Забрать себе

Жан поднимается с пуфика в общей гримерной сразу, как слышит знакомую мелодию, выученную наизусть с первых нот. Она означает, что пришел гость. И что гостя нужно обслужить. Выкачать из него столько денег, сколько возможно. Чтобы Морияма были довольны. Он тормозит перед выходом и косится на женские стрипы, стоящие недалеко от стойки с зеркалом, возле которого он сидел. Там три пары: три пары, и все — его. Потому что клуб клиентоориентирован. Потому что Жан клиентоориентирован. Потому что умение работать с обеими сторонами дает больше преимуществ и приносит больше денег. А Жан должен выжимать из себя все, если хочет продолжать жить спокойно и избегать прямого контакта с Морияма. Что-то подсказывает ему, что этой ночью каблуки ему понадобятся. Шестое чувство его не обманывает, подтверждая догадку. В гримерную влетает менеджер, быстро выискивая ожидающего Жана взглядом, и отчеканивает: — Гость мужчина. Спрашивает, есть ли у нас кто-то, кроме девочек. И это означает, что Жану нужно задержаться, чтобы застегнуть на щиколотке семнадцатисантиметровый каблук. А еще — что ему не выпишут штраф за опоздание на общий сбор в зале. Все без исключений должны быть там, когда включается Эйфория, чтобы встретить гостя и сделать видимость беспрерывной работы. Словно все девочки до этого жались к пилонам и неустанно танцевали на высоких каблуках, а не сидели на диванчиках или в гримерке, поправляя макияж. Словно Жан с самого начала был готов встретить его — их гостя, а не судорожно затягивал пряжку, тихо надеясь, что в этот раз обойдется. Гость будет доволен именно им и никого другого не захочет, а после — не наберется смелости перейти границы дозволенного, о чем Жан никогда не мог никому рассказать. Жан просто хочет сделать свою работу и получить за нее гарантию спокойствия и отсутствия Морияма на пороге его скромной квартирки. Эйфория подходит к первой минуте, когда Жан касается пальцами пилона и делает пробный круг на нем, ко второй — когда для гостя раздвигают массивные шторы, открывая вид на зал, наполненный танцорами, готовыми раздеваться для него и качественно обслуживать. Жан делает то, что делал всегда, и то, что должен делать — зовет к себе. Взглядом, телом, обрывистым дыханием, вздымающим ему грудную клетку. Безмолвно просит не уходить. Ему удается даже выдержать темный, пронизывающий взгляд, который останавливается на нем сразу, как видит. Гость не сводит с него глаз, прицениваясь — и это хорошо. Это значит, что он намерен как минимум остаться и рассмотреть получше. Распробовать то, что ему могут предложить. Шторы ненадолго сходятся вместе, перекрывая обзор на танцовщиц и единственного на сегодняшней смене танцора. Кроме Жана из мальчиков этой ночью никого не будет. Это не очень хорошо в виду того, что гость молод и одного Жана ему вряд ли будет достаточно, может проснуться желание выбирать из. Но Жан достаточно опытен и достаточно ловок, чтобы обуздать и жадный юный нрав. С тем, каким уверенным в себе, сосредоточенным и анализирующим выглядел их гость, справиться с ним может быть сложно. Заставить расслабиться и отдаться алкоголю, который ему предложат, поддаться дурману, в который его окутает Жан — это может стать сложно. Хоть Жан и знает, что не невозможно. Пронзительный ледяной взгляд вновь застывает на нем к концу второй песни, а гость садится на диванчик — прямо напротив Жана. Туда, откуда почти не видно других танцовщиц, потому что подиум с тремя пилонами длинный, и сесть напротив него у самого начала означает, что с этого ракурса будет виден преимущественно Жан и практически никто другой. В этот раз Жан даже не уверен, хорошо это или плохо. Мужчина, — едва ли поворачивается язык назвать его так, слишком юн, — следит за ним, не мигая. Жан примерно представляет, что тот видит сейчас — такой же ответный, вцепившийся в него выжидающий взгляд. Так и кричащий, что человек перед ним — самый желанный, о котором Жан только мог мечтать в эту ночь. На самом же деле Мори тоже оценивает. Приценивается. Он далек от мира моды, знает не настолько много, чтобы проанализировать человека с головы до пят, особенно если под руку попадется тот, кто пользуется не самыми громкими брендами. Но Жан интересовался кое-чем, чтобы быть лучше в том, чем он занимается, и на первых порах проводил немало времени совместно с Морияма, чтобы не выучить некоторые вещи. Часы на изящном запястье гостя не выбиваются из общей картины и не привлекают внимание. В противовес своей гармоничной подобранности под цельный образ — слишком очевидно окантованы драгоценными камнями, которые, Жан уверен, легко можно рассмотреть вблизи. Когда он будет танцевать у того на коленях или рядом, выгибаясь прямо над бедрами, чтобы поддразнить, потому что негласное правило «смотри, но не трогай» обязаны соблюдать все. По крайней мере, пока находятся в общем зале, на виду у зоркого хостеса, бдительного менеджера и некоторых новеньких наивных девочек, еще не до конца осознавших, что они наделали со своей жизнью. Его не будут трогать при всех. И тогда у него будет время рассмотреть каждую маленькую деталь ближе и убедиться в своих новых догадках. Одна из них также в том, что запонки на бордовых манжетах, скромно прикрывающих края часов и серебряный браслет — вовсе не серийный экземпляр. Что-то подсказывает ему, — возможно, их исключительная форма и размер, — что небольшие изящные пуговки, предназначенные ненавязчиво украшать рубашки статных дядь, выполнены по заказу. Кто в их дни даже из богатых мужчин тратит время, чтобы заказать запонки? Когда время — столь ценный ресурс, которым именно богатые наловчены владеть умелее всего. Жан стискивает челюсти, допуская, что перед ним перфекционист. Или эстет. Простыми словами — психопатическая личность из мира Больших людей. Ему придется вести себя крайне предусмотрительно и аккуратно, если он не хочет обнаружить свой труп в канаве следующим днем или свою тушу на привязи у батареи в чужом доме, потому что подобных людей он видел только среди Морияма, и он хорошо усвоил прошлый урок. Веди себя неназойливо, общайся тактично, будь послушен и не переступай черту. Кончается еще одна мелодия. Жан приставляет каблук к каблуку, звонко, на весь зал отстукивая платформами, привлекая к себе внимание. Видит, как одна из девочек, подумав о том же, о чем и он, отстает от пилона, чтобы приблизиться к гостю. И делает это быстрее нее. Преимущество, которое гость выбрал для них обоих, — близость к Жану. Он неторопливо опускается на диван рядом с ним, закидывая ногу на ногу, и облокачивается на спинку, располагаясь поближе к мужчине. Так, чтобы чужой руке само собой напрашивался собственнический жест — закинуть ее на обнаженные плечи Жана. С другой стороны от них присаживается одна из новеньких девочек, резво перебравшаяся от пилона к ним, и, повторив все то же, что сделал Жан, выплевывает так быстро и озорно, что Моро даже не успевает открыть рот: — Привет! Как тебя зовут? — Привет. Потанцуешь для меня сегодня? — проигнорировав вопрос, гость задает свой встречный, и Жан искренно удивлен, слыша что-то подобное. Редко кто отказывается от внимания нескольких танцоров сразу, даже если личные предпочтения склоняются к чему-то конкретному. К чему-то, что может включать в себя только Жана в этот раз. Девочка тоже удивлена, только показывает это совершенно очевидно в сравнении с Жаном, и соглашается, в общем-то, тоже не задумываясь. Конечно, она может потанцевать еще, если гостю так хочется. Конечно, выражение ее лица меняется на испуганное, когда гость, получив согласие, дополняет: — Хочу, чтобы ты танцевала все время, пока я здесь. В свете мигающих ламп клуба этого не должно быть видно, но девчонка бледнеет на глазах. Ее взгляд мечется к Жану, потом обратно к мужчине, расслабленно сидящему между ними, и снова к Жану. Жан и сам понимает, что это — задача для него. Задача, с которой Жан просто обязан справиться, потому что в противном случае новенькой придется плясать ближайшие несколько часов, и она скорее сломает себе ноги, когда, уставшая, начнет путаться в каблуках, чем сумеет выдержать так долго на стрипах и с сильным головокружением от длительных танцев на пилоне. Едва ли она осмелится сойти со сцены, когда гость настолько прямолинейно озвучил свое желание. Потому что даже новеньких учат с самого начала: «Желание гостя — закон», — и даже самые глупенькие и недалекие слышат и понимают второе дно, лежащее под этим постулатом. Если ослушаться, то будет очень, очень плохо. Поэтому то, как скоро гость пожелает оставить общий зал и уединиться в приватной комнате, а, следовательно, позволит этим девчонке сойти с пилона, зависит целиком и полностью от Жана. Она выражает свое слабое согласие снова и поднимается на ноги, возвращаясь к центру зала. Отсчет пошел. Жан знает, что у них нет человека, занимающегося светокоррекцией прямо в процессе обслуживания гостей. Но ему все равно кажется, что краски сгущаются вокруг них и темнеют. Женский силуэт, плавно двигающийся возле пилона, теряет отчетливые очертания. Жан, следуя за магнетизмом, излучаемым его сегодняшним гостем, смотрит только на него и не отвлекается ни на что. Чужой леденящий взгляд, направленный на танцовщицу, абсолютно незаинтересованный. Будто не этим человеком только что была демонстративно послана настырная девочка, еще и с особой жестокостью. Жану приходится найти в себе силы сделать глубокий размеренный вдох, прежде чем заговорить. — Вы можете не представляться собственным именем, если не хотите, чтобы о нем знали. Любое выбранное вами имя и прозвище подойдут. Или вы можете не называться, и я никак не буду к вам обращаться. По вашему усмотрению, — голос не дрогает за все время ни разу, не спотыкается и не проседает. Жан звучит достаточно уверенно и спокойно, чтобы убедить незнакомца в том, что мгновением раньше не произошло ничего из ряда вон выходящего. Что никто в зале не в ужасе или растерянности, медленно скапливающейся грозовой тучей под потолком и над их головами. Льдистые глаза стреляют прямо в него, неуловимо меняясь. Гость коротко улыбается уголками губ. — Можешь звать меня Нилом. И перейди на «Ты», между нами не такая большая разница, чтобы тебе приходилось мне выкать, — говорит Нил, и по его тону Жан глубоко сомневается, что речь только о возрасте. Если вообще о нем. — Хорошо, Нил, — соглашается Жан и заводит привычный разговор о работе, погоде, жизни за дверьми клуба, досуге и даже некоторых интересах. Простым языком — ведет светскую беседу. Нил немногословен. Жан старательно выбирает слова и моменты, когда стоит заговорить и спросить о чем-то еще, о чем-нибудь незатейливом и простом, чтобы не показалось, что он давит на Нила, и чтобы не создать впечатление, что разговор не вяжется. Старается долго не молчать, какой бы располагающей к этому ни была аура Нила. Тот не говорит с ним много и долго, предоставляя Жану возможность выкручиваться всеми возможными способами, которые ему только известны. Благо, и не насмехается над попытками Жана справиться с этим. По крайней мере не открыто. Пару раз Жан видит, как Нил прячет улыбку в бокале виски, и неизвестно, откуда она появилась — развеселило ли его содержание нового комментария от Жана или очередная попытка закрыть дыру в их диалоге. А еще Нил не трогает Жана. Вообще. То есть, конечно, это не удивительно, когда: «Смотри, но не трогай», — правило, безукоризненно работающее во всех стрип-клубах. Но когда Жан сам намекает на то, что можно хотя бы приобнять его? Распустить немного руки, попробовать немного того, что он может предложить? Немного его тела? Нил расслабленно держит ладони у себя на коленях, в одной пятерне удерживает стакан. Его взгляд большую часть времени устремлен вперед, а не на Жана, потому что Жана он слушает, склонив голову вбок, вместо того, чтобы жадно и развратно пялиться, пожирая глазами. Притом Нил не смотрит на что-то конкретное. Он словно вообще не видит старательно двигающейся на пилоне девочки, мелькающего неподалеку официанта и хостеса, периодически подходящих к ним, чтобы предложить выпивку или закуску. Только неизвестную даль, простирающуюся куда-то за пределы их клуба. Может быть, куда-то в иномирье. Жан предполагает, что дело не только во взгляде, но и в образе Нила — причины, по которым подобные мысли посещают его голову. Стоило Жану отойти от пилона и оказаться к нему ближе, как волосы, казавшиеся прежде каштановыми, обрели более насыщенный огненный оттенок, а выбор бордовой рубашки под серый костюм стал полностью оправданным. Увидься они в другой день и при других обстоятельствах, Жан бы и сам был тем, кто с удовольствием рассматривал бы Нила, выглядящего неземным. Сам бы желал к нему прикоснуться. Но встретились они не другим днем и в стрип-клубе, где Нил для Жана — клиент, которого необходимо обслужить, а Жан для Нила — тот, с чьей помощью Нил хочет получить удовольствие. Какого рода удовольствие — Жану еще предстоит понять. Потому что при полной возможности прикоснуться к Нилу и даже при редком желании это сделать, Жан слишком хорошо улавливает посылаемые Нилом импульсы и сводит физический контакт к минимуму. Нил не хочет. Нилу не нужны касания и соблазнение. Нилу не нужно это. Что же тогда Нилу нужно? — Хочешь, я станцую только для тебя? — в конце концов предлагает Жан, будто в зале есть кто-то еще, кроме других танцовщиц, которые могут их видеть. — Или сделаю массаж? Говорят, я неплох в этом. Нил поворачивается лицом к нему, заглядывая так глубоко в глаза, что Жан сглатывает и обращается к известным ему богам в надежде, что предложение массажа не было провалом с его стороны. На периферии он замечает, как новенькая девочка первый раз подворачивает ногу, неправильно наступив на движущуюся платформу пилона, но он не может сейчас отвести взгляд, чтобы посмотреть получше и убедиться в ее целости. Нил удерживает его на месте, все еще не прикасаясь ни к какой части его тела, и смотрит, смотрит, смотрит. Его взгляд говорит Жану: «Я знаю, что ты делаешь», предугадывая намерение увести Нила из зала. Его взгляд говорит Жану: «Я позволю тебе это, потому что мне тоже кое-что нужно». Его взгляд говорит Жану одобрительное «Молодец», и Нил, подарив ему легкий довольный прищур, зовет официанта к себе. Из позиций в меню стриптизеров Нил выбирает час полного времени с Жаном и приватный танец, движения для которого Жан продумывает наперед. Как бы тяжело и изнурительно не далось общение с Нилом, его почему-то хочется удивить. Произвести хоть какое-то впечатление и остаться в памяти. Возможно, однажды Нил вспомнит о нем как о парне, который был красив и хорош для него, плавно двигаясь сначала у темной стены в приватной комнате, а после — прямо в ногах. Потому что Жану хочется оказаться у Нила в ногах. Нил ненадолго уходит расплачиваться за запрошенные услуги, а Жан вырывает эти пары минут для себя, чтобы дойти до гримерной, поправить уложенные вьющиеся волосы и сменить белье на более подходящее. На то, что, может быть, хотел бы видеть на нем Нил. Это не черный костюм, как предыдущий. И не того огненного оттенка, в котором Нил пришел к ним. Но это кроваво-красный, в темноте клуба превращающийся в глубокий винный: шелковая рубашка с полностью обнаженной спиной. Множество цепочек, протянутые от хребта и по лопаткам в стороны, холодят кожу, заставляя покрыться мурашками. Жан абсолютно уверен, что большая часть из них принадлежат не холоду металла, а мыслям о Ниле, который наедине с ним может оказаться котом в мешке, которого Жан, возможно, никогда не захотел бы доставать. Под бардовую блузу — бордовые чулки и подвязки. Красное белье, которое Жан натягивает за пару секунд. И все-таки черные стрипы, потому что волосы у Жана тоже черные. Он хочет заставить этот льдистый взгляд скользить между двумя акцентами, — мглистыми волосами и темными каблуками, — неизменно спотыкаясь о кромку чулков на бедрах, изящный прогиб спины, цепочки, звенящие на коже, на всем, что Нил сочтет притягательным. Они пересекаются снова у самых дверей комнаты, в которой проведут ближайший час. Жан с особым удовольствием наблюдает за изменениями в цепком холодном взгляде, осматривающем его с головы до ног. Нил все еще оценивает его, как какой-то товар. Будто по неким известным только ему характеристикам. Но по крайней мере Жан может видеть, как кроме сухой оценки во всем естестве Нила проглядывает то самое удовлетворение, которое откровенно и открыто заявляет — Нил доволен тем, что видит перед собой. Жан не прогадал с выбором образа для своего сегодняшнего гостя. То, что становится для Жана так же открытием — Нил ниже него. Когда они сидели на диванах, этого не было особо заметно. Но теперь это внезапно… забавляет. Жан даже позволяет себе ухмылку, пока заходит в комнату следом за Нилом. Из соседнего главного зала доносится нелепый стук ударившихся друг о друга каблуков новенькой девочки и следом — первые ноты Эйфории, оповещающей, что все обязаны выйти на общий сбор к пилонам встречать нового гостя. Кое-кому явно не повезло. Со своей стороны Жан так или иначе сделал все, что в его силах. Остальное — не его проблемы. Из колонок в углах комнаты доносится ненавязчивая мелодия, еще не успевшая смениться песней, под которую Жан будет танцевать. Нил садится на широкий черный диван, возвращая себе закрытую позу с ногой поверх ноги и ладонями, обнимающими колено, и провожает каждое движение Жана взглядом. — Устраивайся, как тебе удобно, — говорит Жан, намекая, что Нил слишком зажат и может расслабиться, будучи наедине с ним, но не настаивает. Ухмылка, растянувшая поддернутые шрамами губы, подтверждает, что Нил вполне себе владеет ситуацией и чувствует достаточный комфорт, ведя себя так, как ведет. Что ж, кто Жан такой, чтобы не позволить ему этого? — Тебе не обязательно танцевать. Я уже видел, что ты делаешь на пилоне, — внезапно заявляет Нил, заставляя внутреннюю собранность Жана рассыпаться маленькими кусочками и потеряться по углам. Это некая проверка? Или Нил и правда не хочет тратить время на танцы от Жана? Тогда для чего было покупать отдельно приватный танец, если уже заказан час времени с Жаном наедине? Он так или иначе никуда не денется от Нила — хочет того или нет. Жан был готов танцевать для него. И внезапно у него нет никакого желания лишать их обоих этого удовольствия. — Думаю, мне бы хотелось сделать это, — аккуратно протестует Жан, присаживаясь на кресло. То стоит прямо напротив дивана, и у Жана есть своеобразная привычка начинать все приватные танцы сидя. Хороший вариант, чтобы оказаться с гостем на одном уровне, установить пропитанную сексуальным напряжением связь, смотря глаза в глаза, и в то же время безмолвно бросить вызов выдержке гостя. А с учетом того, насколько ниже него оказался Нил, начать с одного уровня — еще более выигрышный вариант. Этими жестами заявить о своей безопасности, заставить расслабиться и уже после встать на ноги, чтобы напряжение между ними обрело еще более горячий оттенок, когда Жан возвышается и доминирует. А дальше — лечь Нилу в ноги, играя на контрастах. Принять покорную, подчиненную позу, плавно изогнуться и двигаться, подобно кошке, маняще и изящно. — К тому же, здесь нет пилона. После его слов музыка сменяется, оповещая Жана о том, что самое время приступить к своим прямым обязанностям и протанцевать две песни — регламент, установленный клубом. Жан с мгновение медлит, готовый отказаться от танца, если Нил настоит на том, чтобы не тратить на это время. Но Нил молчит, предоставляя ему выбор, и тогда Жан приступает. Ладонь на лодыжке, скольжение вверх, подцепленная пальцами алая ткань. Резко раздвинутые бедра, уже привычно открывающие порочным движением вид на то, что находится между ними, и плавный изгиб спины поочереди в обе стороны. Жан закидывает ногу на подлокотник, не сводя взгляда с наблюдающего Нила, и растекается по креслу поперек, свешивая голову с другой стороны. Его препарируют прямо на этом кресле — Нил с тщательностью и осторожностью хирурга режет острым взглядом Жана вдоль ребер, переходя на живот. Тот скрыт тканью, не позволяя заглянуть под нее, так что глаза возвращаются к шее с ключицами, по-мазохистски не опускаются ниже. Жан жмется к мягкой обивке так, словно лично она приносит ему безмерное удовольствие, чтобы он желал оказаться к ней ближе. Если Нил прямо сейчас не представит, как Жан мог бы быть таким же под ним, то он честно не знает, что не так с этим парнем. Стена холодит обнаженную спину, когда Жан оказывается прижатым к ней, исчерпав самые лучшие сидячие движения за две минуты. Цепочки, протянутые поверх лопаток, звенят, сливаясь со звуками музыки. Жан знает, что выглядит потрясающе хорошо. Стены черные, темные, обтянуты густыми тенями. Если бы не приглушенные лампы, переливающиеся яркими цветами, волосы и туфли могли бы слиться с таким фоном, но они не. Свет привлекательно отражается от них, заставляя блестеть и красиво переливаться. Он намеренно с силой подставляет ногу к ноге и стучит каблуками, привлекая внимание к ним, прежде чем плавно стечь на пол. Закончившаяся песня сразу сменяется новой — к моменту, когда Жан внизу, прям в ногах. Он идеально попадает в тайминг, имея намерение хорошенько поизгибаться на твердом полу, чтобы после перебраться к Нилу на мягкие сильные бедра. Как никогда Жан надеется, что его туда пустят. Хах, иронично, не правда ли? Когда бы еще у него был гость, который отказался бы от него у себя на ногах? Пол — лучшее место, где Жан может ловко и незаметно подцепить застежку на блузе, чтобы при новом движении она спала с плеч. Он резко прихватывает ее длинными пальцами, удерживая на уровне груди, и строит удивленное лицо, словно не он только что сам же ее и стянул. Через мгновение блузка все равно остается одиноко лежать на полу. На нем лишь белье, чулки на подвязках и неизменные каблуки. Жан проворачивается, музыка делает плавный перелив вслед за ним. Нил теперь ближе, а черные туфли, — из чертовой крокодильей кожи, Жан видит, — находятся прямо перед лицом. Совершенно не брезгуя, Жан прижимается к висящей в воздухе щиколотке щекой, смотря на Нила щенком снизу вверх. Нил ничего на это не говорит. И не останавливает его. В темном взгляде не плещется похоть, которую Жан начинает ждать. Привыкший только к подобному, он не хочет встречаться с чем-то другим, потому что иначе потом придется вновь болезненно привыкать к тому, что никто на него больше так не посмотрит. Только этот единственный человек, однажды пришедший к Жану и изучавший его искренно любопытным, заинтересованным взглядом. Нил еще более жесток, чем все те, кто приходил, чтобы нарушать личные границы Жана и уходить безнаказанными из клуба, оставив разрушенного и растерзанного Жана латать себя по кускам. Нил смотрит с легкой улыбкой, ожидая следующих действий, и Жан прикрывает глаза, чтобы не видеть этого, пока ладонью скользит по ноге до колена и выше, где бедра обретают тепло и всегда хорошо ощущаются. Нил позволяет ему расположиться на своих бедрах сверху, не прогоняя, хоть и откидывается далеко на руки. Всеми силами Жан пытается избавиться от ощущения, что так Нил дарит ему свободное пространство, давая возможность делать только то, что Жан хочет. Это немного невыносимо. Немного царапает грудь и одновременно стягивается теплым комком в животе. То, что делает Нил, должно быть запрещено законом, даже если закон давно отвернулся от этого места. Жан отлетает от Нила сразу, как только заканчивается песня, чтобы не дать теплоте разрастись вредоносным сорняком по телу. Блузка спасает его тем, что дает алиби — будто ему сейчас больше всего нужно поднять ее, отряхнуть и надеть на оголенные плечи. — Хорошо танцуешь, — проговаривает Нил, не прекращая улыбаться. — Спасибо, — Жан знает. Только вот ни во взгляде, ни в штанах Нила нет того сексуального напряжения, которое бывает у всех, кто хоть сколько-то смотрел за Жаном, пока тот танцевал для них. Пока Жан трогал их, гладил ноги, пальцами поднимался выше, кружа опасно близко к паху. Нил не возбужден, и были ли тогда слова, вылетевшие из его рта, правдой или в скором времени Жану стоит ожидать визита Морияма? Как давно он перестал справляться со своей работой? — Я рад, если тебе действительно понравилось. — Можешь не сомневаться, — Нил в подтверждение себе кивает головой, но Жан все еще не верит. Что он сделал не так? Нил вообще за этим приходил? — Еще немного виски? — предлагает Жан, потому что прошло меньше десяти минут и впереди следующие пятьдесят, которые при всей странности Нила они и правда неизвестно чем займут. Жан мог бы продолжать танцевать, если бы Нил попросил — он часто делает так в привате. Он мог бы сделать массаж и расслабить напряженное тело Нила, принести долгожданный отдых. Мог бы касаться, касаться, касаться, где Нилу угодно, и вести все те светские беседы, которые не нагружают голову информацией и не давят на личность. Нил ничего из этого не просит. Нил отрицательно качает головой на предложение и хлопает по месту на диване рядом с собой. Жан беспрекословно подчиняется и садится. — У меня есть кое-что, что я собираюсь предложить тебе. Ох, нет. Если Нил действительно сидел все это время, притаившись и терпеливо выжидая, чтобы просто предложить Жану секс, то Жан проклянет его. Серьезно. То, от чего Жана спасла работа в стрип-клубе, так это хотя бы омерзительный секс с незнакомцами, от которого он имеет право отказаться. Никто даже из Морияма не заставит и не вынудит его лечь под кого-то, пока не выкупит это право подкладывать Жана под других и его тело, чтобы это сделать. Нил явно ошибся заведением. — Я попрошу тебя выслушать меня, прежде чем делать какие-то выводы. Потому что это будет настолько же выгодно для тебя, насколько и обрести свободу от Морияма, — медлительно и четко проговаривает Нил, и у Жана кровь стынет в венах. Никто, никто не знает о том, что сеть клубов принадлежит Морияма. Никто, кроме них самих и их собственности, к которой принадлежит Жан. Официально — это клубы некоего Веснински, занимающегося этим делом уже больше двадцати лет. Нил не должен был знать об этом. Но Нил знает. И Нил заставляет его слушать, вынудив проглотить собственный язык. — Я расскажу тебе немного о том, что знаю, чтобы ты понял, что я не шучу и не притворяюсь, и чтобы тебе было проще поверить мне, — говорит Нил, пока Жан судорожно думает о том, что еще ничего не произнес. А значит, не выдал себя ничем, что могло бы скомпрометировать его перед Морияма в случае, если об этом разговоре узнают. Он еще может притвориться, что не понимает, о чем идет речь, и все они избегут участи остыть в ближайшей канаве. — Согласно контракту, который ты заключил с семьей Морияма, восемьдесят процентов дохода, получаемого от работы, порученной ими, уходит на оплату долгов твоих родителей. Они имеют право назначать тебе любую работу в рамках твоего трудоустройства внутри их компании, независимо от должности и заработка на выданной должности, а также имеют право владеть тобой и твоими услугами по своему усмотрению в течение всего времени, пока не будет снято долговое обязательство. Учитывая сумму, которую задолжали твои родители еще при жизни, это займет примерно двенадцать лет, я прав? И это при том условии, если твои хозяева не дадут тебе менее оплачиваемую работу и не воспользуются возможностью удержать тебя у них в собственности как можно дольше. — Я понятия не имею, о чем ты, — Жан делает первую попытку отречься от чужих слов, не выдерживая холода, прошивающего его под кожей, и дрожи, сковавшей все тело. Он не знает, кто этот человек, но теперь и не хочет знать. Нил должен уйти. Сейчас же. — Я прошу тебя покинуть помещение. Голос срывается, а просьба звучит до того жалко, что Жану лучше бы закрыть рот. Он хочет уйти отсюда вместо Нила, но сомневается, что ноги поднимут его с дивана. — Я оплатил час твоего времени, Жан. Тебе придется его отработать, — улыбка Нила, оставлявшая теплые отпечатки где-то в груди и в животе минутами ранее, теперь видится Жану кровожадной и опасной. Он не знает, как не заметил хищного оскала за ней раньше, но он совершил оплошность и поплатился за это тем, что сидит здесь, рядом с Нилом, и боится сделать вдох. — Тебе нечего бояться, — будто слыша его мысли, произносит Нил. — Я здесь для тебя, Жан. У меня не получится избавить тебя от долгов, но я могу помочь тебе самому избавиться от них. — Только если ты гребаный волшебник, — выплевывает Жан дрожащее признание, и это становится его гибелью. Назад дороги нет. Он подтвердил то, что произнес этот невыносимый человек. — Я не волшебник, — Нил качает головой и засовывает руку во внутренний карман серого пиджака, нащупывая что-то. — Но мне и правда удалось обойти контракт Морияма и вытащить из этого дерьма десяток таких же, как ты. Ты ведь не думал, что был единственным? Империя этих гиен стоит на том, как красиво и сладко они обещают лучшую жизнь компаниям, стоящим на грани фола, а потом собственными руками разрушают их и вгоняют в долги. Жан не хочет слышать этого. Нил продолжает открывать рот, и чем больше он это делает, тем ужаснее вещи вырываются наружу, обретая форму слов, с которыми Жан никогда не хочет сталкиваться. Нилу лучше заткнуться. — Тебе не обязательно верить мне, но ты можешь спросить у своего старого друга, — продолжает Нил. Волоски на теле Жана встают дыбом от его слов, и лучше бы Нилу правда заткнуться, пока охране не пришлось разнимать их из-за того, что Жан кинется на гостя с кулаками. На стол ложится карточка — небольшая визитка, в которой Жан не находит ничего знакомого. Он косится на нее, как на проклятую вещь, и клянется, что ни за что не прикоснется. О каком бы безымянном друге ни шла речь. — Это моя визитка. На ней написан мой одноразовый номер. С другой стороны я написал номер твоего друга. Думаю, Кевин будет рад услышать тебя спустя столько лет. Жан хватает визитку со стола сразу же, как слышит имя. Чисто белая поверхность, огненного цвета цифры, написанные и напечатанные в порядке двух номеров, и ничего больше. Только гребаные цифры. Никакой гарантии. Никаких доказательств. Нил говорит, что Жан может позвонить и узнать, но может ли он на самом деле? — Что ты предлагаешь? — и если в его голосе сквозит сталь, то она абсолютно оправдана. — Эскорт, — невозмутимо произносит Нил и никак не реагирует на нервный смех, вырвавшийся из груди Жана наружу. Да этот псих, должно быть, крайне неудачно шутит, не так ли? — Ты действительно идиот, если допустил, что я пойду на это, — потому что нужно быть совсем тупым, чтобы прийти в клуб Морияма, предлагать их должникам красивую сказку о том, как освободиться от оков, и подкреплять эту сказку обещанием сделать из них элитных шлюх, искренне веря, что хоть кто-то согласится на это. Нил не меняется в лице ни на грамм, словно ожидал такой реакции. Больной ублюдок. — Это традиционный эскорт, а не классический, — говорит Нил, поджимая губы. Протестующий и ни капли не изменившийся вид Жана, должно быть, подталкивает его к тому, чтобы пояснить. — Тебе не придется спать с кем-то. Никакого секса. Твоей работой будет сопровождать заказчиков. Тебе больше не нужно будет продавать свое тело, Жан. Вместо этого ты будешь продавать внимание и ум. Я предлагаю тебе сделку. — Условия, — требует Жан, не веря, что говорит это. — Я выкупаю тебя у Морияма, а ты взамен подписываешь контракт со мной и компенсируешь убытки, которые я понесу, работая на меня. — И чем же тогда ты отличаешься от Морияма? — Жан хмыкает, чувствуя глубокое разочарование, появившееся неизвестно откуда. Он одергивает себя, потому что разочарование означает, что он успел на что-то понадеяться, хотя на самом деле не верит ни единому слову Нила. Нил только таинственно улыбается ему, когда отвечает: — Ты будешь свободным, Жан. Будешь волен делать выбор и говорить «нет», когда посчитаешь нужным. — Пустые слова, — все еще протестует Жан, чувствуя, как усталость накатывает на него снежным комом. Потрясений, в которые окунул его Нил, хватит с лихвой на ближайшие месяцы. Он горько усмехается, думая о том, что Нил точно станет гостем, которого Жан никогда не забудет. — Тебе нужно будет сделать прыжок веры, чтобы привести механизм в движение, и все начало работать. Как только ты примешь решение — мой телефон будет у тебя, чтобы ты мог позвонить. Если ты хочешь сначала убедиться в том, что будешь в безопасности, у тебя есть контакт Кевина. А после того, как первый раз позвонишь мне, получишь на руки договор, который сможешь прочесть и изучить вдоль и поперек, чтобы спланировать все пути отступления, прежде чем соглашаться. Даже если после этого твой ответ все еще будет «нет», мы сохраним этот разговор в тайне и постараемся предоставить все условия безопасности, которые только сможем. Жан качает головой, отказываясь от слов Нила. Слишком для него. Это слишком для него. Нил должен уйти. Нил должен… — Уходи, — ослаблено выдыхает Жан. Все, на что его хватает. Он не верит, что Нил послушает его, учитывая то, как откровенно была проигнорирована первая такая просьба Жана покинуть помещение. Но Нил, к его удивлению, смиренно кивает. — Моя визитка у тебя. Я буду ждать от тебя звонка, — место рядом с Жаном мягко пружинит, когда Нил поднимается на ноги с намерением исполнить просьбу и уйти. Перед самым выходом льдистые глаза ненадолго возвращаются к нему, чтобы оставить на коже неизгладимый отпечаток своего присутствия. — До скорой встречи, Жан. Жан не может поднять на него ответный взгляд, слишком погруженный в то, чтобы рассмотреть каждую цифру, напечатанную на визитке. Всю оставшуюся ночь она обжигает его кожу, спрятанная в белье — как можно дальше от остальных и как можно ближе к нему самому.