Седьмая линия

Первую линию Алатус теряет во время близости с Госпожой. Первую линию он теряет не по собственной воле, потому что в те времена у Алатуса даже слабого представления нет о том, что это за зверь такой – собственная воля. У него нет выбора, кроме как потерять её, иначе можно лишиться чего-нибудь иного. Глаза, например, или руки.   – Ты ведь мой, да? – полубезумно шепчет Госпожа, сверкая божественными глазами. – Мы с тобой наверняка связаны, милый Алатус.   Алатус думает, что да, они наверняка связаны, и ему достался худший соулмейт из возможных. Это так закономерно… Алатус уже так давно скован рабскими цепями, что не помнит ничего иного, не помнит, что такое не служить Госпоже. Наверняка он привязан к ней высшими силами. Сейчас она коснётся его губ своими, все семь нетронутых линий исчезнут с запястья, ошейник на шее затянется так туго, что даже дышать будет невозможно. Она поглотит его без остатка, вечность свяжет их по рукам и ногам, и никогда в жизни Алатуса не будет ничего иного, кроме Госпожи и её приказов. Его жизнь уже намертво захвачена её цепкими когтистыми пальцами.   Она целует без спроса. Это больно. Не так больно, как получать наказания и раны в боях, но всё же больно – простреливает искрами тело, кости ломаются, выворачиваются мышцы. Но сильнее всего болит запястье, словно к нему приложили раскалённое добела железо.   Следом болью опаляет щёку. Обнажённая Госпожа слезает с Алатуса, оставляет его лежать в богатстве и роскоши собственных покоев. Говорит напоследок, чтобы к её возвращению он убрался подальше и не смел попадаться на глаза. Обещает, что ещё накажет его за сие предательство, ведь Алатус разочаровал, сильно разочаровал. Как посмел он не быть её родственной душой?   Алатус впервые сквозь боль и страдания ощущает нечто похожее на облегчение, когда осознаёт, что с Госпожой не связан. Это стоит ему одной из семи линий на запястье, стоит недели пыток, но даже все эти мелкие проблемы оказываются легче возможной связи со своей хозяйкой.   А потом он уже не Алатус. Сяо, так его теперь зовут. Такое имя даровал ему самый лучший на свете архонт. Архонт, что собственными руками снял рабские цепи, что предложил – он действительно просто предложил, а не потребовал! – служить у него по контракту.   Контракт. Какое же слово забавное, слышали когда-нибудь? Сяо идёт за новым Господином бормоча тихо себе под нос «кон-тракт». И ещё разок, по буквам. И ещё раз, чуть громче. Дёргает удивлённо заострёнными ушами, поражаясь тому, как чудное слово звучит. Звучит чем-то доселе неведомым, но крайне приятным. Свободой, кажется. Хотя бы отчасти, потому что контракт уже даёт какую-то возможность проявить собственную волю. Его не взяли за шкиряк и не заставили угрозами на себя работать. Нет, на этот раз всё иначе.   И чувства к Рекс Ляпису иные – Сяо заглядывается на него, в нём благодарность и уважение путаются с любовью, и неудивительно, что в какой-то момент он ловит любопытную мысль в голове. Они могут быть соулмейтами.   Сяо глуп, словно ребёнок, Сяо абсолютно не разбирается в эмоциях и чувствах, Сяо до этого знал лишь боль и страдания, поэтому новые ощущения ему неведомы и по ошибке кажутся неземной любовью, а такую можно испытывать лишь к соулмейту.   Поэтому Сяо решается.   – Глупый мальчишка! – Рекс Ляпис утирает тыльной стороной ладони свои губы, смотрит с неприкрытой яростью, его голос крушением скал разносится по тронной зале. – Как ты посмел?!   Сяо понимает, что ошибся. Сяо сбегает, испытывая бесконечный стыд. Сяо чуть позже осмеливается встретиться с Господином и падает на колени, вымаливая прощение, просит наказать себя, но вместо этого получает усталое «встань, Сяо, надо поговорить».   Оказывается, чувства были лишь благодарностью. Оказывается, целовать кого-то без спроса строго запрещено. Оказывается, у Господина осталось всего три линии, и это пугает – Сяо украл у него попытку найти счастье, из-за чего их осталось ужасающе мало. Ещё три неверных поцелуя, и Рекс Ляпис просто погибнет, Сяо так виноват перед ним, так виноват. Он преисполнен этой виной и всё той же благодарностью с уважением, поэтому выкладывается на полную, сражается, оберегает земли своего Господина.   А потом ощущает что-то странное к своей боевой подруге. Инда яркая, она горит чистейшим пламенем своей стихии и пламенем внутренним, она живая, она будит в Сяо что-то неведомое. Ему кажется, что этот лёгкий трепет и есть та неземная любовь. Иначе почему ему так нравится на неё смотреть? Но на этот раз Сяо не совершает прошлых ошибок, правда и от чужих оказывается не застрахован.   Однажды после долгой битвы Инда порывисто приникает к нему и целует на эмоциях, а Сяо просто не успевает правильно среагировать. Тотчас тело простреливает болью и жжёт запястье – ощутимо болезненнее, чем в предыдущие два раза. Они оба сгибаются от этой боли и полученных ран, после чего Инда виновато просит прощения, а Сяо отмахивается – понимает, сам через такое проходил. И сейчас поцелуя сам какой-то частью себя желал, тянулся к живому пламени, потому что оно казалось лечебным и очищающим, а Сяо раненый, грязный. Во всех смыслах.   Хоронить Инду оказывается почему-то тяжелее, чем всех других товарищей.   Остаётся ещё четыре линии.   Одну из них Сяо тратит на какую-то смертную, имени которой потом и не вспомнит, а в те времена кажется, что он её любит. Вот только это лишь нездоровая привязанность на фоне того, что впервые человек не видит в нём просто чудовище и оружие. Сяо тогда любят. Чем он платит взамен? Крадёт линию с чужого запястья и душит смертную кармой, но зато осознаёт, насколько он теперь губителен для живых существ. Больше Сяо к смертным не приближается.   Вторую снова крадёт божество. Анемо архонт, самое свободное создание Тейвата, Сяо дарована его милость в виде глаза бога. Сяо тянется к божеству, считает его своим спасением, ведь он всегда был пленён идеей свободы и, к тому же, это божество его спасает пару раз весьма буквально, умирающего после сражений. Вот только поцелуй с Барбатосом оказывается очередной ошибкой. Болезненной настолько, что в глазах темнеет, запястье разрывается на части и кажется, что на седьмой линии боль будет настолько нестерпимой, что Сяо именно от неё и погибнет.   Остаётся две линии.   Сяо долго их не тратит, понимает, что смысла больше нет пытаться найти родственную душу, её скорее всего не существует. Жизнь Сяо тянется тысячелетиями, смертные за это время сменяются новыми поколениями огромную кучу раз, да и божественных сущностей в Тейвате немало. Как найти среди этого многообразия душ своего соулмейта? Да и стоит ли вообще искать? Сяо ведь лишь оружие, он вообще от романтики далёк.   А потом появляется Люмин, это невозможное создание из другого мира. Её запястья всегда были чисты, как узнаёт Сяо однажды. Может, она и подходит такому неправильному Сяо? Может, он страдал все эти века, чтобы вселенная наградила его встречей с ней?   Нет.   Теперь не просто темнеет в глазах – скручивает внутренности, запястье выламывает и жжёт огнём, Сяо ревёт раненым зверем от этой жуткой нестерпимой боли, которая перемалывает его тело в труху. Кажется, он теряет сознание. Кажется, он умирает, не дожив до седьмой линии.   – Сяо! – или не умирает, потому что голос Люмин рядом слишком отдаёт жизнью. Он открывает глаза, ощущая влагу в уголках глаз. Стаскивает перчатку, глядя на последнюю тонкую чёрную линию, что кажется воспалённой и болезненной, кожа вокруг кроется волдырями, всё его тело намекает на то, что в следующий раз спасения не будет. – Сяо, ты… тебе стоило сказать, что их осталось так мало, я же не знала. Не думаю, что у меня здесь может быть родственная душа, я ведь не из вашего мира.   Сяо тоже не думал. Головой так вообще.   Всё, теперь никаких поцелуев, потому что помирать ещё нельзя – долг его никуда не отпускал. Помимо кармы и ран от сражений приходится теперь каждый вечер накладывать повязку на руку, пропитанную целебным зельем, но едва ли это помогает. Снимает боль и позволяет двигать запястьем, но кожа возле линии всё такая же болезненная, даже бешеная адептовская регенерация с таким не справляется.   Он совершил шесть ошибок, последняя станет летальной. Есть, конечно, шанс всё же встретить родственную душу, но он мизерный и крохотный, поэтому глупыми надеждами себя Сяо не тешит.   А потом в жизнь врывается Странник. Врывается лиюэйской грозой накануне праздника морских фонарей, сходу плюёт на уважение к адептам и уважение вообще к кому-либо, язвит, огрызается. Сяо ошарашен этим существом настолько, что забывает исчезнуть с его глаз. Только смотрит в них. Смотрит в тщательно скрываемую боль и потерянность, смотрит на напускную грубость, смотрит, голову птицей клонит на бок, пытается анализировать и понять, а потом встряхивается недовольно.   Какое ему вообще дело?   Какое-то дело оказывается для них у судьбы, как минимум, потому что продолжает сталкивать лоб в лоб. На Ваншу, в Гавани, на поле боя, на границе с Сумеру – в большинстве случаев. А потом судьба вроде как затихает, но просыпается сам Странник, начиная искать общества Сяо намеренно.   – Сколько у тебя линий под перчаткой? – интересуется с кошачьей усмешкой как-то раз на крыше Ваншу, куда возжелал забраться ради хвалёных красивых видов. Правда, смотрит почему-то на Сяо, игнорируя раскинувшийся перед ними Ли Юэ.   – Не думаю, что это твоё дело, – огрызается Сяо лениво, не испытывая сильного желания спорить. Но и постыдную правду о шести провалах раскрывать не хочется.   – Да брось, у меня вот все семь на месте, – делится Странник откровением, насмешливо вздёргивая бровь. – Славно, что их не за секс отбирают. Ты когда-нибудь трахался, Сяо?   Сяо не то чтобы трахался. Его просто брали без права выбора когда-то в далёком прошлом. Настолько далёком, что это уже не вызывает ровным счётом ничего.   – Сам – нет, – отвечает он ровным тоном, не зная, зачем вообще решился на откровение.   – И что это значит? Кого-то вместо себя отправлял, что ли? – Странник сволочной и ехидный. – И какие же от этого ощущения?   – Я к тому, что трахали меня, не особо спрашивая, – Сяо снова огрызается.   Впервые на его памяти Странник затихает и теряется, не зная, что сказать. От этого даже удивление пробирает, потому что его заминка совершенно непонятна. Ну, да, Сяо брала хозяйка без его согласия, потому что его мнение в те времена вообще не особо важным было. Что такого? Не самый ужасный факт его биографии, есть моменты пострашнее.    – Извини, – а вот это совсем уж неожиданно. К чему эти тихие извинения?   – А что такого? – Сяо глупо моргает пару раз, действительно не осознавая ничего. Почему с ним говорят так, словно случайно полезли в очень больную тему?   – Действительно… – Странник как-то горько хмыкает, а потом смотрит на Сяо с обречённым выражением лица. – Глупый адепт. Давай лучше сменим тему, – он встряхивает головой, словно откидывает посторонние мысли, и вновь становится привычно острым. – Про поцелуи что скажешь?   – Это больно, – отвечает Сяо, потому что больше особо нечего сказать. Поцелуи правда очень болезненные. – В последний раз я потерял сознание.    – Значит, две линии точно потерял, – кивает Странник, делая лёгкий вывод. – Сколько их осталось? Четыре? – Сяо качает головой. – Пять?   – Я уже сказал, что это не твоё дело, – приходится вспомнить об изначальном плане не раскрывать постыдный факт, но Сяо рядом со Странником как-то тяжело думать в обычном режиме.    Почему-то хочется говорить и открываться больше, снова тот трепет, который был с Индой, Венти и Люмин – со всеми, кого Сяо считал своей любовью. Только в те разы было легко, а сейчас трепет сильнее, мысли нередко путаются, но Сяо списывает всё на очередную невнятную влюблённость и старается игнорировать её, потому что на этот раз не переживёт. Хватит с него ошибок.   – Три? – Странник его игнорирует, продолжая допытываться. Сяо мысленно готовится к капитуляции, но вдруг. – Хотя, ладно, как-нибудь сам расскажешь.   Как-нибудь случается прямо в следующую встречу, когда встревоженный Странник Сяо раздевает на полу его комнаты в Ваншу, сетуя на идиотских адептов, которым нравится самоубиваться в бою. Сяо бы возразил, если бы мог вообще говорить, а не хрипеть загнано, мучаясь кармой и болью от ран. Странник снимает с ног тонкие высокие сапоги, убирает все украшения, стягивает окровавленные рваные тряпки, а потом со вздохом берётся за перчатки, и Сяо не в силах его остановить.   Странник вздыхает ещё раз – рвано и растерянно, – когда видит одинокую чёрную линию на истерзанной коже запястья.   – Глупый адепт, – слышит Сяо краем сознания, но не может ни обдумать это, ни сказать что-то в ответ.   Но с утверждением, наверное, согласен.   Спустя несколько недель, может, даже пару месяцев, Странник врывается в его комнату очередной грозой и с порога заявляет, что раз Сяо не знает, каково трахаться, то он ему покажет. Сяо думает возразить, что о тонкостях процесса осведомлён, но потом решает, что надо бы опыт повторить в условиях, когда ему самому хочется. Когда к партнёру тянет, когда хочется ему доставлять удовольствие, когда хочется его трогать и касаться. Будет тогда удовольствие? Или снова надо будет лежать и терпеть?   Сяо к Страннику тянет, Сяо хочется.   Поэтому опыт оказывается… неожиданно лучше, чем он предполагал. Неожиданно даже очень лучше. На этот раз его седлают, давая возможность задавать темп, на этот раз его тело не искусывают до крови, а расцеловывают и жарко облизывают, на этот раз он смотрит на партнёра, диву даваясь от того, как же он прекрасен, а не пялится в потолок, думая о чём-то отстранённом. В самом конце Сяо едва не срывается, его тело впервые простреливает не болью, а жаркой истомой, и Странник рядом кажется самым лучшим созданием этого мира. Может, соулмейт? Так и тянет приблизиться к его губам, но Сяо одёргивает себя в последний момент. Нельзя. Если ошибётся, то всё, конец.   Но ощущение такое, что близость даже запястье исцеляет, потому что боль в нём не беспокоит в следующие дни.   И это повторяется, много и часто. Сяо узнаёт, что может Странник делать ртом, кроме плевания ядом. Сяо сам делает ртом разное. Сяо берёт и отдаёт, Сяо нагибает и прогибается, Сяо тонет во всём этом, но упрямо считает, что сейчас снова глупит, не разделяя плотское от духовного. Считает, что это никакая не любовь. Он ведь уже столько раз ошибся на её счёт. Вот и сейчас, да, сильнее и ярче, но тоже просто ошибка.   Оказывается, глупым можно быть, даже прожив на свете не одну тысячу лет.   В одну из встреч они оказываются на высокой скале рядом с гаванью. Анемо очень хорошо позволяет пробираться в безлюдные высокие точки; вокруг – ни души, только редкие деревья и кустарники, способные хорошо спрятать от любого зоркого взгляда, который может быть кинут случайно с подножия скалы. Воздух позднего вечера тёплый, лишь ветерок порывами иногда бодрит распалённые тела до мурашек лёгкой прохладой, но по большей части Сяо жарко.   Странник держит его в руках, целуя в напряжённую тетивой лука спину, покачивает плавно, задавая темп. Сяо уже давно распознал в Страннике существо далёкое от смертного, ещё в первую встречу. А потом узнал, что куклам не страшна карма, поэтому ему рядом со Странником хорошо и спокойно, а ещё приятно до поджатых на ногах пальцев, потому что эти сладкие ощущения от близости уже стали лёгкой зависимостью. Так много боли и страданий, а тут – новое, хотя за тысячелетия всё кажется опробованным. Это одновременно лёгкость свободы, которой заведует архонт, давший им обоим своё благословение, и тяжесть тепла в груди, которому до сих пор нет названия. Сяо хорошо, здорово, приятно, великолепно.   – Не торопись так, – шепчет Странник в трепещущее заострённое ухо. – Вся ночь впереди.   – Я хочу… – выдыхает Сяо, но понятия не имеет, чего хочет, поэтому фраза остаётся незавершённой.   Он продолжает двигаться вверх и вниз, ощущает жар внутри, на щеках и кончиках ушей, а ещё в местах, где изящные губы Странника оставили поцелуи. Почему-то до смерти хочется этот жар и на своих губах тоже. Внутри зреет невнятная решимость, копится по крупицам порыв, который не сдержать ни за что и никак.   Поэтому в момент, когда окончание выламывает его до хруста в спине, Сяо отпускает себя во всех смыслах. Поворачивается и обрывисто жмётся к губам Странника своими, совершенно не осознавая, что вообще творит.   Спустя секунду приходит в ужас, которого никогда до этого не испытывал. Первобытный страх перед неминуемой гибелью, ненависть к себе за фатальную ошибку, бешеная тревога в ожидании боли. Странник замирает в таком же ужасе, стискивает до боли руки на боках, не двигается, не дышит.   Но боли нет. Неужели угадал? Или последняя линия стирается безболезненно, даруя вечный покой?   Странник отмирает, отчаянно подаваясь ближе, сгребает в охапку, целует неумело, но крайне чувственно для того, у кого нет сердца. Сяо ожидает боли, но её всё нет, он в сознании, дышит, живой. Угадал. Не потратил впустую последний шанс.    – Это так приятно, когда без боли… – шепчет он разбито, отстраняясь, чтобы перевести дыхание и осознать.   – Глупый адепт, – так же тихо шепчет Странник, обхватывая лицо Сяо за щёки. Хмурится болезненно, оглаживает подрагивающими пальцами лицо, жмётся ближе, хотя места и так нет. – Глупый-глупый-глупый, совершенно идиотский, – целует снова, кусая до боли за губу, но тут же останавливается, опомнившись. Двигает губами с нежностью словно в извинение, лижется неумело, прихватывает играючи зубами кожу, наслаждаясь тем, как перепуганный и слабый после секса Сяо трепещет в руках. – Но это правда очень приятно.   Сяо берёт Странника за запястье, разглядывая чистую кожу чуть ниже шарнира, где раньше клеймом раба судьбы были высечены семь линий. Теперь ни одной. И у самого Сяо запястье гладкое и чистое, никаких линий и никаких воспалений.   Он вдыхает полной грудью перед тем, как снова Странника поцеловать, потому что теперь у них на это вся вечность впереди, а поцелуи Сяо очень нравятся.   Особенно без боли.