The Valentines Lamb

На улице шел снег, густые хлопья бились в окно, отчего в помещении становилось еще приятнее. Мы уютно устроились в креслах среди других влюбленных пташек, поглядывающих по сторонам с полуироничными улыбками, будто все мы — участники большой саркастической шутки, названной капитализмом Днем Святого Валентина, за что все и одинокие втайне благодарили всех известных богов и небесных существ, чтобы нам было с кем праздновать. Называйте меня лицемером, называйте тщеславным, но я был первым в очереди, кто благодарил Бога, которого я презирал, за то, что он послал своего сына на землю делать Бог знает что (хахаха), но почти каждый день оставлял его одного, чтобы он находил время тратить большую часть своего трастового фонда для безработных-проведите время с Вашим покорным слугой. — Я действительно рад, что ты у меня есть, — проворковал я, пытаясь выразить словами странное чувство, возникшее у меня в животе, пока мы заигрывали под столом. — Я тоже рад, что ты у меня есть, — сказал Иисус, одарив меня одной из своих лучезарных улыбок, от которых мне стало тепло, пушисто и непонятно, почему я совершил непредумышленное убийство. — Это избавляет меня от необходимости листать Grindr весь день перед ужином под заурядным предлогом, чтобы не чувствовать себя одиноким, — Я усмехнулся, не в силах не сказать этого, и взял его руки в свои. Они были теплыми и широкими, идеально подходящими для того, чтобы держать их — и для других вещей. — Как мило, — сухо сказал Иисус, но не убрал руки, его большой палец описывал круги на моей коже. Подошла официантка с нашим милым розовым молочным коктейлем, вишенка в котором была вплетена в сливки, а две соломинки, переплетенные в форме сердца, дополняли его. Я улыбнулся, и моя нога соприкоснулась с его. Без всякого возбуждения, но красноречиво, интригующе, намекающе. Он просунул свою ногу между моими, прижавшись коленом к моему бедру. Я был в нескольких секундах от того, чтобы затащить его в мужской туалет и стянуть с него брюки, когда официантка вернулась с нашим тортом. Я на мгновение отвлекся от члена, чтобы полюбоваться смелой композицией из клубники, жирных сливок и марципана, которые сочетались в одном идеальном куске торта. — Приятного аппетита, — прощебетала она и исчезла, осматривая комнату как профессионал. Я бы позже попросил Иисуса дать ей большие чаевые. Иисус накормил меня тортом, а потом я потерял самообладание и потащил его в туалет. Позже он повел меня в кино и мы стали целоваться в темноте, не снимая руки с моего бедра. В тот вечер, среди коробок с едой на вынос (мое угощение) и дорогой бутылки шампанского (его угощение), он уложил меня на спину, и я замурлыкал, когда он лизнул меня в рот. — Чего ты хочешь, Иуда? — Он позвал меня, и мое имя прозвучало как перезвон тысячи колоколов. Я никогда не устану от этого звука. — Тебя, — простонал я и пошевелил бедрами. — Во всей красе? — рассмеялся, и я прикусил его губы. — Нет, только тебя, во всей твоей человечности.

***

Паранойя удивительна. Это единственная вещь, кроме совы Дуолинго, которая находит тебя, где бы ты ни был. Покупка продуктов, складывание носков, покраска ногтей на ногах, принятие душа, работа — без разницы. Это ударило прямо в самое больное место, в темную глубину грудины, вцепившись в меня так, словно я задолжал ему денег. А что может быть лучшим началом недели, чем сладкая, пикантная паническая атака в четвертом ряду, прямо рядом с шоколадными пасхальными яйцами? О, ирония судьбы. Люди (Пётр) считали меня глупым, асоциальным и близоруким, но я видел все это. Беспокойство, появившееся в его глазах, затравленный взгляд, слабые улыбки. Морщинки на его лице, за каждую из которых я был в какой-то мере ответственен. Предчувствие неназванной, но хорошо известной угрозы, таящейся буквально за углом. И действительно ли я был параноиком, когда нутром чуял, что меня ждёт? Ведь все хорошее когда-нибудь заканчивается, и что может быть лучше для мозга, чем думать о том, как я уже однажды все испортил. Люди (Пётр) говорили, что ты учишься на своих ошибках, но я был уверен, что могу совершить одну и ту же ошибку дважды, трижды, тысячу раз, не научившись на ней ничему. По большому счету, это не имело значения, из-за моей собственной глупости или божественного вмешательства. Иногда, лежа ночью в своей постели один, я спрашивал себя, как он все еще может смотреть на меня после всего, что я сделал. А потом я задался вопросом, как я могу смотреть на него после всего, что он со мной сделал. А когда мне наконец удалось заснуть, мне приснились кошмары о крови, поцелуях и прочем нехорошем, что преследовало меня на следующий день, заставляя ругать работников проката и проклинать стариков за их медлительность. — Библия говорит, что твое возвращение к нам, низкорожденным грешникам, имеет определенные последствия, — начал я, когда мы сидели в маленьком кафе, где у нас было наше первое свидание, и наблюдали за прохожими. — Да? — Иисус поднял взгляд от чашки с горячим какао. Сливки прилипли к бороде, и это придавало ему глупый вид. Мне захотелось поцеловать его, содрать с него кожу и заползти в его тело. Вместо этого я допил чай, моя нога подрагивала под столом от избытка энергии. — «Второе пришествие Иисуса», — сказал я, — «Судный день». Ангельские хлопоты, адское пламя, «ты не пройдешь» и все такое. Это происходит? Иисус немного помолчал. — Я не знаю. Я склонил голову набок. — Я всего лишь человек, — сказал Иисус с мягкой улыбкой, — Что должно произойти, то и произойдет. Ты должен верить. У меня были сомнения на этот счет, но я промолчал.

***

Все начиналось довольно мило и невинно. Иисус зашел ко мне домой, когда я смотрел одну из этих трогательных тренировок на YouTube, потея на коврике для йоги, как будто это выходило из моды. — Держи спину прямо, — прокомментировал Иисус с безопасной части дивана, поедая йогурт с шоколадными батончиками и читая что-то в своем телефоне. Я попытался отмахнуться от него, но это было слишком сложно для моего бедного тела, и я рухнул. — Молодец, — сказал он, улыбаясь и освобождая место, когда я подполз к нему. — Ты бы продолжал любить меня, если бы я был толстым? — спросил, положив голову ему на колени. — Конечно, — мягко сказал Иисус, проводя пальцами по моим влажным волосам. Да, это была любовь, именно. — Когда ты умер? — Я спросил, потому что терпеть не мог, когда отношения становились слишком близкими, и в результате возникала необходимость разрушить мое счастье. Самосаботаж в лучшем виде, изобретенный и усовершенствованный мной, все права защищены. Рука в моих волосах заколебалась, и, прижавшись к его бедру, я услышал, как кровь бежит по его телу. — Что ты имеешь в виду? Я вздохнул. — После того, как я предал тебя, сколько времени прошло, прежде чем ты умер? В Библии говорится о трех днях, и я хочу знать, правда ли это. В тот момент он, должно быть, пожалел, что затащил меня в одно из своих сообществ по изучению Библии. Библия — чрезвычайно интересная книга. Полная невероятных историй и вечного чувства вины. Из нее получился бы отличный фильм. А может, и нет. — Три дня, — тихо сказал Иисус, его рука больше не гладила мои волосы. Он был совершенно неподвижен, как будто я мог забыть о его присутствии и использовать его как подушку, если бы он не двигался. Я сел и посмотрел на него. Должно быть, ему не понравилось то, что он увидел, потому что взгляд пробежался по моему лицу, но остановился на впадинке на горле, где когда-то веревка перекрыла моё дыхание. Шрама видно не было, но воображение разыгралось. — И почему никто не снял тебя с креста, пока ты был еще жив? — прорычал я, что-то оборвалось в моем затуманенном мозгу, нервы последних недель наконец-то отпустили. — Мне было суждено умереть на этом кресте, — ответил Иисус с деланным спокойствием, но я слышал, как дрожит его голос, — Такова воля моего Отца. Мое раздражение усилилось из-за безымянного гнева, который охватывал меня всякий раз, когда мы говорили о том времени. — Тогда, может быть, им следовало отказаться от Бога, — прошипел я, с привычной решимостью игнорируя то, как дрожали мои руки, когда Иисус взял их в свои. Но дрожь не прекращалась, я бросился к нему, пока мы оба не начали дрожать, и была ли когда-нибудь более подходящая картина? Я мог бы справиться с гневом и ненавистью, но Иисус выглядел только усталым. — Ты действительно думаешь, что я не знал, что ты делал той ночью в Гефсиманском саду? Что ты сделал с тем поцелуем? — Тогда почему ты не оттолкнул меня? Почему не убежал? — «Потому что это должно было случиться» будет идеальным ответом. «Потому что я люблю тебя» — это явно не то. Ты когда-нибудь давился собственной слюной? Не могу рекомендовать это. И пока я кипел от отчаяния, отчаянно смаргивая слезы, Иисус просто смотрел на меня своими карими, как у телёнка, глазами, в которых плескалось бесконечное всепрощение. И тогда я понял, что он увидел меня таким, какой я есть, у меня внутри все сжалось. — Ты позволишь мне сделать это снова?