Одинокий мужчина

      Джин отвык. Отвык от публичности. От постоянного внимания. Каверзных вопросов, бесконечных вспышек фотокамер и громких заголовков статей. Ему приходится делать вид, что все в порядке, что он рад вернуться, но стоя среди гудящей толпы, он чувствует себя до невозможности одиноким. Из раза в раз натягивая очередную дежурную улыбку, он думает лишь о том, как скоро сможет сбежать. Как скоро сможет остаться наедине с собой. Все люди, окружающие его кажутся до невозможности фальшивыми, а все их показательное внимание не более, чем игрой для папарацци.       Каждый раз, находясь на подобного рода мероприятиях, он мог нормально дышать и хоть немного расслабиться только тогда, когда рядом был хоть кто-то из мемберов. Он вовсе не рад тому, что вернулся первым. Не рад, что все это напускное внимание свалилось на его плечи. Ему некомфортно. Он задыхается, но никому нет до этого дела. Никто этого попросту не замечает. Все видят перед собой идеальную картинку. Иного им и не нужно.       Джин старается вернуться к привычному ранее образу жизни. Публикует в соцсетях несколько фотографий из ненавистного прекрасного Милана и плевать, что единственное желание, возникающее в голове, пока он стоит на окружённой живописными видами крыше — это шагнуть вниз. Нет, умереть, конечно, не хочется, но вот получить какой-нибудь перелом и вернуться домой, в собственную квартиру, где можно отгородиться от всего мира и пару месяцев не светиться на людях, было бы идеально. Он пару раз всерьёз задумывается о возможности реализации данной перспективы. Жаль, что крыша высоковата и одним переломом тут не отделаешься.       Выдохнуть получается только тогда, когда охрана сопровождает Джина до автомобиля, где ему, наконец, удается скрыться от людей за тонированными окнами. Руки невольно тянутся к телефону. Он в очередной раз проверяет уведомления. Комментарий Намджуна под постом в Инстаграме гласит краткое: «Одинокий мужчина»       Джин поджимает губы, раз за разом перечитывая написанное. В краткие моменты уединения, он писал ему сообщения. Сопливые. Жалкие до жути. Он раздражал сам себя, но не мог перестать искать поддержки в одном единственном человеке. Ему кажется, что только Намджун может подобрать нужные слова. Только он может найти причины терпеть все это и держаться.       Комментарий раздражает. Нет, пожалуй, даже откровенно бесит. А если уж быть до конца честным, то ломает похлеще всего, что происходит вокруг. Намджун, что всегда был чутким и понимающим, человек, что ловил малейшие изменения в настроении, теперь словно в момент изменился. Все сообщения, написанные Джином, прочитаны. Все его эмоции, вываленные в массивных постах проигнорированы. Нет, Намджун, конечно же, отвечал. Но это не было чем-то обычным. Нет привычных слов, нет попыток разобраться в ситуации. Все максимально холодно и отстраненно. И нет, Джин, естественно, не конченный эгоист и понимает, что он находится не на курорте. Знает, что для телефона есть только ограниченное время. Знает, как Намджун устает на службе и как сильно он выкладывается, но все же. Ничего. Абсолютно. Джин к подобному отношению не привык. Он ожидал совершенно не этого и теперь, читая комментарий, съеживается от осознания собственного одиночества. Он бы хотел, чтобы его удостоили чего-то более значимого, чем публичный комментарий, что растащат по пабликам и новостным лентам, умиляясь малому взаимодействию. Он бы хотел, чтобы слова были обращены к нему лично. Пусть коротко. Пусть сухо, но лично. Лучше бы он вообще ничего не писал.       Джин блокирует телефон, борясь с желанием заблокировать аккаунт самого Намджуна. Пусть это желание и слишком соблазнительно, но подняло бы слишком много лишнего шума. Он уже видит эту всеобщую истерию и нескончаемые теории о разладе в группе. Он переводит взгляд в окно и больше не притрагивается к ненавистному теперь гаджету. Будто бы телефон виноват в том, что ему не уделили даже толики необходимого времени.       Он надеется лишь на то, что стаффу удалось обеспечить необходимую анонимность и под зданием отеля не будет поджидать очередная толпа. У него нет ресурсов на то, чтобы, в очередной раз за сегодня, выдавливать счастливую улыбку и махать рукой в камеру. Благо, его проводят внутрь без особых проблем и в самом отеле все давно готово к встрече «важного гостя». Пара минут. Заветная ключ-карта в руке. Осталось только добраться до нужного номера. — Тебе что-нибудь нужно? — интересуется менеджер, сопровождающий его до нужной комнаты. — Нет. Ничего. — выходит излишне резко. — Спасибо. Я очень устал, хочу просто отдохнуть. — добавляет куда мягче, чтобы не вызывать излишних вопросов. — Если что, я на связи.       Сокджин кивает и, наконец-то, скрывается внутри комнаты. Он замыкает дверь и облегчённо выдыхает. Маска доброжелательности сама собой слетает с лица. Наконец-то не нужно играть роли. Наконец-то можно быть самим собой и не пытаться всем угодить.       Он стягивает неудобные туфли и облегчённо выдыхает. Дизайн дизайном, но эту обувь можно было бы использовать, как полноценное орудие пыток. Брюнет медленно проходит внутрь, включает бра, расположенную на стене. Существование люстры предпочитает игнорировать. После показа и ярких вспышек хотелось бы и вовсе находиться в полной темноте, но он не так хорош в слепом ориентировании по местности.       Он ступает по мягкому ворсу ковра, наслаждаясь его мягкостью. Подходит к большим окнам и сразу же их зашторивает. Все они научены горьким опытом. Лишние риски быть заснятым исподтишка ему ни к чему.       Джин замирает. Ему кажется, что он немножко сходит с ума, когда слышит посторонние шаги позади. Он совершенно точно помнит, что замкнул дверь и точно не слышал, чтобы она открывалась. Какого черта?       Джин хочет развернуться и, как минимум, закричать, чтобы сюда сбежался весь персонал, потому что, по всей видимости, какой-то грёбаный сталкер пробрался в комнату, но не успевает. Сильные руки опоясывают талию и прижимают к себе, заставляя дыхание сбиться. У его сталкера запах до жути родной. У его сталкера до боли знакомые руки. — Как ты...что...что вообще происходит? — заметно теряется, не может скрыть дрожь в голосе. — Соскучился. — в голосе отчётливо слышно, что он улыбается. Доволен, произведенным эффектом. — Вот так просто..? — все ещё не верится. — Нет. — сжимает в объятиях сильнее. — Вообще не просто, но возможно, когда видишь, насколько сильно ты в этом нуждаешься. — Я нуждаюсь..? — не может совладать с эмоциями, сердце с каждой секундой стучит все сильнее. — Ты. — шепчет ласково. — И я тоже.       Сокджину все ещё не верится. Все ещё кажется, что он уснул в машине, по пути в отель и все это ему лишь снится. Жестокий сон. Болезненный. Но такой необходимый. Намджун понимает его без слов, слегка ослабляет хватку, позволяя повернуться к себе лицом и улыбается мягко, как только их взгляды пересекаются. — Здравствуй, родной. — улыбка становится шире, демонстрируя такие любимые ямочки. — Ты правда приехал...? — губы предательски дрожат. Он слишком слаб для таких вот проявлений. — Но ты ведь... комментарий...а я...а ты... — он чувствует себя ребенком, получившим самый желанный подарок в канун рождества. — Я написал его уже будучи в городе. — Намджун водит ладонями по пояснице, мягко ее оглаживает. — Не мог упустить возможности немного тебя подразнить. — Ким Намджун, с каких пор ты стал таким жестоким? — Джин поджимает губы, утрированно насупливается, ужасно плохо скрывая собственную радость. — Но так ведь гораздо приятнее увидеть меня, верно? — Мне было бы приятно, если бы я знал, что ты приедешь. Если бы ты мне сказал... — Если бы я тебе сказал, ты бы стал куда более дерганным и не смог бы собраться. — Ненавижу, когда ты прав. — Джин скользит руками по чужой груди вверх, к плечам и аккуратно приобнимает. — Ты ехал в таком виде...? — бегло осматривает взглядом военную форму. — Я конечно сошел с ума, но не настолько. Это было бы слишком очевидным. Меня бы застукали через пару секунд после выхода из части. — Тогда...? — Ты ведь говорил, что слаб передо мной в военной форме. — Намджун склоняется, приближаясь к чужому лицу. — Взял ее с собой, чтобы иметь козырь на случай, если ты решишь меня убить за проявленную вольность. — Это запрещённый прием. — скользит ладонью по чужой шее вверх, проходясь ладонью по коротко стриженным волосам. — Но ведь сработало? — шепчет, сокращая расстояние до минимального. — Всегда работает…       Намджун касается его губ. Мягко, практически невесомо. Обнимает крепче, прижимая к собственному торсу податливое его рукам тело. Джин прикрывает глаза и сжимает рукой едва отросшие волосы, будто Намджун растворится, если его не будут держать. — Ты совсем расклеился. — шепчет, касаясь губами щеки, стирая след солёной дорожки. Все-таки не сдержался. Все-таки заплакал. — Я так устал... — Я знаю. — осыпает чужое лицо краткими поцелуями. — Но ты сильный и ты справишься. — Я так соскучился по вам. По тебе... — Джин всхлипывает, подставляя лицо даруемым ласкам. — Мне так не хватает...я просто не знаю...мне... — он не находит в себе сил собраться с мыслями. Рядом с ним можно не притворяться. Рядом с ним можно быть слабым. — Я знаю... — шепчет ласково. — Скоро все закончится. Скоро все будет так же, как раньше. Потерпи немного. — Обещаешь? — Обещаю.       Сокджин целует сам. Куда более настойчиво. Более трепетно. Так нуждающееся. Намджун дарует ему необходимое спокойствие. Позволяет, впервые, полноценно дышать. Позволяет чувствовать себя живым. Нужным. Свободным. Позволяет получить то необходимое, что у них отнимает долг. Положение. Обязательства. Позволяет забыть, пусть ненадолго, обо всем, что ждёт за стенами этой комнаты. Позволяет чувствовать себя любимым. Позволяет любить.       Сокджин перемещает руки на широкую грудь мужчины, старается расстегнуть пуговицы и злится, когда пальцы отказываются слушаться. — А как же романтический вечер? Ужин при свечах? Разговоры о задушевном до самого рассвета? — Намджун не сдерживает смешка, наблюдая за чужими тщетными попытками. — К черту это все. — Джин хмурится, борясь с раздражающими застежками. — Расстегни. — не просит. Требует. — Это что, приказ? — Намджун склоняет голову вбок, разыгрывая театральное удивление. — Приказ. — кивает. — Я выше тебя по званию. Исполняй. — Ошибаешься. — хмыкает. — Ты теперь гражданское лицо. — Намджун отстраняется, расстегивая пуговицы собственной формы одну за другой. — Но кто я такой, чтобы тебя ослушаться?       Джин скользит взглядом по открывшемуся рельефному торсу, невольно задерживаясь на косых линиях живота, идущих от боков вниз, к лобку, образуя собой букву «V». Сглатывает, видя едва видимую дорожку коротких волос, уходящих от пупка вниз, к поясу штанов. Блядская дорожка на Намджуне выглядит и впрямь блядской. Спасибо армии за возможность не удалять все волосы под ноль. Ему чертовски нравится увиденное. Он поднимается взглядом выше, рассматривая широкую грудь и не сдерживает себя в желании прикоснуться. — Ты меня сейчас взглядом съешь, Джинни. — Имеешь что-то против? — Нет. — стягивает форменную рубашку, отбрасывая в сторону и тянется руками к Джиновой, не желая больше терпеть одежду, скрывающую чужое желанное тело. — Гуччи? — уточняет. — Гуччи. — Никогда не любил этот бренд. — один рывок и мелкие пуговки осыпаются на пол, больше не препятствуя Намджуну в том, чтобы стянуть ненужную ткань. Он припадает губами к шее. Спускается поцелуями ниже, оставляет лёгкий укус на плече, вызывая поток мурашек по коже. — Не оставляй следов... — напоминает, прикрывая глаза и подставляясь чужим поцелуям. — Оставлю их там, где никто не увидит, Джинни. — Мгм... — не хочется думать о последствиях. Хочется забыться. Хочется получить и оставить десятки меток на телах, чтобы ещё несколько недель помнить о проведённом времени. Блядские правила. Чертова осторожность. Он тянется к ремню чужих брюк, желая поскорее расстегнуть массивную пряжку. — След от нее на твоих ягодицах выглядел бы просто очаровательно, тебе не кажется? — шепчет в самое ухо, опаляя горячим дыханием. — В прошлый раз ты хотел тату с твоими инициалами. — расстёгивает мешающую пуговку и опускает ползунок молнии вниз. — Придется определиться. — скользит горячими ладонями по бокам, немного забираясь пальцами под пояс. — Одно не мешает другому. — все так же шепчет, слегка прикусывая мочку. — Я смогу найти место. — Самоуверенности тебе не занимать. — Есть у кого поучиться, родной.       Джин упускает момент, в который собственные штаны скатываются к щиколоткам. Намджун приподнимает его над полом, позволяя вытянуть ступни из мешающей ткани, а после подхватывает под ягодицами, заставляя обнять себя за бедра. — В душ, Джинни? — В душ.

***

      Вода горячая, но даже она не может сравниться с жаром тел, что ни на секунду не теряют связь друг с другом. Поцелуи куда более настойчивые, почти что болезненные. Касания нежные и властные одновременно. Джин плавится в сильных руках. Чувствует себя несдержанным подростком в самый разгар пубертата. Ему всего мало. У них слишком мало времени. Мало времени на подготовку. Мало времени на прелюдии. Время главный враг, но Намджун следует всем правилам. Не пропускает ни одного этапа подготовки потому что знает, что потом уже не сможет держать себя в руках. Не сможет полноценно мыслить и сдерживаться. Ему нужно быть уверенным, что он не причинит Джину боль.       Чужие пальцы внутри ощущаются до безумия правильными. Джин подается бедрами навстречу, желая ощутить их насколько это возможно глубже и стонет разочарованно, когда Намджун отстраняется, покидая его тело. Следит затуманенным взглядом за тем, как мужчина опускается перед ним на колени, попутно оставляя дорожку из поцелуев.       Намджун усмехается, скользя ладонями по округлым бедрам, прижимая Джина к стене, давая тем самым необходимую опору. Джин судорожно выдыхает, ощущая спиной прохладу кафеля и прикрывает глаза, когда мужчина касается губами кожи чуть выше колена. Он целует снова, еще раз и еще, медленно поднимаясь выше. Отводит ногу в сторону, ощутимо сжимает, не позволяя двинуться. Касается внутренней поверхности бедра губами, чтобы после, вгрызться зубами, оставляя собственный, наливающийся краской след. Знает, что Джину нравится, но каждый раз слушает задушенное мычание, как в первый. Он отстраняется, скользит взглядом по чужому члену, задерживаясь на покрасневшей от возбуждения головке. Ведет языком от основания члена вверх, а после обхватывает ту губами и двигает головой вперед, погружая член в рот так глубоко, чтобы почти что соприкасаться лицом с пахом. Берет ладонь Джина своей, укладывая ту на собственное горло. Джин ощущает движение собственного члена под пальцами, когда мужчина начинает двигать головой, раз за разом вбирая тот до самого основания. Он втягивает щеки, создавая вакуум и властно сжимает бедра, заставляя подаваться себе навстречу.       Джин не знает от чего возбуждался сильнее. То ли от собственных стонов, то ли от пошлых чвакающих звуков и слюны, что стекала по Намджунову подбородку вместе с его предэякулянтом. Он сжимает волосы на чужом затылке свободной рукой и невольно проталкивается поглубже в податливое горло. Вторая рука оглаживает шею и слегка сдавливает, делая контакт более тесным и позволяя куда более отчетливо ощущать движение собственного члена внутри. Он откидывает голову назад, прижимаясь затылком к стене и к собственному ужасу осознавая, что находится на грани после нескольких жалких ахуенных минут. Чертово воздержание. — Постой…Намджун…постой, пожалуйста, остановись…       Его не слушают. Мужчина двигает головой до тех пор, пока в горло не ударяет струйка спермы и не отстраняется, пока Джин не выпускает все до последней капли, содрогаясь от накрывающего оргазма. — Я ведь... — дыхание его проводит. — Я ведь говорил...я ведь...я... — он замолкает, наблюдая за тем, как Намджун отстраняется, выпуская его член и приоткрывает рот, вытягивая язык и демонстрируя белесую жидкость, покрывающую всю его поверхность. Он не сдерживает усмешки, видя смущение, красующееся на чужом лице и демонстративно сглатывает, заставляя покраснеть в разы сильнее. — Намджун, ты... — договорить не дают. Мужчина поднимается. Берет его лицо ладонью, несильно сжимая челюсть и целует, мешая их слюну с остатками семени. Намджун глушит чужие протесты, скользя языком в рот и заставляя отвечать собственным желаниям.       Он выключает воду и продолжает целовать даже тогда, когда наспех обтирает их тела полотенцем, стирая основную часть влаги. Игнорировать собственное болезненное возбуждение становится невыносимым. Он подхватывает Джина на руки и в несколько широких шагов пересекает комнату, желая поскорее добраться до постели. Опускает Джина на мягкую поверхность. Прихваченный бутылек смазки падает рядом. Мужчина следует чужим рукам, что тянут его следом за собой, позволяя опуститься между широко разведенных ног. — Я так хочу тебя, Джинни. — Возьми... — шепчет. Сам нуждается в этом. Нуждается в этой близости. Хочет быть с ним одним целым.       Намджун растирает смазку по собственному члену, выдавливает ещё немного для Джина, заставляя дырочку сокращаться от прохладной субстанции и опускается ниже, приставляя головку ко входу. Сокджин подбирается, ожидая первого толчка и разочарованно стонет, когда мужчина вновь отстраняется. — Минуту, родной, презервативы в рюкзаке. — Не хочу... — Джин качает головой протестующе. — Потом будет сложно привести тебя в порядок. — объясняет мягко. — Не хочу, Намджун. Хочу чувствовать тебя. Полностью. — он скользит руками по его торсу, обнимает под руками и тянет на себя, заставляя вернуться. Оказаться ближе. Намджун подчиняется, опускаясь меж разведенных бедер и не сдерживает улыбки, видя, как Джин прикрывает глаза, плывя от ощущения тяжести чужого тела над собственным.       Намджун приставляет головку ко входу и опускается на локти, сокращая расстояние между телами до минимального. Медленно давит, проникая головкой внутрь, а после делает толчок, проталкиваясь в податливое тело до самого основания. Джин выгибается в спине и глухо стонет, сжимая руками кожу на широкой спине. Он скучал по этому так сильно. Ощущение заполненности ощущается таким правильным. Намджун в нем — правильный. — Не останавливайся... — шепчет. — Не останавливайся....       Его слушают. Подчиняются. Дают то, что так необходимо. Забирают свое. Намджун двигается плавно, входя на всю длину члена и почти полностью покидая жаркое нутро. Джин тихо стонет. Теряется в собственных ощущениях и мыслях. До сих пор отказывается верить в то, что это в самом деле происходит. Отказывается верить в то, что его мужчина в самом деле приехал тогда, когда был необходим. Не искал оправданий, не выдумывал причин. Приехал, чтобы подарить свою ласку. Утопить в любви. Показать насколько сильно тот желанен и нужен. Насколько сильно ценен. Джину хочется плакать от того, насколько сильно он в нем нуждался. Хочется плакать от того, как сильно он этого хотел. Хочется плакать от того, что придется вновь его отпустить. Остаться одному. Вновь лишиться ощущения безопасности. Лишиться дома. — Мой драгоценный... — Намджун считывает чужое состояние. — Такой прекрасный и сильный... — он покрывает поцелуями все доступные участки тела. — Такой родной... — плюет на все выставленные рамки и правила. Оставляет на желанном теле собственные следы. Запечатляет метки, что будут напоминать о себе в моменты отсутствия. — Я люблю тебя... — шепчет между стонами. — Я так сильно люблю тебя, Намджун... — Я люблю тебя сильнее. — касается губами челюсти. — Скоро все это закончится, родной. Я закончу службу. Вернусь и мы куда-нибудь уедем. Проведем время вдвоем. Только ты и я.       Джин кивает, смаргивая собирающиеся в уголках слезы. Намджун сплетает их руки в замок и прижимает к постели по обе стороны от лица Джина, смотрит в глаза неотрывно, делая все новые и новые толчки. Он двигается резче, наполняя комнату шлепками и хлюпаньем. Тающая смазка, мешаясь с предэякулянтом, стекает по ягодицам, пачкая простынь. Грязно и мокро. Приятно очень. Джин не помнит, когда им в последний раз удавалось вот так уединиться. Не помнит, когда его вот так вот вжимали в постель. Не помнит, когда так стонал. Не помнит, когда было настолько приятно. Все это будто из другой жизни. Далекой, но такой любимой. Он обнимает мужчину ногами, скрещивая щиколотки на чужих ягодицах, желая сократить и без того минимальное расстояние. Водит ногтями по чужой спине, оставляя алые полосы и раз за разом вторит тихое «еще».       Намджун опускается сверху полностью, опаляет жаром собственного тела, беспрерывно целуя чужую линию челюсти. Размашисто двигает бедрами, ни на секунду не сбавляя темп. Поднимается выше, находя чужие губы своими. — Внутрь... — шепчет прежде, чем позволить себя поцеловать. — Ты должен кончить внутрь. — Как пожелаешь, любовь моя. — Намджун накрывает его губы своими, целует жадно, забирая весь имеющийся в лёгких воздух. Не позволяет отстраниться, чтобы вдохнуть. Разрушает все выстроенные для других стены. Даёт возможность быть хрупким и разбитым. Даёт возможность получить желаемое. Чувствует, как сперма Джина обжигает кожу их животов, мешается с выступившим потом, пачкает тела. Джин скулит в его губы, слушая тихий скрип постели. Прикусывает нижнюю губу мужчины чувствуя, насколько усилились чужие толчки. Намджун входит до основания и замирает, заполняя тело своего «Джинни» столь желанной им жидкостью. — Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась... — голос Джина дрожит. — Ночь длинная, Джинни. — он не отстраняется, лежит сверху, придавливая собой к постели и не позволяя потерять контакт хоть на секунду. — И я обещаю, что мы не потеряем и секунды из предоставленного времени.

***

Уже утром, на регистрации в аэропорту, Джин не думает о раздражающих криках фанатов. Не думает о десятках камер и телефонов, что окружают со всех сторон и снимают каждый его шаг с любого возможного ракурса. Он ждёт посадки на рейс, потому что знает, что там, в самолёте, его ждёт личный сталкер, скрытый от любопытных глаз. Знает, что его ждёт почти четырнадцать часов полета до Сеула во время которых его руку будут сжимать в своей и шептать всевозможные нежности. И пусть для всех он остаётся «одиноким мужчиной». Сам он никогда не будет одинок.