовать тихо, — продолжил он. — Без лишнего шума. Он уже напуган. Если почувствует, что его преследуют — это закончится плохо. Патрульные кивнули, принимая приказ. Они больше не задавали лишних вопросов, привыкли подчиняться. Именно поэтому Чонгук выбрал их. — У меня есть информация, что его видели на южной стороне города. Скорее всего он направился к старым складам или промзоне. Разделитесь и прочешите территорию. Если найдете следы — не вмешивайтесь, просто сообщите мне. Его голос звучал сталью. Один из офицеров все же усомнился: — Если он не там? Что, если он вообще покинул город? Чонгук сжал кулаки, но внешне остался спокоен. — Тогда мы расширим поиск. Но сначала нужно исключить эту возможность. Офицер кивнул. Они приняли его слова без споров, и это означало, что у него оставалась еще пара часов, прежде чем кто-то осознает, что их отправили в пустую погоню. Когда патрульные ушли, Чонгук выдохнул. Но это не было облегчением. Это было лишь затишье перед бурей. Он все еще злился. На себя, на Тэхена, на ситуацию в целом. Времени у него почти не осталось.

****

Юнги брел по холодным, безжизненным улицам. Внутри — пустота. Лишь глухая, настойчивая боль в висках напоминала, что он все еще здесь, что он не растворился в этом сером, безразличном городе. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты и часы слились в бесконечное, тягучее ничто. Ветер резал кожу, пронизывая до костей, но он почти не чувствовал холода. Хотелось есть, пить, спать, но тело словно перестало принадлежать ему. Оно просто двигалось вперед, ведомое инерцией. Мир вокруг плыл в тумане. Очертания домов расплывались, превращаясь в зыбкие силуэты. А среди них, в этом зыбком пространстве, возникали лица. Тэхен. Намджун. Чимин. Они стояли вдали, как призраки, молча наблюдая за ним. Их взгляды обжигали хуже ледяного воздуха. Юнги замер, чувствуя, как что-то внутри него сжимается. Эти глаза — полные разочарования, боли, укоризны. Самое страшное — он не мог вспомнить точно, что сделал. Только смутные образы. Только эмоции, терзающие его изнутри, не дающие дышать. Он зашатался, спотыкаясь, и в последний момент успел ухватиться за стену. Грудь сдавило. Воздуха не хватало, каждое дыхание давалось с трудом, оставляя во рту привкус металла. Он зажмурился, но это не помогло. Вспышки воспоминаний вспыхивали с новой силой. Ключи в его руках. Намджун где-то позади, его голос уже не различить. Страх в глазах Чимина — страх перед ним. Тэхен. Спит. Неспокойно, с напряженным лицом, будто даже во сне чувствует приближение бури. Юнги крепче сжал пальцы. Все это его вина. Голод свернулся внутри острым, тянущим комком. Он не ел уже несколько дней. Пытался заставить себя, но пища не лезла в горло, вызывала только тошноту. Тело предавало его. Разум — тем более. Он боялся того, что увидит в следующий момент. Но самое страшное — он боялся самого себя. Шаг. Еще один. Он не чувствовал своих ног, не замечал дороги, но шел вперед, ведомый чем-то невидимым. Город таял в тумане. Юнги медленно добрел до парка. Как только он переступил границу его территории — холодный речной ветер хлестнул по лицу. Это место казалось заброшенным, пустынным, словно весь мир вокруг застыл. Деревья, черные и голые, тянулись к серому небу. Ни души. Только редкие шаги, от которых снег чуть слышно скрипел под его ногами. Юнги остановился у самой кромки воды. Гладкая поверхность реки казалась застывшей. Силы оставляли его окончательно. Голод и жажда стали нестерпимыми, а желание просто лечь и закрыть глаза — почти непреодолимым. Только тогда он заметил. В стороне, чуть дальше от него, возвышалось дерево. Оно резко выделялось среди мрачных, голых стволов. Это дерево было живым. Оно цвело. Юнги не мог оторвать от него взгляда. Ветви, тонкие и изящные, были покрыты белыми цветами, настолько чистыми и яркими, что они казались светящимися в тусклом утреннем свете. Он сделал шаг вперед. Светло-зеленые листья дрожали на ветру, будто их только что коснулось тепло весеннего солнца. Но солнца не было. Вокруг лежал снег, холодный и неподвижный. Это было неправильно. Нереально. Юнги медленно опустился на землю под деревом. Снег обжигал кожу сквозь одежду, но ему было все равно. Он закрыл глаза. Мысли не остановились. Они все еще крутились в голове, как рой назойливых насекомых. Но на несколько секунд — всего на несколько — боль отступила. Лицо Чимина вспыхнуло перед глазами — полное страха, боли, неуверенности. Губы дрожали, но он все равно тянулся к нему. Чимин был рядом, всегда, даже когда не должен был. Даже когда Юнги рушил все, что он пытался построить. Тэхен. Беспокойные, покрасневшие от усталости глаза. Он не спал нормально уже давно, тревога вцепилась в него, как хищник. Юнги знал, чья это вина. Все, что происходило, все, что преследовало Тэхена — его рук дело. Если бы он ушел раньше, если бы просто исчез — все могло сложиться иначе. Тэхен мог бы быть счастлив. И, наконец, Намджун. Юнги стиснул зубы, почувствовав, как внутри все скручивается в жесткий узел. Намджун, сильный, непоколебимый, лежал на полу. Тяжелое дыхание, капля крови на губе. Юнги видел это снова и снова. Удар. Намджун не сопротивлялся. Почему? Он зажмурился, но это не помогло. Мин не мог простить себя. Не мог выдохнуть. Не мог даже полностью осознать, кем стал. Где-то на краю его осознания продолжало цвести дерево. Белые цветы, почти сияющие на фоне застывшего зимнего пейзажа. Лепестки едва колыхались от ветра. Идеально чистые, невесомые, хрупкие. Как будто этот мир их не касался. Юнги поднял дрожащую руку к карману и нащупал холодный пластик. Пузырек с таблетками. Они оказались у него почти случайно — он схватил их, когда убегал из квартиры Тэхена. Тогда он даже не думал, зачем. Просто взял. И вот теперь они были в его руках. Пальцы сжали бутылочку. Юнги чувствовал каждую ее деталь: гладкость пластика, едва заметные бороздки крышки, звук перекатывающихся внутри таблеток. Этот звук был странно успокаивающим. Как песочные часы, в которых у него оставалось совсем немного времени. Он прокрутил крышку, и по тишине разнесся тихий щелчок. Белые таблетки мерцали при свете, похожие на крошечные осколки снега. Он высыпал одну на ладонь и поднял к глазам. Такая маленькая, незначительная. И все же — способная поставить точку. Горечь охватила язык, едва таблетка коснулась его. Юнги сглотнул, и она исчезла, будто ее и не было. Еще одна. Еще. С каждым новым глотком мир становился чуть менее реальным. Голова кружилась, как если бы он стоял на краю высокой крыши, заглядывая в темноту под собой. Пальцы онемели. Его взгляд неотрывно был устремлен на белые цветы, которые, казалось, оживали на глазах, качаясь под легким ветром. Они продолжали цвести, несмотря на зиму, несмотря на холод и порывистый ветер. Несмотря на смерть, которая висела в воздухе. Юнги опустился на холодную землю, чувствуя, как темнота мягко стягивает его вниз, как глухая, ледяная вода. Каждая таблетка была как еще один шаг к освобождению. Юнги ощущал, как внутри него нарастает странная смесь облегчения и отчаяния. Облегчение от того, что скоро все закончится, что не будет больше боли. А вместе с тем — отчаяние от осознания, что он никогда больше не сможет загладить свою вину, не сможет исправить тех ошибок, которые совершил. Все, что оставалось — это отпустить. Он ожидал, что тревога постепенно растворится, что боль начнет утихать, уступая место забвению. Но вместо этого пришла тишина. Не умиротворяющая, не приносящая облегчения, а холодная, мертвая, как застывший зимний воздух. Она разливалась вокруг, становясь все гуще, давя на виски, проникая под кожу. Юнги глубже проваливался в темноту, чувствуя, как его тело теряет вес, как реальность ускользает, оставляя после себя только слабое дыхание и медленно бьющееся сердце. Но в какой-то момент он понял — он больше не один. Где-то среди белого безмолвия, среди цветущих ветвей, силуэт начал обретать форму. Смутный, неясный, будто сотканный из тумана. Он приближался, и с каждым шагом его очертания становились все четче. Юноша. Лицо невинное, почти юное, но глаза… В них не было ни света, ни надежды, только глубокая, всепоглощающая печаль. Он смотрел прямо на Юнги — взглядом, от которого внутри что-то сжималось, лопалось, оставляя после себя пустоту. В этом взгляде было что-то одновременно родное и пугающее. Юноша шагнул ближе. Юнги хотел отпрянуть, но тело не слушалось. Дыхание стало неглубоким, прерывистым, будто каждое движение легких давалось с трудом. — Ты повторил мою судьбу, — тихо произнес незнакомец, но его голос отозвался в Юнги, будто он слышал его раньше. Будто этот голос был частью его самого. Теплый и спокойный, но пропитанный неизмеримой усталостью. — Я... — Юнги попробовал заговорить, но губы не двигались, язык казался каменным. — Я думал, что ты справишься, — голос юноши был спокоен, но в нем сквозила невыносимая горечь. — Но ты знал, что все уже давно решено. Ты боролся, но в конце концов мы оба выбрали один путь. Мин почувствовал, как эти слова впиваются в него, как холодные осколки стекла. — Ты сбежал, — продолжил юноша, шагнув еще ближе. — И теперь ты один в этой тьме. Мир вокруг него покачнулся. Где-то там, высоко над ним, белые цветы продолжали цвести. Бесконечно, безмятежно, как будто смерть никогда не касалась этого места. Образ перед ним начал размываться, таять, исчезая в сгущающейся темноте. Голос, который только что звучал, растворился, оставив после себя только гул пустоты. Юнги еще раз открыл глаза, последний раз взглянул на белые лепестки, которые раскачивались на безразличном ветру. Боль ушла. Осталась только тишина.