Часть 1
22 сентября 2024 г., 17:21
Китнисс подумала, что они окончательно и бесповоротно обречены, когда увидела его впервые — не в роли единственного победителя своего Дистрикта, горстями бросающего деньги на прилавки с выпивкой и столь удачно направляющем внимание камер на себя, но в роли своего ментора, — Хеймитч к тому моменту уже опустелый, как иссохший родник, у него сорок шесть теней мёртвых трибутов на личном счету — покойники сразу после утихшего отзвука их имени на Жатве; ни одна из попыток себя не оправдала, оставляя только глубокую гноящуюся язву, ненависть отцов и слезы матерей, потому что их детей Хеймитч не спас — так пусть заранее не остаётся даже надежды: ментор пьян и бесполезен, главный злодей этих историй.
И пусть удача всегда будет с вами.
Китнисс везением не отличается — угольную пыль Шлака из себя не смыть даже самым лучшим капитолийским мылом: они здесь все равнозначно измочаленные, прокаженные, отверженные, судьбоносными шрамами не меряются — всё же тем, кто умер от голода живые не завидуют, — и Китнисс балансировала у самой бездны, то срываясь, со смертью отца и болезнью матери, то снова хватаясь пальцами за сыпучий край, когда лес проявлял милосердие, — но с лёгкой руки Эффи Китнисс падает на самое её дно, потому что на крошечном бумажном квадратике, на одном листочке из тысячи — имя Примроуз Эвердин.
Когда хмурая девчонка с загорелыми и иссушенными ветром щеками отчаянно вызвалась добровольцем, Хеймитч ещё не осознал — это странное слово в Дистрикте-12 давно позабыто, его не использовали с самого зарождения Голодных Игр и стёрли с губ за ненадобностью, — но когда этот изнеженный щенок из семейки пекарей выбивает стакан из его рук, а разгневанная девка с именем остролиста пришпиливает салфетку к столешнице ножом в миллиметре от его пальцев, — Хеймитч на секунду верит, что у них наконец-то есть шанс; он говорит: — Неужели мне досталась команда бойцов? — но смотрит при этом только на Китнисс.
Пит хороший — если бы он так искусно притворялся, это могло бы стать первоклассным оружием в его руках, пожалуй, самым опасным из арсенала, — но он действительно такой; и жажды победы лишенный напрочь — Хеймитч видит: Пит двигается и смотрит так, словно находится за мутным стеклом, а это никуда не годится даже в лучшем мире, а уж на арене и подавно.
С Китнисс же было по-другому — да, упрямая гордячка без того обольстительного лоска, на который капитолийцы бросаются, как голодные псы на кость, но эту картинку можно легко слепить, уж Хеймитч постарается, главное же — Китнисс волчонок из Шлака, привычная к тому, чтобы вырывать шанс на новый день у коварной суки-судьбы, она умеет заботиться о себе, голодать, терпеть, искать воду и чертовски хорошо стрелять из своего лука, она не гнушается древесной коры и лягушачьего мяса, быстро бегает, лазает по деревьям, у Китнисс все охотничьи инстинкты обнажены как высоковольтный провод на старых линиях электропередачи, — и Хеймитч на одну проклятую секунду верит в то, что в этот раз удастся разорвать порочный круг двадцати трёх лет смертей его трибутов, и что ещё один дом в Деревне победителей получит своего хозяина.
Он ощущал эту осязаемую надежду задолго до того, как вспыхнула и погасла революция.
Хеймитч знает слишком хорошо — насмотрелся, спасибо Капитолию, — что достаточно одной секунды у Рога изобилия, чтобы нож воткнулся в её быстрое тело и уронил его в мягкую землю; хватит нелепой случайности, мимолётной оплошности, о которой невозможно предупредить, — и когда Китнисс выходит на арену, Хеймитч впервые за долгие годы просит всей своей гнилой и измотанной душой о том, чтобы хоть капля везения осталась на их стороне — пусть он будет проклят и виновен в смерти этого пекарского мальчика, но Хеймитч ставит на неё, выбирает её, и смотрит только на неё, потому что огонь притягивает взгляд и подобное всегда устремляется к подобному.
И Китнисс убегает в лес так, словно возвращается домой.
И выживает: первый день, второй, пятый — и за ней наблюдает весь Капитолий, к ней поднимают головы Дистрикты-проигравшие, её швыряют по всей Арене, от неё не отстают бездушные глаза камер, и Хеймитчу приходится вручить её в руки этого сопляка Пита, чтобы спасти: о, как красноречиво он пересказывает эту историю спонсорам, какую искусную сеть плетёт, пока изнутри всё стынет опасно, — Хеймитч не пьёт и позволяет себе закрыть глаза только когда спит его трибут, — проклятие, мальчишка из пекарни точно присоединится к толпе теней в первом ряду у его кровати! — и Хеймитчу остаётся уповать только на сообразительность Китнисс: ненавидящей его, презирающей всем своим видом.
Но она оказывается необъяснимо отзывчивой, считывающей каждый его намёк: вода близко, иначе я бы уже подсказал; с ожогом помогу, жди; девочка сомнительный напарник, но попробуй; Дистрикт-11 ценит твой жест — это их хлеб, не плачь; будет поцелуй — получишь суп, будет история любви — вот полная корзинка; сироп — иди на пир, так нужно, — они общаются всю Игру и это определенная магия между ментором и трибутом, ощущаемая впервые — казалось, Хеймитч был так близко, что Китнисс слышала его голос в своей голове.
И до самого финала — пока ставки не повысились настолько, что даже собрав деньги всех спонсоров, помочь было бы невозможно — и может поэтому Китнисс, — измотанная двумя неделями на арене, опустошенная болью физической и эмоциональной, оставшаяся без присмотра впервые за игру по-настоящему, обезумевшая от неумолимых криков умирающего Катона и с пульсирующим в голове желанием просто вернуться домой, — делает свою первую страшную ошибку: бросает вызов правилам, которые старше её самой — победителей не может быть двое.
Обратный отсчёт хлёстко бьёт по губам — один, и капли морника впечатываются в кожу; два, и Китнисс уже чувствует, что проиграла, потому что в её слабый блеф никто не верит, — не зря распорядители наблюдают за ними из своих кресел, успели изучить темперамент, — и в её любовь, потому что Китнисс — прямая, как древко стрелы, и простая, как удар кулаком, она хитрить и врать не умеет, — с начала Игр честно пытается взрастить в своём сердце к Питу что-нибудь, кроме признательности за тот брошенный в грязь к её ногам хлеб, спасший жизнь и подаривший надежду, — но если взглянуть поглубже, то там пусто, так пусто, как может быть на пепелище, там только сострадание и справедливость выросшего в лесу охотника.
Она так неумело лжёт ему в лицо, что верит только сам Пит — и пусть.
Китнисс обещала вернуться слишком многим людям: Прим и Гейлу, когда сама ещё не верила, но словами на ветер зря не бросаются; Цинне, который смотрел на неё тихими омутами глаз в золотистом обрамлении и верил так, как больше не верил ни во что; Хеймитчу, который сейчас не отрывается от экрана, мечется зверем и почти рычит ей в ухо — ну и что ты творишь, солнышко? хочешь повторить мой путь?
А ещё Китнисс обещала Руте — уже здесь, на арене, когда появился настоящий шанс, во имя которого на её руках, под её песню, и по её вине умерла эта маленькая девочка.
Питу она не обещала ничего.
И победитель всегда должен быть только один.
Поэтому Китнисс останавливает взметнувшуюся к губам руку в последний момент и смотрит, как в глазах напротив угасает жизнь — они не обвиняют: Пит в самом деле ради неё готов был съесть яд из своей ладони.
Потому что он любил её тихо и незаметно последние одиннадцать лет.
А Китнисс хотела вернуться домой и снять с себя груз обещаний.
И когда тело падает в грязную землю у её ног и судорогой сводит губы, а голос Клавдия Темплсмита воодушевленно поздравляет победителя Семьдесят четвертых Голодных игр, Китнисс заставляет себя тихо улыбнуться в камеру — коварство изображать получается чуть лучше любви.
Её возненавидят в родном Шлаке, в Капитолии и во всем Панеме — ужасный план злодейки, обманувшей наивного влюбленного мальчика; от неё отшатнутся и бунт в Дистрикте-11 утихнет, так и не набрав обороты; и пекарь, который пообещал заботиться о Прим, отвернётся от их семьи навеки; не торговать ей больше Котле и с мэром дел не водить, а всю добычу придётся отдавать Гейлу, — вот уж кто винить её не будет, — потому что из её рук никто ничего не возьмёт, ни мяса, ни денег, как это случилось с Хеймитчем.
И пусть! — зло думается Китнисс, — Победителей не любят нигде и никогда, им завидуют и их избегают, но у них будет достаточно денег, чтобы никогда не возвращаться в лес, и большой светлый дом в Деревне, потому что на арене у Китнисс жажда жизни перевесила солидарность.
Только Сноу всё равно видит в этом что-то своё — и холодом обжигает его взгляд.
Хеймитч лишился семьи только из-за проблеска неповиновения и слепой удачи — Китнисс же хотела запутать карты намеренно: неужели теперь действительно думаешь, что это простят? бойся же каждой тени, послушно танцуй под дудку Капитолия и не выпускай из рук оружие — спроси у своего ментора, он с ножом засыпает последние двадцать лет, хотя даже так спасти никого не смог; будь ты хоть немного смазливее — повторила бы судьбу Финника, а так будешь вторым сапогом в пару, угрюмые затворники из Дистрикта-12, публике потеха.
Свой шанс на революцию ты упустила, так что теперь путь один.
Китнисс стоит плечом к плечу рядом с Хеймитчем на Жатве к Семьдесят пятым Голодным играм — теперь хотя бы тяжесть этого бремени разделена на две спины.
От волны её волос всё ещё пахнет лесом и свободой — скоро и это пройдёт.
У их трибутов одинаково-серые глаза прямиком из самого Шлака — совсем детские ещё, широко открытые, и взгляд как у Прим, — и тонкие руки-веточки, и впалые щёки, и неуклюжие движения, и слёзы, и шансов никаких — столько же было бы у её сестры, если бы Китнисс не вызывалась добровольцем.
Хеймитч безукоризненно трезв, — с присущей ему прямолинейностью просит не привязываться, — хотя всё равно не поможет, по себе помнит, — и потерпеть несколько недель, и Китнисс чувствует ненависть, которая кипит в нём, и боль, сравнимую только с её собственной — у Хеймитча она накопленная, но застарелая, у Китнисс же совсем свежая, но пока единичная.
У них в Дистрикте судьбоносными шрамами не меряются — не принято.
Помогать друг другу тоже, но любое правило рождает исключение — кроме капитолийских.
Так что днём они тренируют и наставляют двух смертников, а вечерами сидят молча и всё так же плечом к плечу, спиной к спине, глаза в глаза, демоны к демонам, победители к победителям, подобное к подобному, — Эффи к ним не подпустили, Цинну тоже — ещё одно наказание, — Пит мёртв по её вине, а больше у них никого и не осталось, потому что Китнисс в самом конце выбрала жизнь.
А Хеймитч с самого начала выбрал Китнисс.
