Откровенность

      Над Пятигорском только ещё вставало солнце, а я уже не спал. Последний месяц меня замучила бессонница. Так, что я даже совсем перестал ложиться в кровать. Ночами я выхожу на природу: места здесь живописные, зелёные, воздух что надо. Только благодаря этому воздуху я могу сохранить бодрость.       В полночь в местном лесу совсем спокойно и тихо, одни лишь деревья легонько шумят. Иногда выхожу на поляну, устраиваюсь около деревьев и наблюдаю, как под лунным светом плывут облака. Ближе к рассвету я возвращаюсь домой, но сегодня не захотелось и я, сидя всё так же на поляне, глядел на рассвет. Потихоньку лес оживал: начинали активнее петь птицы, ночная прохлада медленно испарялась. Я отряхнулся, встал и пошёл домой.       Просидев всю ночь в лесу, я был чудовищно голоден и по возвращении тут же отправился завтракать. Люди ещё только собирались, а я уже сидел за столом. Везде было пусто, как бывает пусто только самым ранним утром. Это моё любимое время дня – я, чаще всего, уже на ногах в пятом-шестом часу утра. В такой час мне никто не докучает и я спокоен более всего. Ночные тяжёлые мысли к этому времени отступают, их сменяет свежее ощущение нового дня. Даже почти полное отсутствие сна не мешает мне чувствовать себя отлично.       Подозрительно рано сегодня проснулся Грушницкий: я встретил его у колодца. Там были только мы с ним и древнего вида старичок. Старикам всегда не спится в это время, как и мне; может я старик в душе? Впрочем, не будем об этом. Многое уже было написано на эту тему, достаточно, чтобы понять, что я действительно старик. Из тех стариков, которые имея в жизни большой опыт, зазнались и чувствуют себя на голову выше остальных.       – Доброе утро, Печорин! – приветствовал он меня, подходя ближе. Я в ответ кивнул. – Как видишь, я сегодня тоже ранняя пташка, почти как ты.       – Что ж, до меня тебе далеко. Вижу, ты только-только проснулся.       – А ты будто и совсем не спал, но выглядишь неплохо, – сказал он добродушно, решив пропустить мою остроту. – За исключением листочка, запутавшегося в твоих волосах.       Грушницкий протянул ко мне руку снял с моей головы небольшой зелёный лист, кажется принадлежавший до этого берёзе. Довольный своей учтивостью, он протянул его мне.       – Благодарю – сказал я и взял листок. – С утра ходил прогуляться и, видимо, по возвращении не заметил его.       – Со всяким случается. А я как, не потрёпанный ли у меня вид?       – Могло быть и лучше, но всё же не так и плохо. Что это ты вдруг озаботился?       – Видишь ли, мы с моей Мери договорились встретиться для утренней прогулки – пустился он в объяснения. Мне сразу стал ясен его ранний подъём и отличное настроение. – Не хотелось бы ударить в грязь лицом при такой встрече. Я, признаться, немного переживаю. Пришёл вот водички выпить, успокоить нервы. А тут ты, и это очень кстати. Раз уж мы так встретились, дойдёшь со мной до места встречи? Боюсь, один я испугаюсь и развернусь.       Как я ловко могу нажить проблем на свою бедную голову. Мне даже не нужно ничего делать, всё образовывается само и остаётся только поддаться судьбе. На просьбу Грушницкого я ответил положительно. В моменте не подумав, зачем я это сделал, я осознал прекрасную возможность позже.       Если Мери пригласила его сама – это уже что-то. С самого начала я задался безнравственной целью всё испортить, но путём, как оказалось, действовал не тем. Княжна полюбила Грушницкого, не обратив на меня должного внимания. Мне это немного обидно в какой-то степени.(Кто выберет его, когда есть я?) Но, в общем-то, это не мешает мне всё расстроить. Не могу поймать на крючок Мери – буду ловить Грушницкого.       И я пошёл с ним к месту встречи. Им оказалась милая кованая лавочка в лесном парке близ колодца, окружённая высокими красиво подстриженными кустами. Мы присели на неё вдвоём в ожидании. Условились на том, что когда княжна подойдёт, я поздороваюсь и немедленно их покину. Меня это, в принципе устраивало, потому как до встречи ещё было далеко и я мог разговориться с Грушницким о нужных мне вещах.       – Слушай, Грушницкий, тебе всё-таки очень повезло – начал я издалека. Такие речи всегда следует начинать неспешно, постепенно переводить тему с одной на другую. – Я, признаться, даже завидую. Такая женщина тебя любит.       – Мне действительно повезло – зарделся он, потупив взгляд. – Правда не знаю, полюбит ли она меня так, как я её…       – Обязательно полюбит. Я уже вижу, что она в тебя влюблена, друг мой. Покорил ты её своим горящим сердцем под солдатской шинелью – произнёс я, мысленно ухмыляясь. – Знаешь, меня такая женщина никогда не любила. Были в моей жизни разные, однако такой никогда. Ни одна девушка не может полюбить меня по настоящему. Я обречён на вечное одиночество и могу только за тебя радоваться. Ты может женишься даже скоро, а я не смогу никогда.       Он замолчал, слушая меня внимательно. Видно боялся спугнуть мою непривычную для него сентиментальность. Это для меня только к лучшему.       – Все смотрят на меня, как на человека лишнего. Я всегда был не такой; Да, такова была моя участь с самого детства. Жизнь моя полна отчаяния, каждый свой день я проживаю в нём. Когда я встаю по утрам, я чётко ощущаю его. Когда я засыпаю ночью, я чувствую его острее. Отчаяние моё холодное, недвижимое, не такое, какое ведёт к спуску курка у виска. Моё другое: желая умереть, я живу назло самому себе. Меня за всю жизнь никто не ласкал, все оскорбляли. Я стал лгуном и негодяем, каким меня хотели видеть. Сделался нравственным калекой, ведь лучшая часть моей души умерла – говорил я, приняв самый трогательный вид. Я смотрел на Грушницкого щенячьим взглядом, на глаза мои наворачивались ненастоящие слёзы. Под конец своего рассказа я уткнулся ему в плечо и беззвучно плакал. В тот момент он совсем не мог говорить и замечать что-либо вокруг себя, кроме трогательно рыдающего меня (я своим выступлением до сих пор очень горжусь, не всегда у меня так натурально получается).       За одним из кустов слушала нас княжна Мери. Поглядев с минуту, как я плачу, она развернулась и ушла. Грушницкий на какое-то время забыл о назначенной встрече и мы сидели так вдвоём ещё долго. Тишина утреннего парка прерывалась лишь моими приглушёнными всхлипами. Как оказалось, мне сложно прекратить плакать, если я вдруг начинаю. Думаю, Мери это поняла с ходу и потому решила уйти. Она девушка умная и вскоре осознает, что борьба теперь ведётся не за нее, а с ней.       – Не расстраивайся так уж сильно – сказал Грушницкий, похлопывая меня по спине. Моё влажное от слёз лицо наконец поднялось с его шинели и теперь блестело на солнце. Наверное, я с этим немного перегнул. – У тебя всё ещё будет, ты же не старик какой, ну правда, Печорин. Прекращай, скоро княжна подойдёт.       Я кивнул и отстранился от него, всем видом изображая глубокую печаль. Слёзы продолжали течь по моим щекам, закатываясь под воротник моего мундира. Внутренне я торжествовал – сражение выиграно.

***

      Грушницкий сам чуть было не заплакал, когда княжна не пришла. Остаток дня он ходил совсем хмурый и нового свидания назначить даже не пытался. Зато зашёл ко мне пообедать, чувствуя, что после утреннего инцидента обязан меня чем-то приободрить. Он вообще славный малый, заботливость у него в характере. Поменьше бы пустой болтовни и отличный был бы человек.       Говорю я с ним подчёркнуто холодно, показательно стыдясь своей откровенности на той лавочке. Он, помимо прочего, чувствует от этого не только жалость, но и вину. Я это вижу по тому, как он в глаза мне заглядывает. Находит он в них щемящую пустоту – как и всегда, ничего другого в моих глазах нет уже давно. Мы молча обедаем и он уходит, чтобы вернуться вечером и по возможности заговорить со мной.       Вечером Грушницкий зашёл поздно, почти в ночь. Настроение его стало лучше, но выглядел он уже порядочно уставшим.       – Прости меня, Печорин, что так поздно. Задумался о своём и опоздал.       – Случается и такое – безразлично сказал я. – Проходи, ужин ещё на столе. Я тебя ждал.       На последней моей фразе он немного увял. Всё-таки нужный эффект я производить умею. Мы сели есть и в этот раз даже поговорили немного. Немногословный сегодня, Грушницкий всё же смог меня развлечь. После ужина он собрался уходить и я вышел с ним вместе на улицу.       – Неужто провожать меня собрался? – посмеялся он.       – Мечтай, Грушницкий. Я иду на прогулку.       – А не поздно?       – Может и поздно, но пройтись охота – лениво сказал я, в надежде на ночь от него отвязаться.       – Пройдусь тогда с тобой, мне тоже хочется.       По лицу его я читаю, что он мечтает поскорее вернуться домой и уснуть, ведь он проснулся так рано. Но сегодня он считает своим долгом докучать мне пока я не засну. Что ж, флаг ему в руки, я от своего расписания не отступлю.       И мы пошли в лес. Луна была уже высоко на небе и всё живое затихло, чуть колыхаясь под прохладным ветром. Грушницкий одной рукой опирался на свою трость, а второй держал меня под руку, чтобы мы шли в одном темпе. Мы шли молча – в такой обстановке разговаривать не полагается.        Я потихоньку привёл его к своей любимой поляне, жестом пригласил присесть на траву, и сам сел рядом.Луна сегодня была полная, а облаков совсем мало. На этом открытом участке леса было светло почти как днём. Обычно ночной свет делает всё мутным, смотришь вокруг как через грязное стёклышко, но это чаще в городах. Здесь лунный свет чист и ясен.       – Красивая сегодня луна – сказал я.       – Да.       Сказав это, он протяжно зевнул.Дальше мы сидели молча, пока Грушницкий совсем не заснул, бессильно упав на моё плечо. Хотелось лечь, но для этого мы неудобно сидели. Я вынуждено прислонился спиной к дереву и уселся поудобнее. Прошло какое-то время и мой компаньон начал тихонько храпеть, а я продолжал любоваться луной и звёздами. В этот раз я чётко разглядел все перемещения луны по небосводу от полуночи до рассвета.       Всё на небе плывёт медленно, еле двигаясь, но уходит быстро: не успеешь оглянуться, а солнца уже нет. Я нахожу время странной вещью, само его течение. Только присел, а уже назад пора. В тот день я впервые за несколько месяцев захотел спать и чуть затеплился рассвет на горизонте – я закрыл глаза и погрузился во тьму. Мне ничего не снилось, как часто бывает. Это хорошо. Лучше ничего, чем кошмары.       Проснулся я позднее, чем когда-либо. Грушницкий разбудил меня и сказал, что нам пора уходить. Я не почувствовал обычной утренней прохлады, значит уже около девяти. Но зная Грушницкого, могло быть и позже того. Я спросил его, который час.       – Одиннадцать – сказал он, посмотрев на свои карманные часы.       – Скоро обедать – заметил я. – Но сегодня я бы предпочёл поесть в одиночестве. И до дома дойти тоже.       – Понял – ответил Грушницкий, поднял свою трость с земли и заковылял по тропинке в сторону города. Я с пару минут посидел и, встряхнувшись, тоже ушёл.

***

      У себя я застал Грушницкого… И княжну Лиговскую. Я всегда имел привычку заходить домой осторожно, и сейчас она мне пригодилась, как никогда до этого. Княжна говорила обо мне, и не говорила ничего хорошего. Я застал их прямо посреди этой беседы и войти не решился, хотел дождаться более подходящего момента.       – Неужели вы не понимаете? Печорин с вами играет, вы ему ни друг нисколько. Даже не его любимая игрушка!       – При всём к вам уважении, тут вы лишнего на него наговариваете – тихо отвечал Грушницкий, не желая конфликтовать с дамой сердца. – Он может и не всегда приятен и поступает правильно, но нужно про него понять одну вещь: он человек несчастный.       Мне стало смешно и казалось, что я не смогу сдержаться и рассмеюсь вслух. Однако, этого не произошло, я громко прочистил горло и вошёл в гостиную. Оба моих незваных гостя опустили глаза в пол, смутившись вдруг моего присутствия.       – Не ожидал вас здесь видеть. Неужели забыл, как вас приглашал, княжна? – сказал я, подчёркнуто обращаясь к Мери и не глядя на Грушницкого.       – Я извиняюсь за визит без предупреждения, но могу всё объяснить. Я приехала к вам в надежде найти здесь Грушницкого, и нашла. Если вы того желаете – я уеду сейчас же.       Княжна бросила на меня взгляд, полный неприязни. Ну простите, Мери, я от своих планов не отступлюсь, хоть расплачьтесь прямо здесь. Ваши трогательные бархатные глазки разжалобят, пожалуй, любого, кроме меня.       – Было бы славно, если бы вы уехали сейчас же – ответил я, чуть склонив голову, благодаря её заранее.       Она тут же кивнула в ответ и лёгкой поступью вышла из гостиной. Я слышал, как она села в свой экипаж и уехала. Грушницкий тоскливо смотрел в сторону двери, но остался на месте.       – А ты, Грушницкий, какими судьбами? Звал ли я тебя сегодня? Как это она тебя здесь нашла?       Сам не знаю от чего, я вдруг страшно разозлился. Не люблю в своём доме любых гостей, даже приглашённых. Мой дом – моя крепость. Если я вас не зову, значит вам здесь быть не надо. Одной княжне я бы мог это простить. Разговор наш прошел бы гораздо быстрее, если бы она не нашла Грушницкого. Как он здесь оказался? Он и сам объяснить не мог, стоял передо мной и молчал виноватым щенком.       – Ну?       – Забыл у вас бумажник, вот и зашёл на обратном пути… А тут и моя Мери приехала. Слово за слово и задержались.       – Слышал я ваш разговор – сказал я и сел в кресло, устало проведя рукой по волосам. – И заходил ты не за бумажником. Её экипаж уже был здесь. Приревновал?       – Всё так – вздохнул он. – Первая же мысль. Увидел знакомую карету и сразу побежал в дом. Захотелось вдруг поймать её с поличным. Хотя, что бы я ей предъявил? Я, в конце концов, не муж.       – Одно дело она, но неужели ты думаешь, что я бы так поступил?       Я нацепил самое обиженное лицо из всех, какие имел. Конечно, я бы так поступил. Всегда поступал, а тут вдруг не стал бы? Так не бывает. Была бы мне интересна княжна…       – Нет, что ты… Я просто… – Грушницкий грустнел всё больше.       – Всё ясно – сказал я. – Уходи. Час поздний, пора.       Он не торопился, смотрел как бы виновато, прося прощения. Я вытолкал его за дверь и наблюдал, как он уходит. Плёлся Грушницкий еле-еле, постоянно оглядываясь. Я словно чувствовал его жгучий стыд за тот разговор с Мери, который я так удачно подслушал. Всё складывалось как нельзя лучше, однако смотря за ним в окно, я сам невольно загрустил.       Признаться честно, на меня временами нападала жуткая меланхолия, такая, какой с другим человеком может и вовсе не случается. И сейчас я почувствовал её снова, приглушённую, но более глубокую, чем раньше. Расстроила ли меня Мери? Нет, совсем нет. Что меня опечалило внезапно – не ясно.       Вечером этого же дня я видел Грушницкого на балу, он упорно приглашал княжну танцевать. Сам я был до сих пор не в духе и даже в шутку отбивать её не стал. Тем более, внимание на меня и без этого обратили они оба: Мери, своими бархатными глазами, глядела на меня пренебрежительно, а Грушницкий наоборот выглядел обеспокоенным. Я улыбался, попивая шампанское, и на взгляды никак не реагировал.       Мне стало скучно и я было собрался уходить, но на самом крыльце меня догнал Грушницкий. За день он изменился и не выглядел как утром, помятым. Я неизменно улыбался.       – Что-то сказать хотел, Грушницкий? Я устал, давай быстрее.       – Я лучше провожу тебя, хочется поговорить в тишине – протянул он, вдруг застеснявшись. – Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь слушал…       Я согласился и мы отправились ко мне домой. Час был поздний, луна скрылась за массивным облаком, сереющем на чёрном небе и дорогу было видно плохо. Как только мы дошли до крыльца, я не вытерпел и спросил Грушницкого о нашем конфиденциальном и очевидно важном разговоре.       – Я совсем рассорился с моей Мери – сказал он добродушно, почти с улыбкой на лице, стоя напротив меня. Пальцами он тихонько постукивал по набалдашнику своей трости. – Ты, может, подумаешь, что я сейчас рисуюсь, но я говорю правду: рассорился я с ней от того, что тебя защищал. Мери прелестная, умная девушка, однако почему-то ничегошеньки про тебя не поняла…       – Ясное дело, мы с ней плохо знакомы – прервал его я.       – Не в этом дело, она и познакомившись с тобой как следует не поняла бы так, как я. Не перебивай меня теперь, хоть с минуту вытерпи – просил Грушницкий. Я кивнул и он продолжил речь. – У меня болит за тебя сердце, Гриша. Правда, честное слово. Разрывается от того, как все, кто тебя окружает, могут быть к тебе так жестоки. Я сам по незнанию тебя не любил, уж прости мне это, я хочу чтобы ты простил.       Мне бы положено захотеть в этот момент смеяться: такой уж я человек. Однако, слушая Грушницкого внимательно и видя, как на глазах его выступили слёзы, я как будто сжался изнутри, в полной мере осознав, как я его обманываю. Мне стало так неприятно, как обычно бывает от чужих признаний. Так дурно в моменте, словно в душной комнате глоток горячего чаю.       – Я знаю, что может глупо сейчас делаю – продолжал он. – Но сказать хотелось, и, конечно, излишне уточнять, почему я решился только наедине. С Мери мы пусть и в ссоре, однако не хотелось бы вслух заявлять, что она чего-то по моему мнению не понимает. Сам понимаешь, что после этого мне путь к Лиговским был бы закрыт навсегда. Хотя, пока я сейчас говорю, думается, что мне всё равно. Может и сам больше не приду. Не друзья мне княжеские особы. Я человек военный, человек в солдатской шинели. Мне лучше со своими, с офицерами. С тобой, Печорин, веселей. Сегодня я убедился в этом окончательно. На балу мне без разговоров с тобой было скучно.       – Я это ценю – сказал я, неожиданно для себя внутренне растрогавшись. – И ты в этом прав, в том, что военному человеку лучше со своими. Мы люди всё же не светские, хоть и любим иногда так развлечься.       – Вот-вот – сказал Грушницкий, чуть улыбнувшись. – Ты меня понимаешь как никто другой.       Став совсем сентиментальным, он обнял меня, уронив свою трость. Какое-то время мы стояли зацепившись друг за друга. Я не решался его отпустить после всего сказанного, а он не решался встать прямо без трости. В итоге я поднял её, перед этим подведя его ближе к перилам.       – Спасибо – сказал Грушницкий, просияв, когда я подал ему трость. Он, видно, совсем запутался в моём к нему отношении и был счастлив даже такому простому жесту. Хотя, помню, как он радовался тому, что княжна подняла его стакан.       Сейчас мне сложно сказать, что со мной случилось в тот момент, но я поцеловал его. Как иногда целую чужих невест, тайком и без причины. Поцелуй случился в лучших романтических традициях: луна как раз выглянула из-за облаков, освещая всё вокруг синеватым мягким светом, одна моя рука обвилась вокруг талии опиравшегося на перила Грушницкого, а вторая покоилась на трости поверх его ладони. Он не попытался меня оттолкнуть и даже не вскрикнул, просто позволил этому случиться. Я на минуту отстранился, взглянул ему в глаза и поцеловал его ещё раз, уже настойчивей.       – Слушай, я ведь не к этому говорил – тихо говорил он, сбиваясь и отрывисто дыша. – Ты не должен…       – Я хотел это сделать и сделал. Ты ни при чём – прошептал я ему на ухо, скорее чувствуя, чем видя, как он краснеет. После я отпустил его и совсем отошёл. – Ты можешь остаться у меня, если хочешь.       Грушницкий какое-то время переваривал моё предложение. По лицу его было заметно, что он ищет причину уйти немедленно, однако он зашёл. Всю ту ночь он провёл у меня, оккупировав диван в гостиной.