Febris erotica.

      В жизни каждого человека должно быть то, ради чего он существует в этом мире. Цель, желание, вера — не так важно, если это позволяет тебе держаться на плаву. Он хорошо знал, что чем выше планка, тем больше ты стараешься вывернуться, желая коснуться её хотя бы кончиками пальцев, фантомно ликуя мнимой победе, до конца которой дойти получается единицам. Он не относил себя к тем, кто справляется, как и не относил себя к тем, кто уже провалился. Скорее, он был где-то по середине, просто бродящий по этой земле и цепляющийся за то, что было ближе и удобнее, что приносило ему меньше проблем и не требовало кровопролития взамен. Быть может, именно поэтому он решил стать служителем церкви, читающим проповеди грешникам, которые приходили изо дня в день в стены храма с витражными окнами, слушая его низкий голос, чтобы молиться в унисон, сложив руки вместе и повторяя одни и те же слова, словно это и правда спасёт их от того, что все называли адом. Если говорить честно, Джейсон не верил ни в Бога, ни в Сатану. Не было ему никакого дела до того, что где-то там существуют какие-то высшие силы, потому что если и так, то они бы все тут уже давно жили так, как захочется. Ему было непонятно, почти забавно то, как люди слепо следовали за Господом, умоляя его о прощении или даровании всевозможных благ. Ему было не жалко таких, он в целом никому не сочувствовал, относясь с неприкрытым безразличием, потому что это не было его делом. Он всего лишь скромный священник, который отпускает чужие грехи от имени Иисуса, выслушивая исповедания отчаянных согрешителей. Было жалко лишь тех, кто молил о спасении чьей-то жизни. ведь он прекрасно знал, что все слова, произнесённые даже сто раз не спасут людей, лишь дадут поддельную надежду на то, что всё это закончится хорошо. Это было печально, но он быстро забывал, выходя на улицу и закуривая очередную сигарету, пока где-то между пальцев гремели чётки.       Всё же, люди странные создания. дай им существо, заставь их поверить, так они и с ума сойдут, готовые пойти на убийство, если на кону будет стоять их идиотская вера. И все, что этой вере не соответствовало, считалось греховным и караемым. Это сущая глупость, слепая вера в божков, которые никогда не спустятся со своих пьедесталов, даруя людям даже свой взор, потому что их всех не существовало. Непродуманная история, ставшая эталоном, на который склоняют равняться, но никто не объясняет целей. Попасть в рай? После смерти уже будет не важно, куда ты попадёшь, если твоя жизнь закончилась. Важнее прожить её здесь, чем задумываться о том, что будет, когда последний вздох сорвётся с губ, а сердце навечно замрет, обрывая тонкий пульс.       Возможно, в том, что он стал пастором, было мало смысла, но его это не волновало. Здесь было спокойно, в какой-то степени даже уютно, если быть совсем уж сумасшедшим, но, в прочем, он никогда не претендовал на звание здорового головой. Ему нравилось служить в церкви, наблюдать за людьми и занимать своё время чтениями очередных священных начертаний. Наизусть выучить библию, запомнить заповеди и многое другое — забавный процесс, который занимает надолго. Он воспринимал это как способ отойти от привычной всем другим суеты, расслабляясь и занимаясь чем-то простым, примитивным, даже если люди называли это верховным процессом, словно через его самые уста твердил им Господь, наставляющий на верный путь и избавляющий от лукавого.       Во всём этом безумии, он не заметил, как стал единственным здравомыслящим, чьи глаза не ослеплены бездумной верой, чье сердце не заполнено ненужным чувством вины за несвоевременное искупление. Люди никогда не поймут его, но ему и не нужно, если он сохранит благоразумие для самого себя, закрывая на замок деревянную шкатулку, скрепляя цепями и закапывая там, где никто не найдёт.

Молись, веруй, покайся.

***

Да не веди же нас во искушение.

      Джейсон раньше не видел его. У него хорошая память на лица, всегда как по рефлексу запоминал незнакомцев, приходящих в церковь, чтобы в последующие разы узнать их в толпе, но его он ещё ни разу здесь не застал. Быть может, он приходил вне дни его службы, но почему-то думается, что он в церквях вообще никогда не бывал. Взгляд абсолютно нечитаемый, направленный на всё и ни на что сразу. Не хочет зацикливаться, но всё же позволяет себе рассматривать его, наблюдая за еле заметной дрожью в плечах и неловкостью в движениях, пока ресницы тряслись, рассматривая расписные иконы на высоких стенах. Красивый. Диковинный. Приковывающий взгляд, не позволяя оторваться. Таких называют покровителями дьявольской внешности, грешниками, несущими в себе черты падших, чтобы завладеть непорочной душой и склонить её к низам и адским подобиям. Если бы он верил во весь этот бред, то так бы и подумал, если быть честным, ведь зрелище для усталых глаз было по истине чарующим. Плавные движения, он бы даже сказал, что грациозные, порхающие и столь завладевающие вниманием, что ему стоило больших усилий отвести взгляд в сторону. Но лишь на пару секунд, прежде чем вернуть яд зелёных глаз к интересующему объекту.       Джейсону было интересно, пришёл ли он сюда просто, чтобы помолиться и оставить пару свечей у икон или рассказать о том, что гложит его душу. Он мог предположить, что второе, но он не утверждал. Просто внутреннее чувство, которое твердило ему, что есть весомая причина. Ему любопытно, почти зудяще желанием проникнуть в чужое пространство и узнать, какой камень так тяготит покатые плечи. В какой-то момент собственных рассуждений Джейсон замечает, что мужчина похож на птицу. Такой же невесомо-парящий, хрупкий, но элегантный, с ловкостью обходящий людей, которые так и норовили в него врезаться, словно для всех них он был магнитом. И Джейсон не мог отрицать, что это таковым не являлось, сам притянутый к нему, словно увидел нимфу, вышедшую из воды во влажных одеяниях. Он не мог назвать себя падким на внешность, — его в целом не интересовал этот аспект в людях, но отрицать очевидное было бы глупостью. В своих мыслях он уже успел перебрать несколько вариантов, кем новый гость этой старой церкви может быть. Актёр, модель, певец — работа, которая требует не только навыков, но и внешних показателей, способных соответствовать высоким стандартам. Но, смотря на это с другой стороны и отмечая чужую скромность, неловкость, он понимает, что ни одна из его догадок не окажется верной. И пусть. Так даже лучше.       Он ловит себя на мысли, что похож на затаившегося зверя, который выслеживает будущую жертву, готовый наброситься в подходящий момент. Можно сколько угодно продолжать списывать это на любопытство, но оно, в таком случае, было уж слишком сильным, что ему вовсе не свойственно. Он никогда не интересовался людьми вот так с ходу, они ведь не книги, чтобы с прочтения первых строчек сразу же уловить эту тонкую перчинку, которая заставляет продолжать читать, удерживая, потому что было до невозможного необходимо узнать, что же в конце. Какой автор выберет финал, чтобы завершить историю, или, быть может, запутать её ещё сильнее. Если уж и задумываться, то большинство людей были для него той самой категорией книг, которые читаешь быстро, но нехотя, просто чтобы поскорее избавиться, убрать на полку и больше никогда не вспоминать. Но этот молодой человек показался ему не таким. Абсолютно новая, плотно закрытая книга, которая манит своей обложкой, заигрывая буквами через язык тела, вызывая бурную реакцию и глубокое желание овладеть информацией строк, напечатанных поверх белоснежных листов. Джейсон почти может представить его в голове, как объёмную насыщенную историю, запертую в синем корешке с красивой позолотой вензелей поверх. К такой и прикасаться лишний раз страшно — вдруг испортишь столь захватывающую милость.       С такими размышлениями и пристальным вниманием он проводит свои последние часы в церкви, в перерывах читая проповеди и благословляя людей на те, или иные действия. В конце концов, церковь совсем пустеет, оставляя его наедине со своими фантазиями, но лишь до момента, пока сзади не послышался шорох, заставляющий обернуться и застыть, пристально рассматривая фигуру напротив. Возможно, судьба просто играется с ним, раз решает дразнить его подобными подарками свыше, но он не то чтобы против. Скорее наоборот, вполне себе доволен, наконец рассматривая недавний объект своих мыслей получше. Оказывается, у него невероятно голубые глаза, ямочки на щеках и прелестные родинки, которыми, как он догадывается, усыпано не только лицо, но и всё остальное тело, имеющее приятный оттенок холодного кофе с молоком. Не быть ему писателем, но много книг читать, чтобы в своей голове описывать его подобным образом и не уставать от этого, лишь погружаться глубже. — Служба уже закончилась, но, могу предположить, что раз Вы здесь, то вас что-то тревожит. Не стесняйтесь, освободите душу от терзаний, здесь вас никто не посмеет осудить или высмеять. Он говорит мягко. Вернее, мягче, чем делает это обычно, словно перед ним кто-то до боли знакомый и родной. Джейсон удивляется сам себе, это совсем не в его стиле, он чаще всего прибывает в дурном расположении духа, резкий и в какой-то степени недружелюбный, но сейчас это всё отходит на второй план. Хотел бы он узнать ответ, почему реагирует подобным образом, но, сдаётся ему, что толку от этого будет не больше, чем от тех же благовоний, что люди зажигают в надежде получить исцеляющий эффект. Бредовая затея, да и только. — Я хотел бы исповедаться. Открыть свой грех перед лицом Господа, чтобы отпустить и получить прощение. Джейсон вдумчиво слушает, обрабатывая полученную информацию, чтобы в следующую же секунду сделать шаг ближе, перебирая в руках чётки и касаясь креста на шее, пристально смотря в голубую бездну, которая, словно зыбучие пески, начала медленно поглощать его. Но он не обратил внимания, стараясь думать о цели, а не цене за её достижение. — Встань на колени, дитя моё, и покайся же в своих грехах перед лицом Господа. А я буду молвить его устами, моля для тебя прощения. Что-то внутри порочно сжимается, когда он медленно опускается на колени, склоняя свою голову и складывая руки вместе, не смея поднимать глаз, лишь судорожно выдыхать, пытаясь, видимо, сосредоточиться и унять дрожь в тонких длинных пальцах. Подобное зрелище заставляет его еле заметно сглотнуть, чувствуя сухость в горле и стягивающее напряжение внизу живота. Он священник, он знает грёбаные заповеди наизусть, как и знает грехи и цену за каждый из них. У него никогда не было проблем с контролем себя, своих нужд, желаний и реакций, но, Господи, видит Всевышний, — если он есть — что сейчас он не в состоянии уследить за собой, падающий в омут низких пороков, потому что этот мужчина выглядел самым злостным искусителем, пытающимся вымолить прощение за грязь своего нутра. Джейсон старается взять себя в руки, прочищая горло от вставшего кома, проговаривая заученную до дыр фразу: — Я уже взывал Господа о милости. Молви же, дитя, покайся перед ликом отца нашего, сына и святого духа, открой свою душу для искупления. Проходит пару долгих секунд, тягучих до невозможности и ненавистных, потому что прямо сейчас он желает, может быть, даже нуждается, услышать то, как этот славный голос будет говорить ему о своих грехах, взывать к прощению и очищению. — Святой отец, я согрешил. Душа моя нечиста, заполнена пороками, как и всё моё тело, желающее запретного. Я-...я поддавался искушению в прошлом, отдавая своё тело на попечение мужчинам, творящим со мной непотребства. Он готов поклясться, что у него дрожат руки, а в штанах становится тесно, когда этот тонкий голосок так жалобно трепещет, словно пойманная в клетку птичка, желающая свободы. Он не может совладать сам с собой, сжимающий чётки столь сильно, что, казалось, ещё немного и они врастут прямо в его ладонь. Перед ним дьявол, не иначе, потому что объяснить по другому, почему он теряет самообладание он не может. Он должен продолжать делать то, во что ввязался сам, но это становится всё сложнее, пока ряса начинает ощущаться сплошным дискомфортом и жаром к коже. — Ты всё ещё создание Господа, он не отвернулся от тебя и готов простить. Покайся, открой свою душу перед Богом, возмоли его о прощении и ответь мне: готов ли ты меняться, дитя моё? Джейсон наблюдает за этими дрожащими ресницами, как тени от них мягко падают на бронзовые щеки. Наблюдает и за губами, что еле слышно что-то тихо нашептывают, словно мужчина собирается с мыслями, словно решение, стоящее перед ним, безумно сложное, непосильное. Джейсон хотел бы сказать, что он понимает его, но это не так. Его вера в Бога была лишь на словах, поэтому он продолжает молча всматриваться в черты лица, прежде чем чужие глаза широко распахиваются и он может поклясться, что они сверкнули ему, точно две яркие вспышки молний на ночном небосводе. В горле пересыхает моментально и ему кажется, что ноги его вот-вот подведут, заставляя самому свалиться на колени, теряясь в грязи людских примитивных желаний. Джейсон не считал себя возвышенным, в конце концов, он был всего лишь человеком и иметь подобные желания, учитывая что близости у него не было давно, вполне нормально. Кто в здравом уме вообще не захотел бы столь чарующего юношу, который по одному слову опустился на колени? По крайней мере, Джейсон хочет верить, что оправданий у него достаточно, даже если мерзкое чувство, — он думает, что это совесть — внутри кричит ему о том, что он просто чертов извращенец. Он святой отец, а значит должен вести себя подобающе, но в голове кроме неприличных мыслей о том, как хорошо бы это тело смотрелось под ним или на нём, подмахивая бёдрами в такт его собственным, пока член вторгался бы в узость мягкого нутра, больше ничего и не было. Боже, ещё немного и ему кажется, что щеки зальются краской. — Нет. Нет, я не готов. Джейсона словно на землю возвращает, так ещё и перед этим окатив ледяной водой. Он никогда не слышал отрицательного ответа на этот вопрос, никогда. Ни разу за всё время своей службы никто из прихожан церкви не позволял себе отказаться от возможности измениться, искупить свои грехи и прочий бред, поэтому его пробрало до самых костей. В чем тогда был смысл всего этого представления? Потому что иначе он не мог назвать всё, что сейчас перед ним разворачивалось. Нет, он, конечно, слышал про всяких фетишистов с их заоблачными фантазиями, но встречаться с ними лично как-то не приходилось, да и внешность совсем не была похожа на кого-то из подобных экземпляров, но не зря ведь говорят, что этот фактор может быть обманчив. И, о, ему ли не знать насколько. С его то опытом за плечами и самопровозглашённой разборчивости в людях. Ему хочется спросить у него, что всё это, черт возьми, значит, но слова застревают в глотке, а зрачки сужаются, когда он пытается всё осмыслить. Это уму непостижимо, неужели этот мужчина так легко решил пойти на попятную? Здесь что-то было не так, и он бы с радостью сейчас хотел узнать что, потому что голова от мыслей раскалываться начала настолько сильно, что он отшатнулся назад, спиной врезаясь в аналой, который громыхнул, а за ним и упавшая на пол Библия. Бог ему судья и удар по затылку от пастора выше по разряду, но сейчас его тут нет. И пусть, и хорошо. Ведь позориться настолько сильно и не чувствовать потом стыда он ещё не научился. Быть может, это знак — пора.       Мужчина смотрит своими голубыми безднами ему в глаза, прежде чем расплыться в ухмылке, разливаясь гулким смехом, который эхом отражался от стен церкви, резонируя и создавая ощущение клетки, словно тебя сжимают в тисках, заключая в ловушку, выбраться из которой не представляется возможным. Пленённый грязью, отвечающий желаниям. Или, если бы он читал меньше книг, то всё это можно было назвать собственной глупостью. Всё нутро кричит ему бежать, убираться от сюда, пока не произошло что-то серьёзное, но ноги Джейсона не двигаются, а сам он завороженно смотрит, как человеческая форма покрывается темным туманом, искрясь языками синего пламени, которое испускает от себя волны искр, снующих тут и там. Сердце бешено колотится в груди, когда всего через пару мгновений на коленях перед ним предстаёт все тот же очаровательный мужчина, но теперь по истине дьявольской внешности. Господь покинул эту церковь в тот же самый момент.       У Джейсона разбегаются глаза: рога, хвост, крылья, почти нагое тело, прикрытое лишь обтягивающим чёрным боди, которое плотно сидело на шикарной фигуре, сверкающей блеском. Руки и ноги, начиная от кончиков пальцев и заканчивая предплечьями, как и коленями, имели чёрный цвет, словно измазанные в угле, который эти тонкие конечности дробили прямо так. У него всё пересыхает в горле, когда в голове случается откровенный диссонанс. Дьявол. Перед ним настоящий дьявол, ликующий его реакции и виляющий длинным хвостом, снующим в разные стороны. — Боже, что ты-...? — Не Боже. Не ошибайся. Мужчина расправляет широкие крылья за спиной, словно хвастаясь своим величием, пытаясь внушить страх или что-то другое. И это что-то другое заставляет все внутренности гореть, сворачиваясь в комья, дрожащие от жара. Будь проклято всё, во что он верил и нет, но картина, открывшаяся перед глазами не стала ни на грамм хуже, ему даже хочется сказать, что наоборот, но он сдерживает порыв своего бескостного языка, сглатывая вязкий ком в горле. Он никогда не считал себя слабым мужчиной, но именно сейчас охарактеризовать его по другому не представлялось возможным. Не зря говорят, что падение до низших происходит за секунду. — Значит, дьявол? — Мм, уже лучше. Но у меня есть имя. Назовешь, и твоя душа моя. Джейсон щурит глаза, пытаясь осмыслить, хочется ли ему прямо сейчас расстаться со своей душой или всё же стоит немного потерпеть. Он не из любопытных, — снова — но даже это не помогает ему в этой внутренней борьбе между выбором, который должен был быть очевидным для каждого адекватного человека, но, опять же, в своей адекватности он усомнился ещё тогда, когда пошёл служить в церкви, потому что кто в такое-то время выбирает себе работу священника? На этом можно было и закончить.       Дьявол наблюдает за смятением, отразившимся на лице, прежде чем громко рассмеяться, лукаво улыбаясь и прикрывая свой рот ладонью. Ох, Господи, Джейсон только сейчас замечает смольный цвет губ, красиво подчёркивающий каждую нежную и мягкую черту, перетекающую к острым линиям челюсти и скул, но настолько плавным, что невольно приходится задуматься, реально ли вообще создание, сидящее прямо у его ног. Он ещё с самого начала заметил, что этот мужчина слишком уж необычный, словно не от мира сего, и, может ли он теперь сказать спасибо своей чуйке или проклясть её? Очередной выбор, который он откладывает на потом. — Шу-у-утка. Я не собираюсь забирать твою душу. Пока. Но мы всегда можем договориться. — Как любезно. Так и...твое имя? — Такой спокойный. А ты точно человек? Ах, ты ведь святой отец, наверное, тебя сложно удивить. Я Дик. Джейсон почти хочет засмеяться и ответить, что это достаточно ироничное имя, учитывая то, какими описывают адских существ, способных соблазнять и утягивать в омут страсти, взамен лишь обрекая тебя на печальный конец — котёл в аду с каким-нибудь мерзким содержанием, типа опарышей, ядовитых змей или ещё чего хуже. Ему бы, если честно, не хотелось угодить в один из таких. Как быстро всё может поменяться, верно? Люди ненадёжные, мнение разворачивается на все 360 за считанные секунды, но его лично хоть немного оправдывает фактор наличия реального беса, так ведь? Убеждает себя в который раз, что у него достаточно доказательств, чтобы на крайний случай предстать перед небесным судом и предоставить их в качестве аргументов, почему его не нужно отправлять в ад. — Хорошо, допустим. Могу я спросить, почему ты здесь? Церковь не самое любимое место у подобных существ, нет? — Ох, милый, ты такой наивный. Сатана один из самых больших поклонников всей вашей идиотской веры. Потому что где вера, там и фанатики. А церковь ничто иное, как инкубатор для подобных. Логично. Даже слишком. Джейсон и сам, вообще-то, придерживается такого же мнения, потому что собственными глазами наблюдал таких персонажей, и не раз. Но из дьявольских уст это звучит...он правда хочет думать, что не сексуально, но увы и ах. Это ощущалось так сюрреалистично, словно он не в своём теле вовсе, ведь он тот человек, возбудить которого было достаточно трудно, чтобы он знал, что примитивные пошлые трюки на него не сработают, но у этого дьяволенка получалось это просто на ура. Не то чтобы его можно было назвать примитивным, — это было бы странно, учитывая его происхождение — но тем не менее, здесь речь была о желании, верно? Желании, бороться с которым с каждой секундой ему становилось не то что сложнее, а скорее абсолютно невозможно. Это было слишком заманчиво: сидящий на коленях абсолютный идеал красоты и эталон сексуальности, по внешности с которым ни одна порно звезда сравниться бы не смогла, даже в очень, очень дорогом порно или нюд-журнале. Джейсон чувствует себя немного на грани, а ещё немного помешанным, словно выпившим приличное количество алкоголя, от которого его знатно вмазало. Ему должно было, как минимум, быть хоть немного стыдно, но кроме страстного желания потрахаться он сейчас не ощущал ничего. Даже те гребаные четки, которые буквально несколько минут назад плавили ему руку от приложенной сили сжатия к ним. Он не озабоченный, по крайней мере, очень хочет в это верить, но объяснить стояк под чёрной рясой тоже как-то нужно было. Ах, а ведь он думал, что он достаточно приличный и следующий по принципам молодой пастор, к которому приходят за отмаливанием грехов. Боже, если ты всё ещё его слышишь, то теперь он готов поверить и в тебя. — Ты мыслишь так громко, что аж в ушах звенит. Святой отец, почему бы тебе не вернуться в реальность и провести со мной пару ритуалов изгнания? Я могу быть послушным. Он придвигается ближе, прижимаясь щекой к чужой ноге и притираясь к ней, словно кот, ищущий ласки или просящий накормить его. И Джейсон не совсем был уверен, что способен утолить его голод. Ох, эти чертовы сверкающие сапфиры и вульгарная улыбка, заставляющая мозг просто отключиться и спустить ситуацию на все существующие тормоза, потому что этот вид был по истинe чарующим. В нём всё было словно вымерено до миллиметра, высечено из самого дорогого мрамора и украшено черненым золотом, которое подчёркивало каждую маленькую деталь, каждую особенную родинку и форму. Ему хочется начать корить себя собственным статусом, потому что священнику совсем не подобает искушаться чарам дьявола, но кто он такой, чтобы сопротивляться слишком долго? Чертовски слабый мужчина. — Или нет. Вариантов развития событий всегда так много, правда? — Ты пришёл сюда просто развлечься со мной? Со святым отцом? Не лучший выбор. Только если за этим не стоит нечто большее. — Люблю соблазнять таких, как ты. дети божьи, падающие в омут страсти, — разве звучит не аппетитно? Сладко. Ещё как. Отрицать даже нет смысла, в прочем, как и сопротивляться, что быстро доходит до Джейсона. Не то чтобы он собирался отказывать, ну, разве что в рамках приличия, которые всё больше становились размытыми. Но что в этом может быть настолько плохого? Провести хорошо время в такой чудесной компании наверняка не так уж ужасно, как это описывают во всяких там библейских посланиях и заповедях, на которые принято опираться тем, кто верует. Плевать на содомию, плевать на смертный грех в виде похоти, он ведь не верит во все это. По крайней мере, не верил до этого момента.       Пальцы сами тянутся, чтобы коснуться этих иссиня-черных прядей, зарыться в них и слегка потянуть, слыша довольное мурчание, почти кошачье, такое тихое и ласкающее слух. Опустив глаза вниз, Джейсон в очередной раз сталкивается с этим хитрым взглядом, направленным на него и него одного, словно он был гребаным центром этой жалкой вселенной, что крутилась вокруг него. Черт возьми, он ничего не знает о существе, подставляющимся под его ласки, но уже осознаёт, что падает в омут соблазнения, теряясь и заведомо подписывая кровавый контракт, позволяя себе зайти дальше, получить немного больше, чем стоило бы. Ему, по правде говоря, не стоило совсем, но это другой поворот истории в каком-нибудь другом развитии событий и абсолютно другом мире, отличном от этого, потому что сейчас его жажда видна в расширяющихся зрачках, всматривающихся в эти бездны всё больше. — Я могу сделать тебе хорошо, я могу исполнить каждую твою прихоть. Только скажи, и- — Отсоси мне. Ха, Господи, когда же он успел пасть настолько низко. Голубые глаза напротив смотрят почти удивлённо, словно это с ним впервые, словно до этого никто и никогда не соглашался настолько быстро, но по личику видно, что ему это до безумия нравится. Пальцы быстро скользят под чёрную ткань, где-то там, на ощупь, находя его ремень и звучно расстегивая пряжку, после чего кожа с грохотом ложится на пол, словно мёртвая змея, погибшая от когтей более крупного и опасного хищника. Джейсона бросает в жар, а после сразу в холод, когда умелые пальчики оцарапывают его рельефный торс, красными полосами спускаясь ниже по бледной коже, в некоторых местах усыпанной веснушками, чтобы одним резким движением спустить его штаны, рассматривая чёрные боксеры с бордовой полосой. Влажное пятно от предъэякулята виднеется на тёмной ткани, а головка члена уже выглядывает наружу, жалостливо прося к себе внимание, которое сейчас было так необходимо. Дик с ним не спешит и Джейсон не знает, стоит ли ему благодарить его или же наоборот поторопить и заставить нахуй подавиться, потому что, о, он становится таким ужасно нетерпеливым с каждой утекающей сквозь пальцы секундой. Мокрый, длинный язык касается его сквозь прилипшее бельё и он запрокидывает голову назад, выругиваясь и забывая совсем, где он находится. Словно это могло хоть как-то ему сейчас помешать. Конечно же, этого безумно недостаточно, но Дик понимает его без слов, наконец спуская с него боксеры и рассматривая приличных размеров ствол, испуская такой пошлый скулёж, что у Джейсона всё внутри обрушивается, наблюдая за этой картиной. Он сходит с ума, но от самого невероятного зрелища на свете. Смольные пальцы обвиваются вокруг члена, словно примеряясь и делая какие-то расчёты, прежде чем большим пальцем коснуться дырочки уретры, потирая её и вслушиваясь в хриплые стоны, говорящие о сотнях и тысячах выкуренных пачках сигарет. Дику нравится, так сильно нравится. Он ведёт пальчиком ниже, оставляя невесомые отпечатки на покрасневшей головке и дразня уздечку, не удерживая единый темп, просто делая хаотичные движения, которые не дают сосредоточиться от слова совсем. Такие умелые приёмы, совершенные и отточенные до идеала, ползущие мурашками по его плечам и горячим потом стекающие по спине. Он стискивает зубы, слегка толкаясь членом ему в кулак, потому что ему совсем не хватало, он нуждался в большем. Дьявол не заставляет его ждать слишком долго, вновь вытаскивая свой язык и припадая им к головке, прежде чем слишком быстро взять глубже, заставляя Джейсона задохнуться, грубо сжимая волосы меж пальцев и хрипя.       Ловкий язык делает своё дело, обводя каждую венку и тыкаясь в особенно чувствительные места, оставляя за собой множество слюны, которая с первых же секунд потекла вниз по бронзе острого подбородка, оставляя полупрозрачный блеск. Глаза страстно горят, пока щеки так сильно втягиваются, что на секунду Джейсону кажется, что он может кончить прямо сейчас просто смотря на то, как эти губы обхватывают его с жадностью и голодом. Ощущается до невозможного хорошо, так, будто он на небесах, даже если прямо сейчас единственное место где он может быть, это ад. Ему хочется гадко так отметить, что имя абсолютно точно описывает сидящее перед ним существо, но он сдерживается, не желая получить неожиданное скольжение зубов по нежной плоти. Ладонь поглаживает его яички, массируя их и заставляя забыть обо всём в этом мире, просто чувствовать и наслаждаться. Ему кружит голову и перед глазами всё так сильно плывёт, но ему нет абсолютно никакого дела до этого, особенно когда собственный член уже стремится в глубь тугой глотки, головкой сталкиваясь с задней стенкой, не ощущая никаких препятствий. О, конечно, ему стоило догадаться, что у этой сучки нет рвотного рефлекса, хотя, он был бы абсолютно не против заставить задохнуться с его членом во рту, ощущая, как горло сжималось бы ещё сильнее от нехватки кислорода. Этот дьявол действительно пробуждает в нём его самые тёмные стороны, потаённые желания, которые должны были быть надёжно спрятаны в коробке, ключ от которой, как он думал, он давно уже потерял. Иногда приятно в моменте осознавать, что от святого его отделяют примерно пара рук и один горячий рот на члене. И, может быть, совсем немного грешность собственной души. — Твою мать, te sunt pulchra- Поздно понимает, что изо рта почти инстинктивно вырвался инородный, давно забытый и, более того, мёртвый язык, который он решил выучить только потому, что хотел быть типичным пастором из фильмов, твердящим католикам их молитвы на грёбаной латыни. Ему должно было стать хотя бы на секунду неловко, но столкнувшись с этими глазами, которые пронзали его самую душу, он лишь запрокинул голову назад, слушая чвокающие звуки, когда движения головы резко ускорились, как и его хватка на чужих волосах. Говорят, что Сатана знает все языки этого мира. Но знают ли его творения латынь? Ему хотелось бы думать, что да, потому что это было бы чертовски сексуально — срываться на непонятные словосочетания прямо во время процесса, зная, что тебя понимают. И Джейсон лишь по задавленному смешку снизу подмечает, что его услышали. Горячо. Слишком горячо. Дик выпускает член изо рта, ухмыляясь недовольному вздоху и проводя языком по припухшим губам. — Серьёзно? Латынь? Ты что, решил общаться со мной на языке преисподней? Я могу и растаять, Santo Padre. Джейсон так сильно хочет что-то ему сказать, но лишь задушено выдыхает, когда Дик буквально насаживает свою глотку ему на член, утыкаясь носом в лобок, кончиками пальцем оглаживая тёмную дорожку, идущую от пупка, вдыхая тяжёлый мускусный запах и с наслаждением лаская его шаловливым языком, который по ощущениям не останавливался и на долю секунды, бесконечно находясь в движении, чтобы довести его до гребаного экстаза за несколько жалких минут. Боже, его выдержка ещё никогда не была настолько плохой. Он словно подросток в пубертате, впервые получающий свой минет в туалете, не имея возможности и опыта продержаться достаточно долго, чтобы потом не было стыдно. Он вжимает пальцы до побелевших костяшек в несчастный аналой, от которого посыпались деревянные щепки. — Diabolus. Он проговаривает это почти как ругательство, с грубостью хватая Дика за голову с обеих сторон и без капли нежности двигая его головой, просто чтобы беспрерывно трахать его рот, проникаясь этой чертовой покорностью и тем, как эти голубые бездны закатываются назад, стремясь, видимо, попасть ему прямо в череп. Дьявольские руки впиваются ему в бёдра, оставляя кровавые царапины на веснушчатой коже, стекая красным вниз и впитываясь в лежащие на полу брюки. Ему не жаль, он даже об этом не задумывается, совсем не чувствует боли, продолжая глубоко вгонять член, пока перед глазами не встают белёсые пятна, взрывающиеся яркими звёздами, когда он заставляет Дика задохнуться в запахе его кожи, проталкиваясь так глубоко по этой ребристой глотке, чтобы кончить с рычащим стоном, ослабляя хватку на голове. Дыхание тяжелое и прерывистое, он почти готов свалиться от того, насколько оргазм был неожиданным, но от этого не менее приятным, просто одним из самых лучших в его жизни. Он перемещает ладонь под подбородок, прощупывая кожу и чувствуя собственный член сквозь неё и наблюдая за тем, как сперма течёт из чужого носа, прежде чем дьявол успевает пошевелить своей оттраханной глоткой, послушно проглатывая всё, что Джейсон ему дал. Выпустив член изо рта, он тыльной стороной ладони вытирает влажные губы, в который раз поднимая свои глаза и расплываясь в оскале: — Люблю мужчин, которые курят. — Господи, просто замолчи, я всё ещё не горю желанием попадать в ад. Дик насмешливо улыбается, вставая с пола и проводя своими ладонями по широкой груди, почти невесомо очерчивая какие-то символы, известные лишь ему. Пальцы комкают плотную ткань сутаны*, от чего Джейсону становится душно, вызывая желания зарыться пальцами в воротничок-стойку и выдернуть из него белую колоратку**, плотно прилегающую к шее. Ему всё ещё удивительно, какой сильный эффект на него оказывает это существо, вьющееся перед ним, точно змея на смольном хлопке, руками покровительствующая его горящему телу. Он ожидал, что возбуждение должно было уняться, покинуть его и оставить в покое, но оно подкатило лишь с новой силой, и когда эти пухлые губы встали немым выбором перед ним, он без раздумий и каких-либо сожалений подался вперёд, сплетая их языки так же быстро, как собственные руки скользнули к низу плотного боди, сжимая сочные ягодицы в руках, чувствуя их упругость и внутренне торжествуя тому, что сейчас происходит. Говорят, что человека невозможно подтолкнуть к какому-то решению, ведь в конечном итоге он принимает его сам, и Джейсон не спорит, потому что выбирает себя, проигрывая нещадной страсти. Губы сладкие, такие приятные на ощупь, заставляющие его углубляться в них всё больше с каждым движением, когда поцелуй перетекает во влажное месиво, вылизывание, попытки языками дотянуться до глоток друг друга. Где-то отдаленно он чувствует собственный горький привкус и улыбается, с силой дергая за тёмную ткань, чтобы услышать громкий треск разорванного полотна под пальцами. Контакт с голой кожей ощущается по-другому, по-особенному хорошо, словно скользишь ладонями по бархату. Хочется быть ещё ближе, коснуться там, где даже собственный разум не решается озвучить. Он покрывается грязью, в которую вступил по своему желанию, озвученному, быть может, той самой душой, описанной в священных текстах бесконечного потока книг.       Дик отстраняется, пальцы комкают чужой воротник, чтобы оттянуть от аналоя, с лёгкостью толкая его прямо на пол, замечая смятение на бледной коже лица. Джейсон приподнимается на локтях, наблюдая за тем, как дик медленно движется, делая тихие шаги угольных ступней пока неугомонный хвост не прекращает вилять за спиной, словно у довольного кота. Эти чертовы длинные ноги загонят его в могилу, если бёдра не сделают этого раньше, когда дьявол останавливается прямо у его головы, держась раздвинутыми ногами по обе его стороны. Секретное оружие, способное заставить сердце выбить максимум, зашкаливая громким пульсом в ушах. Он заранее мертвец, подписавший приговор. — Ты порвал мой костюм. Немного грубо. — Тебя серьёзно заботит это? — Нет. Это просто хороший повод для тебя, чтобы извиниться. Джейсон готов поклясться, что сейчас может сделать всё, что угодно для стоящей над ним сладенькой фигурки, заигрывающей лёгкими покачиваниями таза. Ему нравится, он улавливает каждое движение, вчитывается в его язык тела и в горле пересыхает. Ему нужно что-то. Что угодно, чтобы почувствовать себя на седьмом небе, если это можно было так назвать, когда развлекаешься с дьяволом, привлекательнее которого не существует никого в этом проклятом мире. Ему так приторно и жарко, эта церковь тесна и душит его по всем фронтам, забирая крохи воздуха, но даже если ему предстоит умереть от удушья, разве это не будет хорошо с таким видом перед глазами? Он умрёт счастливым, не пожалев ни об одном моменте проведённого веселья. — Чего ты хочешь? — Того же, что и ты. — Пожалуйста. Дик прикусывает губу и хихикает, склоняясь ниже и усаживаясь ему прямо на лицо, когда руки инстинктивно впиваются в зефирные бёдра, прощупывая мягкость. Джейсон чувствует, как мелкая дрожь пробегает по всему его телу, словно запал, бегущий по фитилю вот-вот взорвущейся бомбы. Это лучше, чем он себе представлял и ему становится слишком легко дышать, вдыхая восхитительный аромат чего-то горько-сладкого, цитрусового, почти неощущаемого и одновременно заполняющего его лёгкие полностью. Он не может не наслаждаться этим, чувствуя как тонкие пальцы зарываются в его волосы, мягко, почти успокаивающе, поглаживая его, словно готовя к чему-то до ужаса важному. И он знает, что не может облажаться, каждой своей клеткой ощущая прилив нового желания. желания дать, ублажить и вылизать. — Ego vado ad vos manducare. — Сitius. Impatiens sum questus. Джейсон открывает рот, вытаскивая свой горячий язык и касаясь им сжимающегося колечка мышц, когда Дик неожиданно вздрагивает, испуская невнятный стон, который отзывается эхом в ушах. Он ощущается остро-сладко, так безумно сочетаясь. Джейсон ненавидит сладкое, проклинает его чертово существование, но вновь и вновь готов влюбляться в острое. Возможно, ему стоит пересмотреть свои взгляды, потому что эта смесь двух вкусов доводит его уже с первых секунд, когда язык мягко скользит по сфинктеру, оставляя влажные следы от слюны. Он крепче обхватывает бёдра Дика, грубо вжимая его задницу в собственное лицо, когда язык стремится протолкнуться в мягкое нутро. Дик запрокидывает голову назад, не стесняясь обстанывая его имя, словно оно абсолютно грешное, испорченное его звуками наслаждения. Пальцы сжимают чёрные кудри волос, оттягивая и вновь зарываясь в них глубже, почти до болезненного, но так неожиданно приятно. Джейсон никогда не видел себя в подобной ситуации, ему не был интересен процесс секса, растления чужого тела до состояния кипящей лужи, но только не сейчас, когда этот дьяволенок громко хлопает хвостом по его груди, пока дрожащие крылья стремятся распахнуться пошире. Ему нравится быть под таким контролем, когда он может удовлетворять это стонущее нечто, толкаясь языком и представляя то, как заменит его собственным членом, вдалбливаясь в это тело до момента, пока не начнёт умолять остановиться. Джейсон ставит под сомнение то, что дьяволу может быть больно, но довести его до исступления лаской точно можно, раз с каждым более глубоким толчком языка он скулит и ерзает на его лице всё больше, сжимая голову между бёдер. На самом деле, смотря на это с другой стороны, Джейсон был бы не против остаться вот так навсегда, — когда бёдра сжимаются вокруг него всё сильнее, не оставляя шанса сбежать, словно он собирался сделать это, когда всё стало настолько интимным. Он не может назвать себя сытым, потому что этот голод, кажется, будет сохраняться вечно, пока рядом с ним эта адская прелесть, готовая вырвать его сердце и съесть по кусочку, а может и просто вцепиться в него клыками, разрывая и наслаждаясь всё ещё дрожащим в ладони органом. Ах, это звучит сексуально, даже слишком. Боже, он готов положить себя на блюдо для этого создания, а, быть может, разложить его самого на серебряном подносе, поглощая, словно кусок свежего мяса, из которого так и сочится алая кровь, сладкой дорожкой бегущая по сверкающему металлу. Он погружен в воображение, пока рот не унимается, вылизывая каждый миллиметр кожи, до которого он может дотянуться. Трахать его языком ощущается равносильно поглощению запретного плода из райского сада, словно Джейсон прямо сейчас мажет слюной по наливному яблоку, идеальному и ровному, гладкому и сочному, с удовольствием ложащемуся ему в рот. — Ох, святой отец, ну же! Глубже, засунь его глубже. Заставь меня-...х-хаа... Слова растекаются в непонятную кашу, а Джейсон послушно исполняет волю дьявола, твердящего ему продолжать грешить с ним, припадая к еде, сметая всё до последней крошки и капли. Становится до дрожи невозможно терпеть и Джейсон сдаётся, смещая пальцы с бедра и толкаясь меж тающих стеночек, принимающих его покорно, пока звучные стоны заполняют всю церковь, превращаясь в обожаемую симфонию, ласкающую закалённый молитвами слух. У Дика закатываются глаза с каждым толчком, контраст горячих пальцев и мокрого языка внутри его тела превращается в коктейль похоти, настолько грязной, что даже его дьявольское тело заполняется электрическими разрядами и дрожью. Он не был готов к тому, что чертов священник так охотно даст ему больше, чем просто всё. Бесконечность и звезды, вселенную и ощущение принадлежности. Он может быть назван слабым мужчиной, поддавшимся греху, но Дику хочется назвать его монстром, беспощадным и пожирающим его живьём, стремящимся отнять у него рассудок и ввести в состояние борьбы за собственную жизнь, потому что ему кажется, что он вот-вот падёт замертво. Фаланги мозолистых пальцев давят прямо на чувствительные точки, вскипая узлом болезненного удовольствия в животе, когда всё его существо тревожно вздрагивает, желая получить ещё больше. Жадность становится непреодолимой, столь сильной, что он срывается на плач, капая горячими слезами и оттягивая спутавшиеся пряди волос. Он бессмертное создание, ощущающее свой мнимый конец слишком близко и чётко, словно его можно коснуться прямо сейчас, хватая в ладонь, точно букет алых роз. Розы, чертовы розы всплывают в голове, когда он вспоминает слова каких-то глупых людей, придающих всему значение, вселяющих символизм в бессмысленность окружения. Розы, признание в любви и покорности, преданности. Дику хочется осыпать ими мужчину под ним, сорвать каждую и бросить дождём лепестков, занимаясь с ним непотребствами прямо среди колючих шипов, впивающихся в тело и отравляющих. Он точно одурманен, сломлен и разбит на миллиард осколков, погружающийся в удовольствие все глубже, падая на ещё большее дно, где он никогда не был. Секунды тянутся часами бесконечного наслаждения, которое соком адских согрешений стремится вниз по его телу, растекаясь по венам вместо крови. Грудную клетку сжимает тисками, стоит подушечкам коснуться долгожданного комочка нервов, откатывая его к животному существу, заставляя кричать и срываться, прыгая на чужом лице, словно на мягком матрасе. — Остановись, остановись! Стой, умоляю, я-...не могу, ох, всемогущий Люцифер, постой- Джейсон, словно оглушенный чужими криками, не слышит и не слушает, продолжая толкать язык и пальцы, с каждым разом ударяя чётко по простате, заставляющей тело дьявола принимать неестественные позы, прогибаясь в спине до громкого хруста. В какой-то момент становится почти страшно, что он что-то себе сломает, вытягиваясь и вновь складываясь пополам, обвивая хвостом чужое запястье, желая вытянуть из себя пальцы, но Джейсон оказывается сильнее и напористее, резким движением вгоняя ещё пару. Дик бьётся в конвульсиях, содрогаясь и пытаясь совладать с собственным телом, но это становится невозможно. Он отпускает все рычаги, срывается со всех цепей и поддаётся влиянию, ощущая себя на грани. Его словно изгоняют, словно проводят над ним настоящий обряд экзорцизма, читая какие-то мантры и заповеди, разговаривая на латыни и шепча заветы Господа, имя которого ему противно до одури, но тело не может перестать реагировать на ласки, хаотично метаясь. — П-...пожалуйста, я хочу-...Fiat mihi consummare-..! Слова дёргают какие-то тонкие струны внутри Джейсона и он глумится, резко снимая с себя чужое тело, чтобы встать и подхватить его на руки, а в следующую же секунду с грохотом опустить его на аналой, вставая меж раздвинутых ног. Дик задушенно дышит, слезливо смотря на него и всхлипывая, почти обиженно оглядывая чужое лицо, когда Джейсон растекается в ухмылке, притягивая его ближе и вновь стоящим членом шлепая по бедру. — Ты хочешь вознестись? — Замолчи. Я был так близок. — Чтобы подарить настоящее удовольствие, нужно уничтожить ложное.       Дик раздвигает свои ноги шире, показывая пластичность подтянутого тела, позволяя Джейсону смотреть, как мышцы красиво играются тенями с его самообладанием. В который раз в горле пересыхает, пока на языке всё ещё остаётся фантомный вкус дьявольской задницы. К этому можно и привыкнуть, если он ещё не. В который раз за этот вечер повторяет себе, что эти ножки сведут его с ума, загонят в гроб и забьют его крышку гвоздями. Хочется находиться между ними бесконечную вечность и вечную бесконечность, потому что, о, его руки дрожат и сам он вскипает по новой лишь смотря за происходящим перед глазами. Он наверняка так сильно медлит, заставляет существо недовольно хныкать под ним и тянуться ладонями, чтобы заставить наполнить себя, но Джейсон находит себя игривым, желающим распять несчастного дьявола, чья спина вжигается в тёмную древесину аналоя. Он опускается к его груди, чтобы пальцами разорвать одежду и здесь. Он такой бесцеремонный и грубый, но разве не в этом весь смысл их соития? Получить всё любой ценой. Горячий язык касается мягкой грудки, скользит по соску, чтобы прикусить, присасываясь к нему, пока пальцы второй руки сжимают мягкую мышцу. Дик издает крик забитого зверька, чувствуя контраст нежности тёплого рта и грубости сильных пальцев, выкручивающих его набухший сосок, приобретающий наливной цвет от непрерывной стимуляции. Это болезненно, но смешивается с бесконечным удовольствием, падающим на его тело и сковывающим движения. Он выгибается, хрустит костями, которые превращаются в жидкость, как и всё его тело, гнущееся и впитывающееся в Джейсона всё больше. Он словно идеально созданная кукла, тающая воском под горячими прикосновениями и принимающая абсолютную форму чужого тела, чтобы проникнуть прямо под кожу, войти в каждую клеточку и смешаться с его собственным ДНК. Джейсону дурно, почти убийственно от их контакта, когда он скулит, точно загнанный, голодный пёс, слюной пачкающий своего хозяина. — Умоляю. — Что? — Прошу тебя, просто трахни меня, это невыносимо. Ты отвратителен. Джейсон смеётся, низким рычанием опускаясь к чужому животу, чтобы чмокнуть через чёрную ткань и после возвыситься над хрупким телом снизу. Коснувшись своего истекающего члена, он провёл по нему рукой, чтобы после похлопать им по голому бедру, оставляя вязкий след предъэякулята, который поблескивал в свете незатушенных свечей. До ужаса сексуально. — Отвратителен? Я думал, я тебе нравлюсь. — В этом и проблема. Пожалуйста, быстрее, Джейсон. От собственного имени, сорвавшегося с этих уст, у Джейсона все сжимается внутри, заставляя колени ватно задрожать. Это горячо, это страстно и этого хочется больше, словно ему больше не нужен кислород, а только умоляющий голос, который без перерыва повторял бы его имя, растягивая гласные на высоких нотах. Медлить больше не хочется, как и не представляется возможным, поэтому он подхватывает Дика под коленками, подтягивая его ближе, позволяя обвить собственный торс этими длинными ногами и скрестить лодыжки за его спиной. Чужой язык скользит по чёрным губам, пока хвост нетерпеливо стучит по дереву, оставляя его лишь испускать довольные смешки. Он касается своего члена, подставляя его к жаждущей дырочке, всё ещё влажной и разработанной, дрожащей для него. Головка дразнит, тыкается, но не входит, лишь даёт прочувствовать совсем немного, представляя, какого будет ощущать это внутри. Наплевав на собственную растоптанную ещё в самом начале разумность, он резкими движениями толкается внутрь, входя почти наполовину, останавливаясь и давая себе выдохнуть, прежде чем вогнать по самые яйца, громко шлепая по голой коже, смешиваясь эхом с высокими стонами, резанувшими ему по слуху зашкаливающими децибелами. Он склоняется ниже, целуя разваливающееся существо перед ним, ощущая как болезненной удавкой хвост опутывает его ногу, вжимаясь в неё, натирая кожу и оставляя красные следы. Ему нравится, как и нравится то, что чужие коготки уже нашли своё место у него на плечах, готовясь разодрать кожу в мясо даже сквозь одежду. И он одаривает его подобной возможностью, скалясь и толкаясь глубоко, выходя почти полностью, чтобы с каждым разом вдалбливать свой член всё сильнее и глубже, до невозможности болезненно, но приятно, от чего Дик готов потерять сознание, никогда не слезая с Джейсона. Головка члена идеально скользит прямо по простате, с каждым разом выбивая всё более невнятный скулёж и мольбы, которые звучат почти молитвенными в окружении церкви и ладана, которым провонялось всё здесь. У Джейсона взмокают виски, пот крупными каплями стремится вниз под его сутаной, пропитывая её и заставляя липнуть к коже.       Перед глазами летит вся его жизнь, начиная с неудачного детства и заканчивая бесконечной и муторной службой в церкви, которая вроде и приносила ему удовольствие, но вроде и была ненавистной до рвотных позывов. Слишком много правил, слишком много больных и помешанных людей, которые стремятся искупить свои грехи, словно Господь после этого примет их в распростёртые объятия и подарит весь рай разом, угощая сладкими плодами запретных садов и спаивая реки вин глупцам, слепо следующим за ним. В этом ли было их счастье? Следовать за светом несуществующего солнца, за яркостью которого никто не замечает, как сильно лучи могут обжечь, опаляя до тла и превращая в горсть пепла, позже развеяную по ветру. Он не верит в то, что это та жизнь, которую он бы хотел. И сейчас, когда он держит в руках существо, названное дьяволом, склонившее его к греху, он думает, что это именно то, чего ему так не хватало. Это то, чего он так долго хотел, в чем он страстно нуждался всё это время, чтобы почувствовать себя свободным, нескованным и живым, погружённым в пучину разврата. Ему не попасть в рай, но это не имеет никакой ценности, как и значения, когда всё его жадное нутро одним единым желанием сводиться к этому распластанному созданию, извивающемуся с каждым движением его крепких бёдер, с каждым сильным толчком пронзающим его словно нож, промокнутый в святой воде. Он растекается лужей, молит о пощаде в своих тонких, невероятно громких стонах, изгибаясь в чём-то похожем на акт грешной любви. Что произойдёт с Джейсоном после этого? Чья «любовь» убьёт сожаление? Они оба потонут в морской пучине, предаваясь бесконечному слиянию тел в ощущении жадного обладания. В борьбе за жизнь душа друг друга поцелуем, сжимая пальцы крепче на тонкой вене пульса. Одно неверное движение и темнота накроет их обоих, принимая в свой адский рай, где им самое место. Гореть и сжигать, поглощать и дать насытиться собой, — смешение чувств, вгоняющее их обоих в дикость первобытного бытия.       Дик с самого начала знал, что это не доведёт его до добра, что связываться с чем-то настолько сильным и запретным будет неправильно, но у дьяволов нет рамок и запретов, есть только действия, совершаемые в порыве желания. Он мог бы тысячу раз пожалеть, если бы не ощущал себя так хорошо, позволяя брать себя снова и снова, грубо трахая, как грязную шлюху, созданную только для этого. Ему не бывает стыдно, это невозможная для осознания адского создания эмоция, но щеки безбожно горят, а в животе всё превращается во взрывающиеся фейерверки наслаждения, которое скручивает его органы единой красной нитью, шепча ему на ухо о том, что он заранее проигравший в том, чего они даже не начинали. Чужая сильная рука ложится ему на шею и он впервые теряет кислород, хватая ртом воздух и пытаясь выжить, смириться с членом, пробивающим его нутро, оставляющим свой след, словно создавая в нём идеальное для него пространство. Глубоко и чувственно, жадно и резко, Джейсон ненасытнее, чем Дик, и это было его главной ошибкой — недооценить его. Это казалось просто развлечением, тем, что закончится так же быстро, как и начнётся, но он ошибся, поддаваясь собственному разуму и позволяя овладеть собой, посадить на короткий поводок, за шлейку которого беспрерывно цеплялись чужие пальцы. Ему нужно всего немного уверенности в том, что он сможет выжить, если Джейсон доведёт его до самого края, утопив в отвратительно-страстном сексе. Тело тает, маслом окрашивая всё под ними, словно эта жалкая церковь вот-вот падёт от их страсти, разрушаясь и сгорая до тла, пока они так близко, что кровь сворачивается от подскочившей температуры, заставляя разум убито подчиняться примитивному. Молиться и каяться больше не имеет смысла, он потерял всё, что могло его спасти, ради того, чтобы поймать дьявольскую птицу в свои руки, заменяя пальцами прутья клетки. — Non et dolorem aliquam, non est? Vos tantum sentire sordida voluptatem. — Sic. Et quod suus' omnes pro vobis.       Он совсем не чувствует боли, ведомый только страстью и желанием, горечью удовольствия и слепым чувством принадлежности. Джейсон видит в нём себя, не чувствующего ничего, кроме возбуждения, которое источает все его тело, с каждым новым толчком внедряющимся в дьявольское тело всё больше. Глаза скользят по искажённой фигуре, цепляясь взглядом за выпирающий бугорок на животе, вызывающий чувство эйфории, когда Джейсон касается ладонью в этом месте, надавливая и вслушиваясь в сладкие крики, когда под рукой он чувствует самого себя и то, как глубоко он смог войти в это тело, состоящее из смертного греха — похоти. Это было только его скрытыми мечтами, только его секретами, которые он пытался прятать, не поддаваясь влиянию и стараясь быть умнее других. Столкнуться с тем, что ты старательно отрицал стало последней каплей для его рассудка, который полностью отдался в угольные ладони этих тонких рук, что сейчас раздирали его спину, кровоточащую и пахнущую железом, в перемешку с солёным потом, который саднит раны, контрастом ложась на его кожу, словно влажным языком слизывая грязь. Всё, о чем он старался забыть и не думать, всё, о чем он так не желал вспоминать сейчас стало его главной панацеей в борьбе за существование. Губы сами тянутся, чтобы заключить в глубокий поцелуй, долгий и мокрый, страстный и безумный, сводящий с ума и искрами взрывающийся под тяжёлыми веками обоих. Он чувствует, как коготки царапают его шею, придвигают его ближе, пока ступни толкают его в спину, призывая не останавливаться, продолжать двигаться и входить в мягкое нутро, которое засасывало его, пытаясь не отпускать, сжимаясь вокруг его члена смертельной ловушкой. Он не хочет уходить, не хочет оставлять его, трахая и поддаваясь на заговоры и дьявольский шёпот, звучащий где-то на подкорке. Он уже давно пал к его ногам, даже если поводок всё ещё в его руках. Не имеет значения, если по одному слову этой сплошной страсти под ним он готов разбиться и восстать из мёртвых, чтобы повторить всё по новой, в очередной раз вогнать их в краску крови и голода, что бесконечным циклом пленит их навсегда. Это их общая судьба, но им мало что терять, поэтому бросившись в омут с головой, никто не говорит, что это того не стоило. — Позволь мне- — Я позволю. Ты можешь кончить. По фарфоровым щекам стекают слезы, когда он распахивает покоившиеся крылья за спиной, подмахивая бёдрами в такт чужим, насаживаясь и выстанывая его имя снова и снова, чувствуя себя ближе, чем когда-либо. Чтобы получить удовольствие, нужно убить ложное, и Дик понимает, что Джейсон был прав. Каждое слово становится правдой, которую он принимает прямо сейчас, забирая всё, что ему дают. Волна удовольствия прокатывается резким жаром по телу, когда Джейсон скулит, задыхается в собственных жалобных стонах удовольствия, сжимая руки на чужой шее и кончая глубоко внутрь, заполняя его собой полностью, до помутнения рассудка и тумана перед глазами, когда собственный оргазм стремительно овладевает его телом, заставляя задушено рыдать. Ему не хватает кислорода, пока тело дёргается в судорогах, а чужой член ощущается настоящей болью внутри. Дик пачкает свой живот, синхронизируясь с Джейсоном и находя его губы, выцеловывая последний воздух из них обоих.       Они оба тяжело дышат, прижатые к друг другу, когда Джейсон выскальзывает из обмякшего тела, утыкаясь лицом в изгиб шеи и оставляя невесомые поцелуи где-то на ключицах. Безумно жарко, но хорошо. Настолько хорошо, что сердце, по ощущениям, вскоре прекратит свою работу в его грудной клетке. Он смаргивает пелену, прежде чем заглянуть в чужие голубые бездны, вслушиваясь во вдохи и выдохи, мелодично звучащие в тесных стенах жаркой церкви, ставшей новым алтарём для них обоих. Дик слезливо мурчит, вытягивая свои руки и пытаясь хоть немного размять затекшие мышцы. Такой кошачий дьявол. — Ты уйдёшь? Останься. — Это приказ? — Просьба. Останься со мной. Дик осматривает чужое лицо, вглядывается в глаза, полные надежды на то, что он скажет ему да. Всё должно было быть не так, верно? Но это другой сценарий из миллиарда возможных. Ладони сами касаются тёплых щёк, поглаживая их большими пальцами, чтобы тихо шептать: — Peccator non debet negare sanctum patrem.

«Omnia vincit amor et nos cedamus amori — Все побеждает любовь, и мы покоряемся любви.»