Лебединые перья на болотной глади

      Быть может, однажды, спустя века белоснежные крылья обратятся бледными руками и обнимут, крепко прижмут.

Быть может, однажды, спустя века стрела кровью смешанной окропит, налипнет на перья и такие же светлые волосы.

Быть может, однажды, спустя века мальчик и лебедь запоют от счастливой любви.

      Голые стопы ступали по бархатистому ковру изумрудного мха, щекочущего не только стопы, но и взгляд своей буйной живостью на общей туманной блёклости пейзажа. Безлиственный тёмный лес с иссохшими деревьями и полупрозрачными Потерянными остался где-то там, далеко за спиной, стоны ветра и душ засели в памяти протяжным воем. Разве никто прежде не доходил до сюда, до безвременной Пустоши, ни одна нога не ступала по стылой земле? Обожжённые колосья тростника качали головами, словно кто-то дёргал за незримые нити, и ни одного звука же не слышно, не шелестели они. Их тонюсенькие бледные стебли застыли в мутной непроницаемой глади, куда совершенно не хотелось заглядывать, вероятно, вместо зеркального отражения взирать будет образ из гнили.       Изумрудная тропа лишь одна, не расходилась рекой с рукавами, вилась телом ползущей змеи, как знать, может, стопы касались древней чешуи первородного создания. Уверенный путник шёл и шёл без устали к сердцу Пустоши, меж тем пролетали незаметно года, где-то там, далеко, что уже невозможно представить. Мховый ковёр тянулся излишне долго, пока не ушёл обрубком, подогнув последний камень дороги. Конец ли? Взгляд разбился о плотную стену зарослей тростника, высоких болотных трав, одновременно близких, что можно сделать ряд шагов и коснуться, и недостижимых, фатальных, будто пропасть пустоты разверзлась. Лишь болотистая тихая вода без торчащих кочек, островков земли, она, как расплавленное серебро, помутневшее, но не схватившееся, тягучее, вязкое. И всё же ноги опустились, проткнув идеальное полотно опрокинутого неба, тина не опутала голени вопреки ожиданиям.       Вода ощущалась ласковой мягкостью, обволакивала, не морозила иглами, не жгла огнём, легко поддавалась, стоило только качнуться вперёд, потом назад. Вроде вот оно нахлынуло, умиротворение прильнуло невесомыми объятиями, а вроде по душе прошла рябь, мыслей голоса шорохами гнали в неизвестную, незримую даль. Зашевелился тростник слева, кисть колоса качалась из стороны в сторону, роняя фиолетовые нелепестки, вместе с ними выплыли белоснежные перья, прямо в руку принесло. Ладонь укололо испачканное чёрным остриё, кожу не поранило, боль не лизнула — удивило, отразилось растерянностью на лице, приоткрытыми губами, непониманием в глазах.

       «Кап-кап-кап».

      Бились чёрные капли о серебро воды, звучали громко, растворялись цветками, распустившимися с изрезанными уже лепестками. На раскрытой ладони трепетало под дыханием перо, лёгкое, белое — снежинка, растает ли, если останется дольше, чем на миг? Как похоже на наваждение, искривлённый образами сон, липнет застиранной мокрой рубашкой. За мягкими зубцами гребня проявился силуэт птицы, потерявшей почему-то часть одеяния, не вопящей во всё горло от боли. Несчастное, жалкое и такое красивое создание. Местами серое, будто болото постепенно расписывало собой, как художник чистый холст, тонкая изящная шея — изогнутый тростник, вероятно, столь же ломкая. В скользящих движениях виделась тянущая оковами безнадёга.       — Веди тропа тебя вечно! — поприветствовал путник возможного хозяина болота. — Ты обронил, Птица. Держи, не теряй более.       Отпущенное на воду перо застыло у ноги путника, не шелохнулось, не поплыло к хозяину, и рябь не пошла. Сонно. Тихо. Слова всколыхнули вязкий воздух с непривычки сильнее, разнеслись по округе, где-то в тростнике затерявшись, и будто бы он видел их следы.       — Оно уже не моё. Оно само по себе. Теперь… — голос тихий, от которого всё равно Птица вздрогнул, будто отвык его слышать. Он беззвучно рассёк болотистую гладь, подплыл ближе к гостю, задумчиво разглядывал новое лицо, не моргая.       — Однажды твоему перу надоест быть одному, тогда оно вернётся, — слова вырвались неожиданно. Ноги качались попеременно, беззаботно, и словно не тяжёлая вода топи окружала, а прозрачная, бойкая речная. Левая выпрямилась, поймав, зажав пальцами кончик пера. Кажется, что не по своей воле произошло, удивился путник, всё глядел неотрывно в попытке осмыслить случившееся.       — Не думаю, похоже, оно нашло замену, не мне суждено его носить. Так всегда бывает, ведь ты сам от кого-то ушёл безвозвратно. Все блуждают, ищут путь, но я не помню, приходил ли кто-то до тебя.       — Может, так оно и есть, не помню, как и ты. Кажется, моё драгоценное перо улетело от меня, или же это была птица… — Путник поджал губ, силился собрать осколки прошлого после мёртвого леса с Потерянными, блуждания по Пустоши, те лишь вихрились неровными обрезками, не догнать, руками не взять.       — Птица… — он повторил, будто дитя незнакомое слово, что силилось понять значение, после вновь, собирая множество смыслов, упорно вылавливая нужный, ускользающий в последний миг. — Уж не обо мне ли ты говоришь? Только не летать мне вовек.       От белоснежной слезы тягуче плавно отделилось крыло, подранное, с поредевшими перьями, жалкое. И Птица сам жалкий, оставленный миром на безмолвном болоте без надежды улететь, сжирающий себя отчаянием, прячущий голову в остатках пуха. И живущий всегда, изначально рассекал тихие воды серебра, капли сочувствия к несчастному стекали по внешней стенке кубка души. И он взирал пытливым взглядом, взаимно увлечённый гостем.       — Не видел прежде никого, не думал, что кто-то есть помимо меня. Мне странно, не по себе, — шептал Птица, как бы боясь спугнуть голосом наваждение, путник лишь ласково улыбнулся, хотелось протянуть руку, подманить ближе, выразить добрые намерения прикосновениями. — Зачем ты здесь? Откуда бы ты ни пришёл, там же всяко лучше, чем здесь.       — Смутно помню место, откуда начался мой путь сюда, значит ли это, что оно не важно? Поможешь мне, я ищу способ остановить время, а лучше повернуть его вспять? Цель и дорога привели меня к тебе. — На него смотрели с неподдельным удивлением, с искорками сомнения, и восхищением? — Могу ли я остаться здесь с тобой? Не прогонишь?       — Ты, в самом деле, хочешь остаться со мной? — он сомневался, пронизал голос недоверием и ажурной осторожностью.       — Да, хочу, — ответ вылетел без запинки, подозрительно скоро, пугающе скоро, как стрела, отпущенная с тетивы, прорезавшая свистом, гулом окружающую тишь.       Вновь болото изошлось рябью, на коленях оказалась маленькая и такая странная печальная голова с длинным клювом цвета засохшей крови, так и тянуло стереть ту дрянь, ведь не должно портить образ прекрасного создания. Пальцы проскользили по мягкому пуху, примяв, к изогнутой тонкой шее. Дрожь передалась рукам, взметнулся испуганный взгляд, полный доверия. Оба ощутили реальность происходящего, не туманные игры разума перед глазами замученных одиночеством душ, всё осязаемо: руки, кожа, перья, ткань, дыхание, живое тепло. Чувствовалось слишком отчётливо, страшило неожиданно нахлынувшей удачей до замирания сердца с последующим буйством. Внезапный порыв разбил слова, осколки которых теперь осели и трепали горло.       — Как думаешь, то, что забылось, оно не важно? — осипшие звуки затерялись среди кисточек тростника. — Моё прошлое покинуло меня. Помнится, я отправлялся с мыслью о возвращении, а сейчас не нахожу причин заставить себя подумать о доме. Ты пытался уйти?       — Только улететь, не ходить мне лапами по тверди, им бы плавать, либо парить в небесах, ветра касаться. — Шея перекинулась мостом через бёдра. — Я бы больше хотел красиво петь, как другие птицы, чем летать. Крылья бы потерять…       Птица вздрогнул от бережного прикосновения ладоней к подранным крыльям, они грели, прятали, непривычно ощущать их вес, однако не хотелось прогонять.       — Мне нравится твой тихий голос, а в крыльях красоты больше, чем в песнях с их словами.       Ноги потянулись ко дну, пока не коснулись каменной тверди, руки обвили белое тело-слезу, изящная шея перекинулась через плечо, обнимая. Жались сильнее друг к другу, проткнутые без возможности освободиться, будто вознамеривались срастись, потерять одинокую хрупкость. Две искалеченные души.       — Пойдём, я отнесу тебя туда, где ты перестанешь терять перья, красивая Птица. Отнесу туда, где смело будешь петь, без оглядки на других.       Зазвенело болото песнью Лебедя, закачался в такт тростник, открыв дорогу Путнику. Замерло время, заслушавшись.