Янтарь, сапфиры и жемчуг

Ночная прохлада невесомо гладила кожу Агнии, ластясь к ногам кошкой. Только не занимали её сейчас ни ночь, ни прохлада. Лишь блеск васильковых очей, обещающих гибель. Сгинуть ей в этом взоре, не выпутаться вовек. — Что, ведьма, не ждала, небось? Порадовал? Фёдор нисколько не терялся в собственной наглости. Подумать только — явился среди ночи в палатку к юной девице! Стоит, ухмыляется, гадёныш. Так и вцепилась бы в тёмные вихры! Колдовской дар забурлил, заметался в груди, требуя выпустить сейчас же. Пришлось крепко сжать пальцы, чтобы заигравшая на кончиках ворожба с них не сорвалась ненароком. — Я приглашений тебе не давала, Басманов. Зачем явился? — зашипела Агния, размышляя каким бы заклинанием огреть в случае чего бесстыдника. — Ой-ли? Неужто в лесу не приглашение было? Или мне напомнить как льнула ко мне, как ластилась? Щёки девицы вспыхнули в момент, она надеялась лишь что спасительный полумрак палатки скрыл её смущение от любопытных глаз. Опричник дерзко ухмылялся, разглядывая лицо девушки совершенно бесстыже, без намёка на стеснение. Не в его характере было ужиматься да краснеть. Хотелось бы так про себя сказать и Агнии, да то стало бы абсолютной ложью. — Не ты ли первым играть затеял, царев пёс? Она вдруг разозлилась, вспомнив собственную слабость. А он и рад был пользоваться. Спал и видел, как она его собачонкой сделается, по пятам будет бегать да ласки выпрашивать. Приласкай, хозяин, преданную животинку! Тьфу, аж тошно. — Я не играл, — Фёдор вдруг оказался совсем рядом, склонился, серьёзно разглядывая хмурое лицо, — а ты, ведьма? Видеть его так близко, слышать голос — не язвительный, а ласковый и мягкий было совсем непривычно. Настроение вмиг переменилось. Гнев, вспыхнувший чуть раньше улёгся, оставив место смятению. Агния пристально следила за движениями опричника, настороженная и готовая принять бой в любой момент. — Отчего же мне кажется, что всё для тебя забава? Слова мои, чувства? Иль не ты ведьмой кличешь, да к горлу саблю приставляешь? Не тебе крови моей напиться хочется? Увидеть, как пылаю в огне костра, поглядеть на казнь знахарки-бесовки, да потешить тем народ? — зашипела она полушёпотом, — Вот так потеха будет. Жаль, правда, что зрелище интересней, чем бой медведя с Веселиной уже не получится. Крови, знаешь ли, маловато. Сил в полный голос сказать всё это в Агнии не нашлось. Воздух застрял в лёгких вязкой огненной массой, делая речь её почти придушенной. Вся злость, что копилась в её бедном сердце потускнела, стоило взглянуть в сапфировые очи. Аромат, что исходил от юноши, настойчиво забивался в нос, дурманил, не давал ясно мыслить. Обида и горечь застряли где-то в горле, но обвинить Фёдора в смерти друзей не получалось. То ли не виноват он был для неё в самом деле, то ли не хватило духу. — Верно, хочу чтобы пылала, — ухмыльнулся Басманов, только глаза остались серьёзными, — и гореть тебе в моих объятиях, Агния. Девушка не успела издать ни звука, как Фёдор поддался вперёд, нападая на уста её с безжалостностью оголодавшего зверя. Он был бесцеремонен, исследовал с той страстностью, какую она видела лишь в моменты их перепалок в васильковом взоре. Сильные руки обвили талию, прижимая, не давая ни шанса на побег. Отчего-то Агния в этот раз даже не пыталась сопротивляться. Не силах была даже оттолкнуть, как тогда, на охоте. Руки её предательски зарылись в тёмные вихры, тихо звякнула серьга с сапфиром. Им едва хватало тех жалких секунд, какие случались, когда они отрывались друг от друга чтобы отдышаться. В одно из таких кратких мгновений девица всё же отстранилась, чтобы выпалить во властные уста: — Выходит и тебе гореть со мной, Басманов. Один у нас костёр, одна погибель. Верность тех слов юноша оспорить не пытался — знал, что права она в этом так же, как и он в том, что чувствует к ведьме. Не останавливали давно ни долг, ни царевы указы. Не было сил сопротивляться колдовству собственного сердца. Видит Бог — он сам себя ею одурманил. В том его вина. Вскоре руки Фёдора проникли под пояс знахарского кафтана и тот зелёным ручейком упал им в ноги. Пальцы с перстнями действовали ловко, неудержно, Агния едва успевала замечать, как лишается каждого следующего предмета одежд. Так и обнаружила себя в одной лишь сорочице в следующий миг. Воздух лизнул холодом голые ступни и девица сжалась, отступила, закрываясь руками. Собственная уступчивость теперь ввергла её в смущение и щёки вновь заалели. — Не прячься от меня, краса, — Басманов шагнув вслед за ней, склонился у самого уха, опаляя кожу невыносимо горячим дыханием, — видеть тебя хочу. «Огненный змей! Даром что живой. Обмануть меня вздумал, не иначе, — вдруг вспыхнуло в сознании, — Красотой своей да речами сладкими околдовать удумал. А как своего добьётся — сожрёт и не подавится!» Яростные мысли тут же заглушил поцелуй, оставленный под самой мочкой. Заставил вздрогнуть и сорвал с уст Агнии первый стон. Фёдор не унимался, прокладывая путь из меток всё ниже, к последней преграде, отделявшей нахальные губы от нежного тела девушки. Однако он не торопился избавляться от неё, прижался сквозь лён ткани, нашёл чувствительную вершину. Знахарка открыла было рот, чтобы возразить, да так и замерла, не в силах издать ни звука. Мужской язык прижал твёрдую горошину — на белой сорочице обозначилось мокрое пятно. — Федя…- раздалось дрожащее в тишине палатки. То уже не возражением было, а мольбой. Юноша ласку не прекратил, лишь предостерегающе прикусил, приказывая молчать — всё же нынешнее жилище её не могло полностью скрыть звуков чуть громче шёпота. Фёдор слышал как яростно стучит сердце девушки, как осторожно она перебирает пряди в маленьких ладонях, лаская кожу невесомо, самыми кончиками пальцев. Она сама по себе вся была такая: маленькая, хрупкая, нежная. Однако же сколь остры были её слова каждый раз, стоило лишь слегка поддеть. Вспыхивала мгновенно, словно сена бросили в костёр — яростно, остервенело сопротивлялась. Первое время Басманов просто забавлялся. Забавлялся, но больше, конечно, злился. Янтарные ведьмины глаза вызывали острое желание наполнить те слезами, заставить молить о пощаде нахальные девичьи уста. Во снах своих первые дни он видел яркие отблески огня и зелень пояса, что тот неистово, жадно пожирал. Но вскоре он вспыхнул уже в его сердце. Знахарка стала являться совершенно бесстыдным, жарким видением. Каждое утро открывал глаза взмокший, в сбившихся за ночь перинах. — Ты меня приворожила, бесовка, признайся же, — прошептал он ей прямо в губы, требовательно разглядывая вязкий янтарь колдовских очей. Руки Фёдора в нетерпении сорвали с Агнии последнее, что мешало разглядеть её полностью, и он отступил на пару шагов. Девица качнулась было следом, но его взгляд пригвоздил к месту, не позволяя сдвинуться. От непонимания и стыда она нахмурилась, становясь похожей на обиженное дитя. Юноша беззлобно хохотнул и произнёс: — Не гневайся на меня, ведьма, любоваться тобой желаю. И словно в подтверждение этих слов васильковый взор скользнул от лица к плечам и ниже. Агния изошлась мурашками, пока Фёдор изучал её. Да с той увлечённостью, что взгляд его казался осязаемым, словно не очами, а руками своими по коже водил. Вот он опустился к груди, задержался на мгновение, улавливая движение — редкие вдохи, двинулся дальше, ощупал рёбра, огладил впадину на чреве, прошёлся по стройным бокам, медленно, будто бы лаская. Агнии казалось что ноги её не выдержат, когда Басманов скользнул к бёдрам, с особым вниманием разглядывая то сокровенное, что должно было предстать, по её мнению, лишь взору избранника и будущего мужа. — Перестань меня мучать и вернись обратно, Фёдор, — скорее приказала, чем попросила девушка, тряхнув копной медных волос. Прорезавшаяся в голосе показная властность уступала дрожащим от смущения рукам, что так и норовили прикрыть прелестную наготу тела знахарки. Опричник хищно улыбнулся и одним плавным движением оказался рядом с Агнией. Терпеть было уже выше каких бы то ни было сил и он легко подхватил её, скоро преодолев путь в пару шагов до ложа. Опустил осторожно и тут же припал поцелуем к чреву, оставляя следы своего присутствия, словно печати. Эта ведьма — его. Так он решил, так оно и будет. И пусть кто попробует возразить — головы лишится быстрее, чем успеет закончить. Агния изнемогала от того, как сладко тянуло у неё между ног. От желания было почти больно, кожа мокла, а ноги подрагивали от напряжения. Стоны пугливыми птицами срывались с уст, упархивая в темноту ночи. Фёдор же изводил её ещё сильнее, исцеловывая всё вокруг, но не то, что ей так хотелось сейчас. —Пожалуйста… Прошу…- жалобно тянула девушка, сжимая простыни в тонких пальцах. — О чём ты просишь, Агния? — дразнил юноша, — Скажи мне ясно, чего желаешь? Знахарка прикусила губу, с трудом сдерживая дрожь. В голове шумело, будто она падала со страшной высоты и ветер гудел в ушах, воспевая этот полёт. Едва соображая что говорит пошептала: — Коснись меня, молю, Феденька… Он поддался вперёд, накрывая влажное, жаждущее лоно своими устами. О, сколько звёзд рассыпалось для Агнии в это мгновение под самым куполом палатки! Они пересмеивались, подмигивали друг другу невиданными цветами, пускались в пляс и сливались в одно большое солнце. Дар занялся на кончиках пальцев туманом, сверкал в волосах колдовскими огоньками, вспыхивал искрами на коже. Фёдор не торопился, медленно ласкал её языком, бережно прикасался пальцами. Васильковые очи хитро сияли в темноте, когда он поглядывал на неё. Хотел убедиться — она в его власти. А знахарка этого не скрывала: шептала, просила о большем. Не знала куда руки деть: то схватит его за плечи, то погладит по волосам мимолётно, то вновь простыни сомнёт в горячих ладонях. Когда она выгнулась, едва удерживая в себе особенно громкий стон, Босманов уверился в том, что добился своего. Волосы Агнии разметались вокруг языками пламени, приоткрытые алые уста влажно блестели в неясном свете ночи, а два прекрасных янтаря сияющих очей смотрели пристально и жадно, словно требовали большего. — Маленькая жадная бесовка. Неужто всё мало тебе? Басманов намерено дразнил её, хотел увидеть как краска зальёт белые щёки, как в смущении задрожат ресницы и подожмётся нижняя губа. Такой податливой, несмелой и желающей Агния была ещё краше, чем в гневе. Юноша в нетерпении торопливо скинул свой кафтан, избавился от исподнего. Раздался изумлённый вздох. Фёдор видел, как девушка наблюдает за ним, нерешительно скользит от плеч к рукам его и ниже. Он прекрасно знал, каким представал в глазах окружающих. Величавый, баский, статный — все девки хоть раз видавшие вблизи эту красоту готовы были лобзать мыски его сапог. Агния вела себя иначе. Дерзила, изворачивалась и жалила ядовитыми словечками, словно всё это очарование на неё никак не действовало, а только оборачивало против. Видно что боялась, тряслась от ужаса каждый раз, но всё равно не оставляла попыток задеть — яростно, отчаянно, злобно. Шипела на него кошкой, смотрела зверем. Однако же на дне янтарных омутов, он видел, плескалась страсть совсем иного толка. Фёдор навис над девушкой, оставляя жар коротких поцелуев на её устах. Пил её вздохи, да без возможности когда-нибудь напиться. — Федя, подожди…- Агния поймала его лицо, заставляя остановиться. — Передумала уже? Юноша был готов отступить, если всё действительно так. Каким бы властным не был — причинять ей боль, брать силой он не хотел, не мог. Она станет его по своей воле и никак иначе. Вот же диво — никогда и никому поблажек не делал, но перед чарами этой дерзкой колдуньи не устоял. Уже и не ясно кто кому первым сдался: она ему или он ей. — Нет, просто…- голос её дрогнул, — Просто… Я никогда не была… У меня не было… С тобой будет… Знахарка вконец сбилась и стыдливо замолкла. Басманов внимательно смотрел на неё, прекрасно понимая что та пыталась сказать. — Разве у вас в обучении не было подобного рода практик? Слышал колдунам да чаровницам такие занятия на пользу, — он ласково заправил медную прядку ей за ухо. Юноша спросил это осторожно, как бы невзначай. Однако Фёдора предположение о невинности знахарки взволновало и он ждал ответа, нетерпеливо, даже пытливо вглядываясь в девичье лицо. — Это не было запрещено, даже поощрялось. Такие обряды между знахарями помогают в магии. А некоторые и вовсе невозможно провести иначе, — согласилась Агния, — Но я никогда не участвовала в них. Всегда было страшно… И не было того человека, кому себя отдать бы пожелала… — Не бойся меня, змейка, не стану делать того, что не по нраву. Ласковым буду, верь мне. Она верила. Вопреки всей вражде и ненависти, что рождали в сердце опричники — нелюди, что погубили её деревню и семью. Назло всем своим страхам, боли и смятению. Назло голосу разума и доводам сердца — самой себе. Верила, а потому кивнула в ответ, с удовольствием подмечая как серьёзность на его лице сменяют облегчение и решимость. Широко разведя бёдра Агнии в стороны, Фёдор оказался между её ног — совсем близко. Настолько, что она почувствовала сколь горячим, напряжённым и влажным был его уд. Или влага та была её собственная? Все мысли тут же выскользнули из головы, когда одним плавным, уверенным движением юноша толкнулся внутрь. Ошеломлённая, она распахнула глаза, совсем позабыв как дышать. Боль глухой вспышкой на миг ослепила, но почти сразу же исчезла — словно и не бывало. Девушка сжалась изнутри, не имея власти над собственным телом и услышала рваный выдох у самого уха. Фёдор остановился, замер в ней, оставляя слабый укус на жемчужной коже девичьего плеча. Он не очень любил жемчуга. Почти все они подарены царём, как символ принадлежности, власти Грозного над ним. Однако её цвет был необыкновенным. Никакие, даже самые дорогие бусы не смели спорить с этой пленительной белизной. И сейчас, под натиском его губ это белое жемчужное полотно становилось почти алым, розовея пятнами поцелуев. Наконец, когда Фёдор почувствовал что Агния привыкла и немного расслабилась, вновь осторожно и медленно двинулся, не позволяя себе лишней торопливости. Склонившийся над ней: ласковый и бережный, с каштановыми волнами волос, рассыпавшимися у лица — он был красив, словно ночное видение. Высокие скулы, растягивающиеся в ухмылке при виде неё губы, разлёт тёмных бровей и сапфиры хитрых глаз манили, словно колдовской свет в тёмную чащу леса. Говорил что это она его приворожила, а вышло наоборот. Запретная магия связала её бедное изнывающее сердце. И имя той магии, стало быть — любовь. Девушка даже не удивилась такому простому и громкому выводу — словно знала об это давно. Не головой, так сердцем иль душой. Теперь ясно видела: она в своих чувствах не одинока. Фёдор был так ласков и бережен, что сомнений не оставалось. Осторожность, с которой тот брал её, поселила в ней твёрдое знание — он тоже отдал ей сердце. Как она ему — своё. Отчего-то не боялась, что в любой миг тот его раздавит, вонзит в него острый клинок, превратит в труху, бросит в ноги и растопчет. Знахарка была готова и к этому, ей не было страшно. Пусть заберёт даже жизнь, если та ему нужна. Однако, несмотря на все эти мысли она прекрасно видела в глазах Фёдора, в его движениях и тихом шёпоте — он не поступит теперь так с ней. Не посмеет. Агния чувствовала себя похищенной, бесстыдно украденной в тишине ночи и совершенно от этого счастливой. Радость полнилась в её груди, достигая самых краёв, и девушка прижала к ней руки — как бы не расплескать. В темноте палатки неясно сверкала каменьями качающаяся в ухе серьга, васильковые глаза полнились невысказанными чувствами, уже не тайными, но ещё не обличёнными в слова. Движения становились скорее, нетерпеливее и вскоре между телами взорвалось огнём наслаждение. Такое яркое, что девица зажмурилась, вцепившись пальцами в крепкую юношескую спину. Фёдор тяжело дышал ей в висок, едва удерживая себя руками, чтобы не свалиться на хрупкое девичье тело. Сколько они пролежали в объятиях друг друга, лишь изредка находя в себе силы оставить на устах чужих (чужих ли теперь?) мягкие поцелуи — не смог бы сказать уже никто. Время потеряло значение и замедлило свой бег в угоду двум влюблённым этой ночью. Каждый, казалось, думал о своём, но мысли их удивительным образом приходили к единому. — Что теперь будет, Федя? — тихо спросила Агния, — Тебе положено убивать таких как я, а мне — таких как ты. Мы должны быть врагами. По силам ли нам это изменить? Басманов помолчал мгновение, перебирая медную прядь в ладони и ответил: — Ничего не изменится в том, что я чувствую. Сердце девушки пропустило удар. Что это значит? Она ошиблась, ему просто хотелось довести свою игру до логического завершения — измучить, овладеть ею и убить? Так, получается? Фёдор ведь и в прошлый раз грозился её загубить, так отчего же не сделать это сейчас? От таких мыслей на глаза навернулись слёзы. Такого предательства ей не пережить, пусть лучше сейчас же казнит — не то она не выдержит и лишится жизни от собственного горя! — Агния, — он увидел влажные дорожки на побледневших щеках и ласково притянул ближе, оставляя поцелуй на её челе, — Нет такой силы в мире, что могла бы теперь нас разлучить. Никому это не по плечу — ни людям, ни ведьмам, ни самому Государю. В обиду не дам, оберегать буду. Гореть всем тем, кто посмеет дурное о тебе подумать, не то что сделать. Так и знай. Эти слова должны были успокоить смятение в сердце Агнии, да только разволновали пуще прежнего. Выходит не ошибка это — его сердце чувствует так же. Это знание вновь наполнило душу счастьем, и, не найдя выхода в словах, облачилось в действиях — поцелуи стремительным, частым дождём обрушились на Басманова. Девушка целовала везде, где могла дотянуться. Фёдор расхохотался, пытаясь прижать беспокойную девицу к себе, чтобы обуздать безудержную нежность. Однако потерпел поражение — она проворно выворачивалась из сильных рук и не успокоилась, пока не покрыла всё его лицо и плечи быстрыми поцелуями. — Готовь сундуки, Агния, скоро женитьбу объявят. Захарьину не проболтайся раньше, я с ним сам говорить стану, как в город вернёмся. — Ты чтоль меня замуж зовёшь? — фыркнула Агния, хитро блеснув янтарём очей. — Отчего же не позвать? Неужто думаешь, что другому тебя оставлю? — синева глаз опасно вспыхнула холодным пламенем, словно сама мысль об этом Босманова приводила в ярость, — Своё я всегда беру, Агния. И ты моей теперь стала. А потому никому кроме принадлежать не можешь. Она внимательно поглядела на Фёдора, пытаясь угадать игривость или намёк на ложь в серьёзном лице. Однако, ничего из того не найдя успокоилась, устраиваясь под его тёплым боком. Долго девица не могла уснуть, мысли о предстоящей свадьбе сделали её сердце и разум совсем беспокойными. Заснуть удалось лишь под утро. И слова, что прозвучали на границе подступающей неги совершенно убедили её в верности своего выбора. Прежние злость, страх и сомнения растворились, как не бывало — на их месте крепли новые, нежные и светлые чувства. Чувства, древнее самой магии.