fairy dust

      Кисточка порхает по лицу, едва ощутимыми движениями размазывая светлый тон и скрывая под его покровом привычный оттенок темной карамели. Уен послушно поднимает голову, позволяя растушевать косметику и размыть границу между лицом и шеей. Поворачивается то влево, то вправо, пока визажистка проверяет свою работу. Подставляет скулу, ожидая, что нуна потянется к коробочке с румянами, скучающе разглядывает потолок, лениво гоняя в голове пустые мысли и размышления, что бы такого съесть после съемок. Но вместо прохладной щекотки синтетических волосков чувствует легкое касание затянутых в латекс пальцев и слышит вжикание молнии       — Я закончила.       — Уже?       Уен удивленно смотрит на визажистку, затем резко наклоняется к зеркалу и всматривается в свое отражение. Макияжа минимум — еще чуть-чуть, и можно было бы сказать, что он вовсе не накрашен. Румян нет, но сквозь беж пробивается ровный густой багрянец — Уен недовольно кусает губы, хмурится и подумывает, не попросить ли прибавить мощность кондиционера, впрочем, и без того уже работающего в полную силу. Но в конце концов неохотно признает, что так и простудиться недолго, а ему болеть совершенно точно нельзя — эта съемка всего лишь первое из череды важных мероприятий, запланированных на начавшуюся неделю. Да и жара тут ни при чем, на самом-то деле. Румянец — признак того, что вскоре ему предстоит встретиться с одним типом, который крайне его раздражает. Но что поделать — работа есть работа. Остается лишь вздохнуть, поддернуть повыше сползающую с плеча желтую джинсовку — слишком широкая для него, все время норовит свалиться — и с благодарностью улыбнуться:       — Спасибо, нуна. Ты, как обычно, постаралась на славу — еще чуть-чуть, и я точно влюблюсь в этого красавчика в зеркале. Фанаты будут без ума от образа.       — Как всегда, впрочем. Ты — постоянный источник их сумасшествия, вообще продыху беднягам не даешь, — визажистка наклоняется к Уену, ласково поправляет сдвинувшуюся на миллиметр прядку волос на его виске, затем подхватывает свой чемоданчик и выходит из гримерки, махнув рукой на прощание.       Уен машет в ответ, продолжая улыбаться так широко, что щеки начинают болеть, но едва за визажисткой закрывается дверь, как он сползает под стол, отчего джинсовка задирается до ушей, обнажая мерцающую золотом кожу, туго натянувшуюся на ребрах и сухощавом животе. Уен скрещивает руки на груди и дует щеки, хмуря выглядывая из-за столика. Созданный стеклом и амальгамой двойник отвечает таким же колючим взглядом.       — Если я так хорош, то почему этот придурок на меня никак не реагирует? А?       Отражение ожидаемо молчит. Уен с силой зажмуривается, сидит так несколько секунд, потом встает, поправляет одежду и с вызовом вскидывает подбородок.              — Ты не сможешь игнорировать меня вечно, Чон Юнхо.

* * *

      Уен толкает дверь и заходит в студию. Мгновенно вспыхивает раздражением: он что, пришел первым? Где все?       Шум из коридора бьет в спину, жужжит и гудит на разные голоса, то и дело взрывается торопливой дробью шагов по бетонному полу — студия, как это часто бывает, располагается в бывшем здании завода, и стиль лофт здесь царствует повсюду. Уен недовольно морщится и шагает вперед, стремясь отделаться от надоедливых звуков. Металл глухо ударяется о металл, и тишина наконец-то обнимает его огромными теплыми лапами. Уен моргает и не двигается с места, пока глаза привыкают к полумраку. Он не знакомился с концептом сегодняшней съемки — зачем, если он и так легко сможет подстроиться под любые запросы? Да и, судя по одежде, ничего экстраординарного его сегодня не ждет.       Вот только обстановка смущает.       Уен осторожно движется вперед, походя проводит ладонью по спинке встретившегося на пути стула. В свете единственного включенного софтбокса кружатся пылинки, где-то едва слышно играет музыка — мотив неспешный, втекающий под кожу, побуждающий тело двигаться лениво и томно, прикрыв глаза и отпустив все мысли в свободный полет. Одна стена сплошь закрыта темным, собранным в складки полотном, спускающимся на пол подобием водопада, и его потоки чернят светлокаменный постамент, едва заметно светящийся в полумраке. Единственный яркий акцент — стоящая на полу стеклянная ваза с крупными желтыми лилиями. Уен раздувает ноздри и втягивает сухой теплый воздух — запах цветов присутствует, но, как с удивлением понимает он, настолько тонкий и нежный, что совсем не вызывает отторжения.       — Есть тут кто? — все-таки зовет Уен, и по-прежнему не получает ответа. — Проклятье. Да куда все подевались?!       Уен сует руку в карман, собираясь достать телефон и позвонить менеджеру — быть может, какая-то путаница со временем? — но понимает, что забыл мобильник в гримерке. Раздражение, тлевшее в нем с самого утра, наконец вспыхивает, как сухая трава, в которую уронили горящую спичку, и занимается трескучим пожаром брани, полившейся с пухлых губ. Уен пинает стул, потом снова и снова, пока боль в ушибленных пальцах не заставляет его остановиться. Тяжело дыша, он рвется к цветам и выхватывает из вазы весь букет, замахивается, желая швырнуть их на пол, растоптать, переломать сочные влажные стебли… как вдруг откуда-то сбоку раздается спокойный голос, действующий не хуже ведра ледяной воды, обрушившегося на голову:       — Посмотри на меня.       Уен испуганно прижимает цветы к груди и оборачивается. Несколько лилий падают на пол. Пальцы сминают мягкие лепестки и пачкаются в рыжей пыльце, сердце в груди колотится как сумасшедшее, а щеки горят так, как не горели даже когда Хонджун застал его за просмотром своей коллекции порно, припрятанной в недрах рабочего компьютера.       — Какого дьявола, Чон Юнхо?!       Раздается тихий щелчок затвора, а после черный раструб фотоаппарата опускается, обнажая раздражающе довольную улыбку, так знакомо приподнявшую мягкие яблочки щек, что Уена немедленно пронзает желание врезать по ней со всей дури.       — Ты так красиво встал — я бы и нарочно не придумал подобный ракурс. Не мог упустить удачный кадр. Доброе утро, Уен, и прости, что напугал, — Юнхо ведет рукой из стороны в сторону, обозначая приветствие. Его спокойствию могла бы позавидовать гора Фудзи в его любимой Японии — так почему же Уен, вместо того, чтобы перенять это спокойствие, лишь заводится сильнее?       Ах да. Он и правда знает все про увлечения Юнхо. Знает, что тот обожает Японию, что его любимое блюдо — абурасоба, любимая игра — Валорант, а любимое времяпрепровождение — долгие пешие прогулки, особенно ночью, когда светят звезды. Этот дурак ведет потрясающе уютный Инстаграм, и тем бесит Уена еще сильнее. Ну что стоило ему проколоться хотя бы тут? Но единственный недостаток, который Уен обнаружил за то время, что они работают вместе, оказался самым неожиданным и самым обидным.       Юнхо никак, совершенно никак не реагирует на обаяние Уена. И тем бесит неимоверно. Настолько, что Уен, который даже обстоятельствами жизни своих любовников никогда не интересовался, излазил соцсети этой шпалы вдоль и поперек и извел всех менеджеров расспросами о том, откуда взялся и чем так хорош этот Юнхо? Их уверения в профессионализме молодого фотографа не слишком-то успокоили Уена. Не бывало на его пути человека, который просто вот так взял и заигнорил бы все те недвусмысленные сигналы, которые посылал Уен. И он по-прежнему не собирается позволять Юнхо становиться первым таким человеком.       — Ну привет, — небрежно бросает Уен и отворачивается. Стряхивает все цветы на одну руку и поднимается к белому постаменту. Обходит его кругом, встает так, чтобы софтбокс подсветил его скулу и линию челюсти, и чуть наклоняет голову. Вытаскивает один цветок из охапки, вдыхает аромат и улыбается — легонько вздрагивают уголки губ, опускаются короткие густые ресницы, чертя по щекам то ли тени, то ли следы от призрачных слез. Уен не слышит — чувствует, как Юнхо задерживает дыхание и снова поднимает фотоаппарат, и улыбка на его лице проявляется чуть сильнее, но только на мгновение. Секунда — и вот уже красоту рвет трещина печали. Трагичный излом рук, и оборванные лепестки медленно скользят по коже, пачкая ее пыльцой, точно кровью, а лилии падают на пол, безжизненные и мертвые, как принесенная в жертву невинность.       Юнхо подходит ближе, шелест затвора звучит почти без пауз.       Уен пробегает пальцами по кнопкам джинсовки, и жесткая желтая ткань оголяет одно плечо. Он сквозь ресницы смотрит на Юнхо, проверяя эффект… и шипит возмущенно, потому что именно сейчас этот придурок решает проверить, чего он там наснимал! Смотрит в экран так внимательно, будто от этого зависит его жизнь, и вообще никакого внимания не обращает на Уена, застывшего возмущенной статуей, вцепившейся в полы куртки и смешно распахнувшей рот!..       Уен с клацаньем зубов подбирает челюсть, возвращает куртку на плечи и нарочито медленно, со вкусом потягивается. Юнхо все так же хмурится, разглядывая фотоаппарат, потом поднимает голову и, судя по его виду, собирается о чем-то попросить Уена, но вдруг поджимает губы и переводит взгляд, теперь разглядывая что-то позади Уена с таким пристальным вниманием, что тот невольно оборачивается тоже. Но не видит ничего, кроме еще одного софтбокса, сейчас выключенного и отодвинутого к стене.       — Ты что там ищешь? — не выдержав, любопытствует Уен.       — Да вот, думаю, не поставить ли второй источник света. Один хорош, но два позволят показать больше твоих достоинств… рабочих сторон, я хотел сказать.       — И какие у меня достоинства? — почти бездумно интересуется Уен. Он быстро теряет интерес к техническим нюансам, зато куда больше его манят руки Юнхо, почему-то мельтешащие возле воротника его джинсовой рубашки. Уен наблюдает за тем, как Юнхо то и дело тянет ткань и теребит верхнюю пуговицу, почти не вслушиваясь в подробные объяснения. Он просто заворожен каждой линией этих длинных тонких пальцев. Особенно — разливом вен по мраморной коже. Кто бы мог подумать, что этот тонкокостный долговязый парень любит зависать в спортзале — а ведь любит, потому и вены такие заметные. И на шее… тоже. М-да.       — Уен, — зовет его знакомый голос. Он отзывается не сразу, но потом соображает, что Юнхо называет его имя уже не в первый раз, и поспешно отвечает:       — Да? Что такое? Мы продолжаем?       — Продолжаем. Но вначале… могу я попросить тебя не смотреть на меня так?       Уен не сразу понимает, о чем говорит Юнхо. Глядит недоверчиво, хмурится, укладывает в голове прозвучавшие слова, а они сталкиваются и рассыпаются, как старые кирпичи, из которых никак не выстроить крепкий дом осознания. Вот и Уен не может, и потому переспрашивает, злясь на себя за это странное состояние, в которое он погружен с самого утра:       — А как я на тебя смотрю?       — Так, будто я какой-то особенный. Я видел шоу, в котором ты сказал, что способен соблазнить любого, будь то парень или девушка. Пожалуйста, с кем бы ты ни поспорил, просто скажи, что выиграл, и все. Я подтвержу, если надо. Но играть с собой не позволю. У нас есть работа, давай сделаем ее как следует. А свои навыки флирта оттачивай на ком-нибудь другом. Твое внимание… утомляет, — Юнхо крутит колесико просмотра фотографий, не глядя на Уена, и, пожалуй, это к лучшему: глупое выражение, поселившееся на его лице, не должен видеть никто. Учитывая, что Уен в принципе мало переживает за свой имидж айдола, это слишком даже для него. Потому он мотает головой, глубоко вздыхает и все-таки старается взять себя в руки. Но когда он задает встречный вопрос, его губы так и норовят расползтись в глупой улыбке, которая больше подошла бы какому-нибудь подростку-девственнику, чем Чон Уену, мастеру сексуальных образов:       — Значит, ты все-таки не ледышка, Чон Юнхо? А я уж было подумал, что тебя вырезали из льдов Антарктиды и тайком доставили в Корею. Такой, знаешь, научный эксперимент. Расслабься, нет никакого спора. Зато есть проблема. Ты мне правда нравишься. Что будем с этим делать?       Палец Юнхо соскальзывает с фотоаппарата, а сам он вскидывает ошарашенный взгляд на Уена. Может, он собирался что-то спросить, да только взявший себя в руки Уен времени даром не теряет. Его паршивое настроение стремительно улучшается с каждой новой расстегнутой пуговицей, а когда джинсовка спускается на талию, и он потягивается, точно зная, как выглядят мышцы его спины, выточенные годами танцев и тренировок, становится и вовсе прекрасным.       — Ну что же ты не фоткаешь? — глядит он через плечо на застывшего Юнхо. — Смотри, какие уникальные кадры я тебе предлагаю. Без рубашки. Фанаты с ума сойдут и сметут журнал в мгновение ока. Хочешь такого успеха? Или ты хочешь чего-то другого?       Уен поднимает лилию и запускает пальцы в сердцевину цветка. Пачкает подушечки в пыльце, а потом проводит две параллельные линии наискось через ключицу, наблюдая за движением собственных пальцев и за тем, как красиво рыжий цвет смотрится на фоне его кожи, мерцающей золотом из-за бальзама, который он, повинуясь какому-то интуитивному порыву (или желанию привлечь-таки внимание Юнхо) нанес утром. Подумав, Уен проводит такую же линию по щеке и исподлобья глядит на Юнхо.       — Смотри, — хрипловато тянет он. — Нравится тебе эта цветовая гамма?       Юнхо качается вперед, точно желая подойти, но сдерживается и остается на месте.       — Пожалуйста, не надо, — просит он низко и жалобно, но Уен лишь хитро усмехается и мотает головой.       — Ну нет. Я все это время думал, что тебе на меня плевать, и додумался до того, что ты стал моим навязчивым интересом. Прости, не могу оставить такое безобразие безнаказанным.       — А я-то тут при чем? — Юнхо удивленно поднимает длинные темные брови. — Ай-йщ, — он срывает кепку и трет ладонью лоб, смахивая с него закудрявившиеся пряди волос. — Какая-то глупость весь этот разговор. Нам просто надо сделать свою работу. Ты прекрасно выглядишь, только куртка… Дай поправлю. Странно легла вот тут, — Юнхо в два шага оказывается возле миниатюрной сцены, на которой стоит Уен, встает на одну ступеньку и тянется к его руке. Уен подается ему навстречу, и они оба замирают, едва не столкнувшись носами.       — Раздеть меня собираешься? — улыбается, сверкнув глазами, Уен.       — И в мыслях не было!       — А придется.       — Да о чем ты вообще…       Уен знает один весьма действенный, правда, довольно редко применимый способ заткнуть чей-то слишком болтливый рот. Но вот сейчас для него оказывается самое время.       Юнхо пахнет яблочным пирогом и стиральным порошком. Немного — дезодорантом, каким-то типично мужским запахом, вроде «Арктической свежести» или «Горного водопада». Недавно выпитым кофе и ещё чем-то, неуловимым, но таким теплым и притягательным, что, когда воздух в легких заканчивается, и внезапный, неловкий, но чертовски горячий поцелуй приходится прервать, Уен не отодвигается, а, напротив, жмется еще ближе и касается носом ямки за ухом Юнхо, глубоко дыша и желая, чтобы этот запах пропитал его, чтобы под кожу пробрался и не исчезал больше никогда. Уен хочет завернуться в этот запах, как в самый уютный и мягкий плед, хочет носить его с собой, укрываясь от всех невзгод, которые встретятся на его пути. Одной рукой Юнхо осторожно обнимает его за талию, в другой же, отведенной чуть в сторону, продолжает держать фотоаппарат. Уен со смешком трется носом о шею Юнхо, заставляя того судорожно сглотнуть.       — Убери фотик, пока не разбили. А потом продолжим. Уверен, ты там успел достаточно наснимать, чтобы мы могли считать задачу выполненной.       — Ну, я хотел сделать еще несколько кадров…— начинает было Юнхо, но тут же вскрикивает, когда острые зубы впиваются в его кожу. — Да что ты творишь! — шипит он, Уен же, фыркнув, как лиса, небрежно облизывает быстро наливающийся краснотой укус и пожимает плечами:       — Выказываю свое недовольство, что тут непонятного. Перед тобой такой парень, а ты о работе думаешь.       — Если бы я о ней не думал, то не получил бы возможность фотографировать «такого парня», — резонно замечает Юнхо, но Уен слишком поглощен собственным возбуждением, разгорающимся от вкуса Юнхо на языке, его запаха и ощущения горячей тяжелой ладони на обнаженной пояснице, чтобы признавать его правоту. — Пожалуйста, — негромко, но четко просит Юнхо и убирает руку от Уена, чем едва не зарабатывает новый укус. — Дай мне несколько минут. Я не сбегу. Обещаю.       — Мне же не придется разыскивать тебя по всему Сеулу? — шутливо спрашивает Уен, но Юнхо вдруг хмурится, заглядывая глядя ему в глаза. Уен поспешно опускает ресницы и дает себе мысленную затрещину — что бы Юнхо ни высмотрел в его лице, это явно было лишним. А он слишком расслабился, раз позволил подобным мыслям хотя бы мелькнуть на поверхности. Впрочем, возможно, ему все привиделось, а Юнхо выглядит так из-за своих собственных загонов, потому что уже в следующий миг он мажет губами по губам Уена и отходит — совсем недалеко, даже не пытаясь уйти из зала или скрыться где-то в подсобке. Просто отходит к небольшому столику, аккуратно кладет на него фотоаппарат, убеждается, что тот случайно не упадет, и возвращается к наблюдающему за ним Уену. Тот сидит на ступеньках постамента, бездумно обрывая лепестки лилии, и Юнхо опускается рядом.       — И что теперь? — неуверенно интересуется он.       — Ну, если мы хотим одного и того же, то у меня есть вариант, — Уен щурится и гладит щеку Юнхо, который тут же поворачивает голову и прижимается к его ладони, полузакрыв глаза. Уен задерживает дыхание от этой маленькой чуткой ласки, а когда Юнхо касается его пальцев губами, едва не задыхается от волны жара, прокатившейся по телу.       Да что с ним такое творится, что от крохотного прикосновения у него срывает крышу?..       Юнхо открывает потемневшие глаза и смотрит на Уена.       — Я до сих пор не могу поверить, что все это реально. Ерунда какая-то. Еще утром я обещал себе, что скажу тебе все напрямую, попрошу не выходить за рамки делового общения и просто сделаю свое дело, а что теперь? Сижу рядом и целую твои пальцы, пытаясь не умереть от перевозбуждения. Чон Уен, скажи мне, так бывает?       — А почему нет? — Уен дергает плечом и снова щурится. — Разве есть какие-то правила для того, как возникает притяжение между двумя людьми? По-моему, тут только результат и важен.       — Знаешь, — Юнхо вдруг серьезнеет, и в груди Уена натягивается болезненная струна. — Прежде чем… что-то начнется… я обещаю, что тебе со мной не будет плохо. Никогда и ни из-за чего. Продлится все это одну ночь или гораздо дольше — я сделаю все, чтобы уберечь тебя от боли.       — Ты такой дурак, — Уен ласково ведет подушечкой большого пальца по скуле Юнхо, касается виска и отодвигает черные прядки, упрямо падающие на глаза. — Кто же обещает такие вещи? Мы не можем предугадать, что с нами случится завтра, а ты говоришь что-то настолько серьезное. Нет, я не приму твое обещание. Но спасибо, что хотел его дать.       — Но я…       — Тс-с,— Уен вжимает палец в губы Юнхо. — Заткнись. Честное слово. Я не хочу разговаривать. Ты слишком много нервов мне вымотал, чтобы я сейчас был настроен на болтовню. Потому просто — заткнись. И дай мне то, что мы оба хотим.       Юнхо снова пытается что-то сказать, про то, что они в общественном месте, и кто-нибудь может зайти, а еще про то, что это странно, заниматься сексом вот так, не приведя себя в порядок…       — Сейчас шесть утра! — не сдержавшись, рычит Уен. Боже, как его все это достало! Он в два шага оказывается у двери и поворачивает замок, не переставая возмущаться. — Я чист как стеклышко, потому что намыл все возможные части и тела и примчался на съемку, и это все мои действия на сегодня! Вот скажи, ты что, успел штангу с утра потягать или из клуба на работу явился? Нет? Тогда хватит уже ерундой страдать…       Договорить он не успевает, потому что Юнхо больше не заставляет себя просить. Тянется к Уену, обнимает его за плечи одной рукой, а другую запускает в волосы, перебирая шелковистые пряди, то и дело собирая их в кулак и оттягивая — на грани между удовольствием и болью, не пересекая ее, но от постоянного ожидания того, что это вот-вот случится, Уен начинает дышать чаще, скручивает в кулаке край джинсовой рубашки Юнхо, запрокидывает голову, открываясь мягким поцелуям, прячущим острые касания зубов, и стонет, тихо и высоко, совсем не так громко, как он возмущался буквально минуту назад.       Рука Юнхо соскальзывает с плеча на обнаженную, покрывшуюся мурашками спину, длинные пальцы накрывают черные строчки татуировки, и Юнхо оглаживает их ладонью. От внезапного осознания, что он всматривался в клиновидные резкие буквы столько раз, что находит их сейчас даже не глядя, низ живота Уена наполняется тяжелым, сладким возбуждением. Он забирается под рубашку Юнхо, а хотелось бы — в душу, но остается довольствоваться кольцами ребер, расширяющимися и опадающими при каждом вдохе и выдохе, да мягкостью живота, с его теплой складочкой и щекочущей пальцы линией волосков, ведущей под ремень штанов. Уен не противится и идет туда, куда она его манит, нащупывает холодный кружок пуговицы и зубцы молнии, расправляется с ними без особого труда и кладет руку на горячее, крупно подрагивающее при каждом толчке крови возбуждение. Ему хочется — так хочется! — смять в комок и отбросить в сторону хлопково-лайкровую преграду между своей ладонью и нежной кожей, но он сдерживается, еще больше желая растянуть сладкий момент предвкушения настолько, насколько это возможно, учитывая, где они сейчас находятся.       Юнхо коротко выдыхает сквозь зубы и подается навстречу движущейся вверх-вниз ладони Уена, толкается в его пальцы, сильнее сжимая его в объятиях, уткнувшись вспотевшим лбом в его плечо, и рвано, хаотично целует каждый сантиметр кожи, до которого может дотянуться губами. Уен чувствует проступившую сквозь ткань влагу и пьяно улыбается. Горячее дыхание Юнхо скользит мурашками по левой половине тела, острит соски, перерождается всхлипами уже на уеновых губах, будто они делят один стон на двоих, передавая его друг другу с каждым прикосновением. Юнхо сдается первым, подсовывает руку под спину Уена и опрокидывает его прямо на сцену, придерживая осторожно, чтобы тот ничего себе не отшиб. Уен чуть морщится, и Юнхо с тревогой заглядывает ему в глаза:       — Что-то не так? — голос прерывистый, на грани шепота.       — Холодно, — почти извиняясь, ведет плечом Уен. — Да и пыльно. Пол все-таки.       — Подожди минуту, — Юнхо пятится, и Уену мгновенно становится холодно и пусто, когда Юнхо исчезает в подсобке, оставляя Уена одного. Он садится, оглядывается и находит забытую джинсовку. Накидывает ее на плечи и горбится, положив руки на колени, а голову — на руки. Возбуждение никуда не делось, но ему совсем не хочется впускать осознание того, как мало у них времени и как безрассудно они сейчас себя ведут, потому Уен закрывает глаза, позволяя горящим на коже прикосновениям затянуть реальность темной студии и подменить действительное желаемым.       Когда шорох шагов раздается снова, Уен часто моргает и, щурясь, вглядывается в лицо Юнхо. Он не может понять выражение его лица, этот болезненный излом изящных бровей и тьму, залившую теплую патоку зрачка, но спросить не успевает — рядом падает ворох одеял, а потом Юнхо нависает над ним, снова обхватывает за плечи и заставляет перекатиться на импровизированное ложе. Уен оказывается сверху и только сейчас осознает, что возбужден не меньше Юнхо — их члены прижимаются друг к другу сквозь одежду, и для сомнений нет ни сантиметра пространства.       — Все еще пыльно, но уже тепло, — шепчет Юнхо, тянется к Уену и целует — размашисто, вжимаясь в губы до боли, с такой силой, что Уен задыхается от нехватки воздуха и расплескавшегося по телу жара, такого мгновенного и безоговорочного, как будто он только и ждал момента, чтобы проявиться и захватить контроль, вытеснив сознание так далеко, как только это возможно. Уен упирается руками в плечи Юнхо, толкая его на одеяла, вцепляется в рубашку и тянет ее с белеющих в полумраке плеч, срывает с рук, его торопливость и жадность отпечатывается длинными царапинами, быстро наливающимися краснотой, и Уен вылизывает их в качестве извинения, упиваясь солоноватым привкусом пота и запахом океана — кажется, отныне он навсегда будет ассоциироваться для него с Юнхо.       Так же быстро они избавляются от остальной одежды, и Уен снова садится на бедра Юнхо. Ему хочется действовать, двигаться, налитой, покачивающийся член изнывает от необходимости прикосновений, но Уен заставляет себя сидеть неподвижно — только смотрит. Пожирает глазами раскинувшегося под ним парня, растрепанного, с лихорадочным румянцем на щеках, алыми искусанными губами — Уен все же поддается порыву и наклоняется, резко и остро лижет треснувшую кожу, чувствует на языке ржавчину и соль и тут же откидывается назад, не давая Юнхо перехватить контроль и снова вовлечь его в поцелуй. Он смотрит жадно, смотрит так, как будто имеет право на все, что сейчас видит, обнимает и ласкает одним только взглядом, впечатывая в память каждую выступившую вену, каждый завиток синеватых сосудов, просвечивающих через идеальный алебастр, темные кружки маленьких сосков и ключицы, об которые можно порезаться, если быть слишком неосторожным. Возбуждение бьет по нервам так сильно, что Уен едва с ним справляется. Прозрачные тягучие капли сползают по головке, которую начинает неприятно холодить из-за гуляющего по студии сквозняка, но Уен ничего с этим не делает, потому что слишком заворожен зрелищем того, как хорошо его член смотрится, прижимаясь к члену Юнхо, и как красиво его возбуждение капает на сочащуюся щель Юнхо.       Уен ловит себя на том, что хотел бы запечатлеть все, что видит, на фотографиях, и от внезапности этой мысли дымка неги на мгновение развеивается. Он вздрагивает — и Юнхо тут же перехватывает инициативу. Его широкие ладони ложатся на бедра Уена, скользят и сжимаются на округлостях ягодиц, растягивают их и разводят в стороны, ребро ладони прижимается к пульсирующему входу и скользит по нему вверх-вниз. Глаза Уена закатываются, он запрокидывает голову и двигается навстречу движениям Юнхо, подстраиваясь под заданный ритм. Юнхо трет и разминает мышцы Уена, их члены притираются друг к другу, и с каждым движением смазки становится все больше, но все еще недостаточно для идеального скольжения. Уен, не открывая глаз, сцеживает слюну в ладонь, подтирая костяшкой пальцев уголок рта, и оборачивает руку вокруг их членов, срывая низкий вибрирующий стон с губ Юнхо.       Обычно Уен спрашивает партнеров о том, как им нравится, но сейчас, в полумраке, наполненном тонким ароматом желтых лилий и запахом возбуждения, слова кажутся лишними. Уен на пробу проводит рукой вдоль горячей плоти, толкающейся в ладонь в ответ на прикосновения, и смотрит из-под ресниц на лицо Юнхо, ища ответы в крепко зажмуренных глазах и том, как приоткрываются искусанные губы, истекая стонами и судорожным дыханием. Сжимает сильнее, выгибает спину, притираясь ближе, прижимая руку собственным телом, и движется вместе с ней. Это так близко и так остро, как будто Юнхо уже внутри него, и Уену срывает крышу от одной только мысли, как это будет по-настоящему — не здесь и не сейчас, но потом, когда у них будет достаточно времени. Лицо Юнхо искажается, когда Уен задевает ногтем уздечку, но он лишь коротко вздыхает и сильнее проминает мышцы Уена, горячие и размягченные, готовые принять все, что Юнхо захочет ему дать, даже если сейчас это будет лишь малая часть обещанного.       Воодушевленный реакцией Юнхо, Уен снова поглаживает уздечку, ведет пальцем к щели и медленно, осторожно, натирает ее, то и дело скользя по ней ногтем. Юнхо дрожит и кусает губы, его ресницы трепещут, а румянец уже стекает на шею и грудь. Он такой завораживающе прекрасный, что Уен снова замирает от восхищения, забывая двигать рукой, и Юнхо приоткрывает глаза, пытаясь понять, что заставило Уена остановиться. От туманной поволоки, за которой не осталось ни единой связной мысли, заполнившей абсолютно черные бездонные глаза, у Уена срывает крышу. Он всхлипывает и наклоняется вперед, упираясь рукой в грудь Юнхо, накрывает его рот своим и утягивает в жаркий влажный поцелуй. Другую руку он заводит за спину, кладет на палец Юнхо и давит, заставляя его наконец проникнуть внутрь. Боль прорезает возбуждение, но Уен не останавливается, коротко и рвано выдыхая в рот Юнхо и кусая его, когда тот пытается что-то сказать. Юнхо сдается и медленно погружает палец глубже, чуть сгибает его, поглаживая костяшкой гладкие горячие стенки, и Уен утыкается лбом ему в плечо, роняя на мокрую кожу короткие плачущие стоны при каждом движении внутри своего тела. Когда он привыкает к ритму, начинает двигаться тоже, насаживаясь на руку Юнхо, потом приподнимается и опять сжимает оба их члена в ладони, но теперь его движения частые и ритмичные, вторящие тому, что делает с ним Юнхо.       Долгожданная разрядка прокатывается по телу тягучей волной, выплескивается спермой на живот и грудь Юнхо, а следом и он сам содрогается в оргазме, крепко впиваясь пальцами в бедра Уена — едва успевает убрать руку, и теперь разнеженные мышцы слабо ноют, сокращаясь и подрагивая. Уен падает на Юнхо и обхватывает его за бока, подсовывая руки под спину. Не самая удобная поза, но Уен и за все награды мира не согласится сдвинуться с места — не прямо сейчас, когда их сбившееся дыхание путается и смешивается в одно, а сердце под его щекой стучит в унисон с его собственным. Юнхо откидывает голову назад и жадно ловит ртом воздух. Его руки лежат на пояснице Уена, длинные пальцы мягко разминают спину и постукивают по позвонкам. Между ними липко и мокро, пока еще не холодно, но приятного мало, и все же ни один из них не торопится встать и привести себя в порядок.       Спустя целую вечность, когда поясница затекает окончательно, а жар уходит, сменяясь зябкостью, Уен все-таки выпрямляется и заглядывает в лицо Юнхо. Встречает посветлевший взгляд и тихо хихикает.       — Что? — непонимающе хмурится Юнхо.       — Ты весь в блестках, — Уен пытается оттереть со лба Юнхо приставучий «эффект фейской пыли», но та ни в какую не хочет расставаться с его кожей. — Я лосьон новый купил и, кажется, половина его теперь на тебе.       Юнхо трет щеку и смотрит на ладонь. Вытягивает руку, подставляя ее под свет софтбокса, и поворачивает вправо-влево, разглядывая золотистые искорки.       — Значит, я только что трахался с феей? — задумчиво тянет он и тут же охает от острого тычка в бок, прилетевшего от Уена.       — Поговори мне тут еще, трепло, — Уен вскакивает на ноги и потягивается, наслаждаясь чувством тепла, прокатившимся по телу до кончиков пальцев на ногах. Он ни капли не стыдится того, что стоит вот так, полностью обнаженным, перед Юнхо. Но вот чувства, которые тот в нем вызывает… Уену надо все обдумать. Понятно, что их секс был торопливым, и многого за один раз не узнаешь, и все же Уен был уверен, что его интерес пойдет на убыль, как только он заполучит этого холодного красавчика в список своих побед.       Вот только вместо пресловутой галочки ему хочется новую встречу — и чтобы времени у них было вдосталь. А еще — уж вовсе непонятно откуда взявшееся желание! — хочется после уснуть в его объятиях. Может даже, провести день вместе…              Уен встряхивает головой и упирает руки в бока, выгнув бровь.       — Там, где ты взял одеяло, есть вода или салфетки?       — Есть, — Юнхо тоже поднимается, но красоваться, похоже, и не думает. Напротив, подгребает всю одежду поближе и начинает торопливо одеваться. Кое-как натягивает белье, встряхивает брюки и растерянно оглядывает себя, кусая губы. Переводит неуверенный взгляд на Уена, заливается краской и резко отворачивается.       — Эй, — Уен с недоумением смотрит на эти внезапные выкрутасы, потом встает перед Юнхо и настырно заглядывает в его лицо, ловя взгляд, который тот упорно прячет. — Что с тобой? Ты чего… жалеешь?       — Прости, — Юнхо комкает одежду в руках как спасательный круг. — Это было непрофессионально. И я так не поступаю, ну, обычно. Не понимаю, что на меня нашло. Я…       — Ты либо сейчас умолкнешь, либо я тебя ударю, — шипит Уен, и Юнхо вздрагивает от неожиданности. Поднимает глаза, и Уен судорожно втягивает воздух сквозь зубы при виде абсолютной обнаженности, заполнившей его взгляд — кажется, сейчас сломать Юнхо можно одним только неосторожным словом. Но Уен ломать не хочет. Совсем другое ему нужно от этой бестолковой шпалы, так непрошено появившейся в его жизни. И потому Уен шагает вперед, обхватывает Юнхо руками за шею, заставляя наклониться к себе, и целует — со всей нежностью, на которую способен. Уен не прерывает поцелуй до тех пор, пока окаменевшее тело Юнхо в его руках не расслабляется, но и потом не отодвигается — трется щекой о теплое плечо и фыркает.       — Я люблю кофе. Американо со льдом без сахара. И я свободен завтра после шести. Выбор места за тобой. И кстати, я тоже люблю фотографировать, так что темой для разговора можешь не заморачиваться — будем обсуждать объективы, вспышки и фокусное расстояние. Но только пожалуйста, не вздумай извиняться или просить прощения. Иначе я укушу тебя за жопу.       — А вдруг мне понравится? — наконец-то улыбается Юнхо.       Уен пожимает плечами и хитро усмехается в ответ.       — И это мы тоже обсудим за кофе.