Птица его полёта

С него хватит. Так решает Антон, когда телефон мигает очередным входящим — его восторженный сталкер проявляет поразительную дисциплинированность, каждую пятницу донимая его по стандартному сценарию: пустая обезличенная страница, единственное сообщение, очередное признание. Очень смущающее признание. Ну вот, опять. «Сегодня видел тебя над городом и весь день представлял, как глажу твои перья. Даже дыхание перехватывает от мысли, что однажды я смогу к ним прикоснуться». Ну какой же пиздун, а. Он вампир, ему и не нужно дышать. «Представляешь, своими крыльями ты мог бы укрыть меня целиком». Да в кого же он обращается? Какое мелкое и нелепое создание вообще может восхищаться таким, как Антон? «К полуночи буду ждать тебя у Балана. Полетаем?» Собеседник ограничил для вас возможность отправки сообщений. «Как неожиданно и приятно», — с раздражением думает Антон, видевший эту надпись бессчётное количество раз с тех пор, как загадочный Вампидап начал донимать его в социальной сети ВЗасосе. Спасибо технологическому прогрессу и Павлу Курову (вот уж кому не повезло с формой перевоплощения). На самом деле Антону бы давно блокнуть его в ответ, но он не уверен, что это поможет, — в конце концов, сейчас всё ограничивается безобидными сообщениями, но кто знает, что этот бешеный сделает, если как-то ограничить его. Так Антон говорит себе каждую пятницу, делая скрин в скрытую папку и удаляя переписку. Но если быть честным, это не единственная причина. Если быть честным, Антону просто приятно такое настойчивое, ничем не прикрытое обожание к нему и его неказистой крылатой форме. Он не одну сотню лет топчет землю и рассекает небо, но с таким сталкивается впервые. Сложно сказать, в какой момент эволюция свернула не туда и вампиры из человеческой формы стали перевоплощаться совсем не в мышиную, а, по сути, в любую летучую. Сначала появились крыланы, потом птицы, а под конец дошло до насекомых. Полёт, а вовсе не пристрастие к крови, стал ключевым фактором, определяющим форму перевоплощения. Природа менялась стремительно и необратимо, порой совершая жестокие ошибки — Антон до сих пор вздрагивает, вспоминая ту новость про сородича, решившего размять крылышки с перепоя, но не рассчитавшего высоту. Его формой оказалась белка-летяга. Со временем среди новообращённых почти не осталось мышей, и вчерашняя мутация стала новой нормой. Но даже спустя несколько сотен лет вампирское сообщество перестраивалось с трудом. Закостенелая натура древних не позволяла признать, что теперь на одной высоте с ними мог оказаться какой-нибудь комар. Нет, Антон не инсектофоб, у него самого была подруга, превращающаяся в бабочку-павлиноглазку с тревожными рисунками на крыльях. И Олеся бы дала сто очков вперёд любому истинному вампиру. Но всё же классовое неравенство было налицо. Когда тебя может склевать любая курица, начинаешь смотреть на мир немного иначе. Чаще всего — с высоты человеческого роста. Себя Антон считал уверенным среднячком — звёзд с неба не хватал, но и быть оплёванным в приличном вампирском обществе не рисковал тоже. И всё-таки появление у него фаната, к тому же знающего наверняка его крылатую форму и восхищающегося именно ею, было событием неординарным. От такого не отмахнёшься, кинув настойчивого ухажёра в бан. Антону становилось тревожно, немного неловко, но с каждым сообщением всё более интересно. Поэтому, да, именно поэтому Антон решает: с него хватит. Находит свои самые стильные джинсы, увешивается таким количеством колец, что при желании сможет использовать их для самозащиты, и щедро льёт на себя парфюм. В общем, во всеоружии отправляется на встречу с реальностью — и в реальности. Саша Гудков, требующий называть его не иначе как Дан Балан, держал бар на вершине Останкинской башни, давно не работающей по назначению. Сразу после открытия модное местечко облетело все гайды по типу «Где пить кровь в Москве в 2077 году» и полюбилось крылатым от мала до велика. Свою роль в успехе бара сыграло и происхождение Саши, всё-таки он был истинным вампиром — тем самым, который и человеком вампир, и мышью вампир, — причём настолько древним, что песок из него давно должен был посыпаться. Свой точный возраст он кокетливо замалчивал, но мнения сходились на четырёхзначных числах. В вампирском сообществе такое пользовалось уважением. Тем удивительнее то, что сталкер каждый раз назначал встречу именно здесь — обычно у Балана собиралась вампирская богема, а на туристов, насекомоядных и тем более самих насекомых косились с неприкрытым осуждением. Так отпадало сразу несколько предположений о его возможной форме, но он всё ещё мог быть мелким хищником вроде пустельги. В этом случае предпочтения у него были странные, но Антон не осуждает никого за вкусы. Ночь едва опускается на город полупрозрачным шифоном и бар ещё не успевает набиться посетителями, когда Антон добирается до него. Быстро окинув взглядом зал, он направляется прямиком к барной стойке. Сбежать с такого места будет проще всего, если разговор примет неудобный оборот, а в этом Антон практически не сомневается. Волнение отпускает его на втором бокале кровавой Кровавой Мэри, но неживое сердце снова подпрыгивает к горлу, когда на плечо Антона опускается ладонь. А обернувшись, он едва не стонет в голос. Лучше бы это был его сталкер, окажись он хоть жуком-навозником. Но у него за спиной, улыбаясь до своих красивущих клыков, стоит Арсений. — Антон, — не замечая чужого замешательства, он тут же подсаживается на соседний стул, — рад тебя видеть. А почему ты за стойкой? Антон, и без того не готовый к такой встрече, не сразу находится с ответом — почему бы ему не быть за стойкой, в конце концов. Но, вероятно, с его угрюмым видом лучше сидеть за столиком в дальнем углу, а не распугивать посетителей в центре зала. — Не в настроении уединяться сегодня, — выдавливает он. — Сижу вот, знаешь, убиваю время. Болтаю. Со своей стороны бара Саша, не услышавший от него ни слова после заказа, скептически поднимает бровь, но в разговор не вмешивается. Мудрый, мудрый вампир, недаром один из старейших. — Значит, будем болтать, — легко соглашается Арсений, не замечая подвоха. Наоборот, стреляет в него очередной обворожительной улыбкой и, разумеется, не промахивается. — Уже и не надеялся увидеть тебя, если честно. Вот оно — везение Антона во всей своей красе. Арсений — истинный вампир, недостижимый идеал и его влажная мечта (Антону не стыдно) — решил заговорить с ним именно тогда, когда он пришёл на встречу с назойливым сталкером (а вот за это Антону стыдно). И этот сталкер мог появиться в любой момент. Антон напряжённо оглядывается, боясь увидеть узнавание на лице кого-то из посетителей, но на него никто не обращает внимания. Ему следует отделаться от Арсения как можно быстрее, но правда в том, что Антон скорее отгрызёт себе руку, чем добровольно откажется от его компании. Они познакомились прошлой весной на премьере фильма, в котором Арсений сыграл главную роль и потому приехал презентовать его лично. Антон подобных мероприятий избегал с тех пор, как ему самому пришлось пропасть с экранов, прежде чем о нестареющем комике поползли бы слухи. Но в тот вечер Варнаве потребовался «плюс один», и она не принимала от него отказов — все остальные были недостаточно высокими, недостаточно красивыми, недостаточно весёлыми и вообще, Шастун, не горбись и перестань жрать глазами нашу питерскую звёздочку, ой, знакомься, это Арсений. Арсений — актёр. И твоя будущая неразделённая любовь. На самом деле после этого они виделись не так уж редко — вампирская творческая тусовка в разы теснее человеческой, а Антон так к ней прирос, что всё ещё получал приглашения на каждую вечеринку. А с тех пор, как Арсений окончательно перебрался в Москву, у него появился стимул эти вечеринки посещать. Проблема была в том, что при виде Арсения у Антона, судя по всему, начисто терялась связь мозга с речевым аппаратом, и прежде чем того утаскивали очередные обожатели, он успевал выдать только бессвязный набор звуков, который предполагался как комплимент. «У тебя такие красивые голубые линзы, ой, то есть глаза, то есть глаза-то у тебя не голубые, но всё равно красивые». «Твоя речь на открытии кинофестиваля была восхитительна. Слышал, что ты даже с пробкой говоришь не хуже. В смысле, для тренировки речи. С пробкой для тренировки речи». «Посмотрел твой новый фильм, ты так реалистично вжился в роль вампира… а, ну да». И как будто этого позора было недостаточно, в тот единственный раз, когда Антон вызвался проводить Арсения и почти решился позвать на настоящее свидание, они нарвались на толпу приезжих оборотней, которые знать ничего не знали про пакт о ненападении, принятый в столице. Им пришлось уносить крылья, перекинувшись в летучую форму, и удивительно, что после такого внепланового каминг-аута Арсений вообще смотрел в его сторону. Стоит ли говорить, что о любых романтических поползновениях можно было забыть. Арсений явно не его полёта птица. — Антон? Ты со мной? Он вздрагивает, чуть не заехав по носу Арсению, вдруг оказавшему совсем близко, — похоже, тот зовёт его уже не первый раз. И даже не выглядит раздражённо при этом, только смотрит встревоженно, будто Антон не прослушал как дурак всё, что он говорил. — Прости, что я пропустил? — Ничего важного, — отмахивается тот, снова откидываясь на спинку стула. — Но ты сегодня так нервничаешь, я не ожидал. Думал, тебе всё как с гуся вода. И ухмыляется, зараза. Антон роняет голову на руки, чтобы не видеть этой хитрой вампирской морды. Сегодняшний вечер не может стать ещё более неловким. Но Арсений не позволяет ему загнаться и продолжает болтать обо всём подряд: рассказывает о съёмках, о своём коротком полёте во Францию, шутит про обмельчавших европейских вампиров, всерьёз переходящих на кровь животных. Попутно пробует коктейль Антона и даже не морщится, хотя уж истинные-то вампиры точно не признают ничего, кроме чистой неразбавленной крови. Антону, честно говоря, большего и не нужно. Он готов провести оставшуюся вечность, слушая его. И любуясь, конечно. Хотя Арсений всегда выглядит так, будто сошёл с обложки модного журнала, сегодня что-то в нём цепляет взгляд особенно сильно. На секунду даже кажется, что он подвёл глаза и… отполировал когти? — Ты прекрасно выглядишь, — брякает Антон невпопад, кажется, перебивая. Но он хвалит себя уже за то, что на этот раз все слова оказались на своих местах. — Так к кому ты всё-таки пришёл? Арсений смотрит на него удивлённо, но это как раз неудивительно. Про то, что Антон влюблён в него, скоро будут знать даже в вампирском совете, Арсению должно быть как минимум неловко. Ради всех древних, Антону уже давно не пятьдесят, а он теряет голову как мальчишка. Арсений, надо отдать ему должное, находится быстро: — К самому красивому вампиру в этом баре, конечно. — Он мягко кивает на него. Вампиры не краснеют, но после этих слов Антон чувствует, как только что выпитая кровь шипуче вскипает где-то внутри, изо всех сил стремясь к его щекам. Голову ведёт совсем пьяно и, кажется, дело совсем не в первой отрицательной. Кто бы мог подумать, что он не зря прихорашивался перед сегодняшним вечером. Антон неловко ерошит выбеленный ёжик волос, отводя взгляд, и чувствует, что Арсений продолжает смотреть на него. Будь на его месте кто-то другой, Антон бы решил, что тот любуется. — На самом деле я так рад, что ты всё-таки решил прийти. Думал уже оставить тебя в покое, если честно, к сотне лет пора научиться принимать отказы. — Стой, что? Арсению меньше ста лет? В приличном обществе такие вопросы не задают, но этот почти срывается с языка. — Подожди, когда я тебе отказывал? — быстро переключается Антон, захлопывая открывшийся было рот. Пора переставать смотреть на Арсения с таким выражением лица. — Ну как же. — Арсений отчего-то смущается, колупая острым когтем подуставшую барную стойку. Гудкову не позавидуешь, в вампирских заведениях мебель изнашивается в два счёта. — Не отказывал, конечно, но я столько раз звал тебя, а ты не появлялся, нет, не подумай, я понимаю, что у тебя могут быть свои дела, а мир не крутится вокруг меня, но… Антон сдаётся и всё-таки раскрывает рот опять, пока Арсений продолжает частить, как долго не решался ему написать, как много раз пробовал после, как часто ждал его тут в одиночестве, — всё это похоже на температурный сон до изобретения пенициллина, а Антон это ощущение знает, он в то время с человеческой жизнью и распрощался. Как бы от таких признаний не распрощаться и с вампирской. — Арсений, подожди, — не выдерживает Антон, останавливая поток откровений. Он ловит суматошные руки Арсения и обхватывает своими, успокаивающе поглаживая большими пальцами, а тот вдруг сдувается, поникая плечами. — Ты пришёл не ради встречи со мной, да? — убито спрашивает он, не поднимая глаз. — А для того, чтобы от тебя отстали. Всё это настолько близко к правде, насколько вообще возможно, но Антон не может выдавить из себя ни звука, а Арсений освобождает руки и добивает его осиновым колом в сердце: — Прости. — Нет, Арс! Антон только хочет схватить его, наплевав на все нормы приличий, и рассказать, что он не знал, что и мечтать не мог о его внимании, но Арсений подныривает под его рукой и обращается, кажется, прямо на бегу, сразу срываясь в ночное небо. Антон вскидывает умоляющий взгляд на Сашу, натирающего бокал по другую сторону стойки, и в глазах у него бегущей строкой читается: «чё делать? куда идти?». Старый вампир только пожимает плечами, грозя ему окровавленной тряпкой. — Чего расселся, Шастун? Лети давай, потом рассчитаетесь. Когда-нибудь Антон его расцелует. Но не сейчас, сейчас он должен целовать совсем другого вампира — только бы догнать, только бы не упустить. Арсеньевского изящества в обращениях ему явно недостаёт — вот что значит истинный вампир, такой молодой, а уже так владеет мышиной формой, — поэтому Антон сначала вываливается из-за стойки, встряхивается и потом перекидывается в гуся под изумлёнными взглядами местной публики. Разбрасывая перья по ковру (линька никогда не бывает вовремя), Антон кидает на Сашу последний виноватый взгляд и с грозным гоготом выпрыгивает в окно. В полёте Арсений был венцом вампирской эволюции, но на стороне Антона было гусиное упрямство и московская осень. Пока холодный обжигающий ветер ласкает Антоновы крылья, маленький Арсений барахтается в воздушных потоках, пытаясь оторваться, но всё равно оставаясь в зоне видимости. Жилые кварталы сливаются под ними в сияющую паутину, и Антону начинает всерьёз казаться, что Арсений будет гонять его над городом, пока со своим дурацким гусиным зрением он не потеряет его в темноте. Но тот закладывает крутой вираж и, не сбавляя скорости, влетает в открытое окно, оставляя Антону всего несколько секунд, чтобы решить, что он думает о неприкосновенности частной собственности и праве на личную жизнь. Он решает подумать о них позже — и вваливается следом. Квартира слепит Антона белыми стенами, как только он оказывается внутри. Арсений успевает включить свет и теперь нависает над ним в человеческой форме. Учитывая, насколько быстро он обращается, ему нужно быть не мышью, а колибри. Прежний лоск как-то разом сходит с него, уступая место усталости. Маленькое гусиное сердечко сжимается под разочарованным взглядом — человеческое и вовсе не выдержало бы. Антон перекидывается обратно и, едва вскочив на ноги, выпаливает: — Давай поговорим! Арсений поджимает губы, невпечатлённый, и на мгновение Антону кажется, что его сейчас выставят тем же путём, которым он зашёл. А тут всего шестой этаж, он не умеет обращаться настолько быстро. Но ночь оказывается милостива к нему. Арсений сверлит его взглядом ещё несколько секунд, а потом машет рукой, мол, пёс с тобой, и уходит в глубь квартиры. Антону не остаётся ничего, кроме как последовать за ним. Квартира Арсения, точно вылизанная картинка из интерьерного каталога, не рассказывает о нём ничего. Разве что пара наград пылится в углу да несколько пластинок начала столетия стоит на полке — в одной Антон узнаёт Prodigy, а на другой читает «Загайский», но ничего не откликается на это имя. Когда он догоняет Арсения, тот уже размещается за столом, наполнив на два пальца бокалы. Сидит, молчит, насупился как мышь. Хотя почему как — вполне себе мышь, имеет право. Но на соседний стул всё-таки указывает, и в этот раз Антону не надо повторять дважды. — Почему ты сразу не признался, что Вампидап — это ты? — Что значит не признался? — цедит Арсений, предпринимая ещё одну попытку испепеления взглядом, но Антон держится. Антон — гусь, он в огне не горит и в воде не тонет. — Ну как же. Закрытая страница, ни одной фотографии в доступе, чужое имя. Мне и в голову не пришло бы, что ты можешь писать мне, — он мнётся смущённо, но всё же заканчивает, — такие вещи. Арсений как-то разом теряет свой запал, отводит взгляд, как будто даже крякает неловко — этот звук Антон распознаёт как родной. А потом достаёт телефон, чтобы показать страницу, и на ней вдруг обнаруживаются десятки фотографий, посты с хитровыдуманными хэштегами и даже ответственно заполненный раздел «О себе». — Я думал, тебе это всё видно, — тихо говорит он. — Не разобрался. «Гэгэ, вэпэ, — обречённо думает Антон, — не разобрался он, а страдаю я». — Арсений, — ласково тянет он, призывая на помощь всё своё многовековое терпение, — тебе же меньше ста лет. — Да. — Ты видел цифровизацию мира. — Ну… — И не додумался открыть страницу, прежде чем написать мне? Арсений совсем тушуется, и Антон мгновенно жалеет о своём порыве. Ну не разбирается он в этих ваших интернетах, ну и ладно, зато человек хороший. Вампир. Да какая разница. Антон встаёт из-за стола и неуверенно тянет руки — Арсений всем телом поворачивается к нему, и этого оказывается достаточно, чтобы Антон втянул его в объятия, укрывая собой целиком, охватывая, точно крыльями, как тот писал ему совсем недавно. Как он и хотел. — Поверить не могу, — бормочет Антон ему в волосы, расплёскиваясь нежностью в каждом слове. — Я даже представить не мог, что ты обратишь на меня внимание. — Ты мне понравился сразу, — отзывается Арсений, вжимаясь всем телом, впечатываясь в него безусловным набором чувств, на которые не хватает слов. — Видел тебя и терялся весь, представляешь. Антон вспоминает себя, вспоминает все те разы, когда не мог облечь своё восхищение в слова, теряясь рядом с Арсением, и рассыпается звонким смехом, обнимая его. Какие же они дураки. — Я был влюблён в тебя с первой минуты, когда увидел на красной дорожке. Хотел, чтобы ты был моим. Что-то звериное, собственническое, неподвластное Антону заставляет его говорить эти смущающие вещи, очерчивая ту грань, за которую уже не отступить. Стискивать пальцы на боках Арсения, чувствуя ответную дрожь, и вжимать в себя ближе — невообразимо, запредельно, как он и представить себе не мог. И всё-таки Арсений здесь, под его руками, весь подающийся к нему и запечатывающий поцелуем в губы едва свершившееся признание. Он льнёт к Антону телом и стремится целиком навстречу, безраздельно, скользя руками по плечам, как будто бы желает охватить всё высказанное и невысказанное, звучащий как ответное признание стоном, дрожью, всем собой, вдруг обратившимся к нему. Антон подхватывает его под бёдра, взваливая на себя под тихий смех. Арсений шею обнимает крепко, тянет на себя, кусает губы — свои, его, всё делит на двоих. Перед глазами кадрами мелькает фотоплёнка: Арсений голову назад откидывает, подставляя шею — кадр, перемотка, — ногтями острыми скребёт по коже, пуская россыпью мурашки вниз сбегать по шее — кадр, — сжимает бёдрами, назад откинувшись и прогибаясь, пока Антон, оттягивая ворот, поцелуями-укусами ключицы разрисовывает — кадр, кадр, кадр. И в этом сюрреалистичном диафильме они все стены коридоров собирают, пока Арсений направляет, — нам туда, — пока Антон не рушится всем телом на кровать, пока не погребает под собой потоком чувств и россыпями поцелуев, мазками, разукрасившими кожи полотно. — Антон. — Он выдыхает в шею просяще и притирается ближе, вскидывая бёдра над кроватью. Антон его высвобождает из летящих тканей шёлковой рубашки, пальцами клавиши-рёбра перебирая, каждым прикосновением извлекая звуки — вздох, стон, всхлип, — Арсений ахает, аркой выгибаясь навстречу, и тянет через голову уже его футболку, то ли помогая, то ли мешая. Он красивый совершенно бессовестно перед Антоном, разметавшийся по кровати, точно живая мечта, — дышит заполошно, гоняя впустую неживые лёгкие, и сверкает глазами безумно. Антон удержаться не может, осыпая поцелуями плечи, а бёдра оглаживает до острых косточек, чтобы прижать к кровати. Ему только и остаётся — до горячего дотянуться, скользнуть под резинку трусов, обхватить чуть привставший член. Арсений всхлипывает неожиданно беззащитно, теряясь под его касаниями, но находясь в поцелуе, в который втягивает торопливо, ловя губами вдохи. Антон его оглаживает сразу уверенно, накрывая ладонью член, а поцелуями трогательные родинки собирает, разрывается между возбуждением и нежностью, наконец-то нашедшей выход и теперь на Арсения обрушившейся. Там, где был яркий румянец, губы холодит бледность кожи. Там, где на шее билась бы жилка, — только от выпитой крови едва уловимый пульс. Антон утыкается в солнечное сплетение, слыша фантомный стук сердца, которое должно было трепетать, но, как и его, молчит. Если бы они встретились при жизни, всё могло быть иначе — и в то же время точно так же. Будь у Антона другая жизнь, Арсения он нашёл бы в каждой. Арсений отзывчивый, точно как он представлял, стонет тонко, когда Антон мягко сжимает его в ладони, большим пальцем обводя головку. Когда Антон сосок обхватывает зубами — мечется, когда щекочет языком — за волосы тянет, в себя вжимая, когда легонько дует — тихо в ответ скулит. Антон его обхватывает плотнее, ускоряясь, и сам навстречу бёдрами ведёт. — Какой же ты, — бормочет в межреберье, — какой красивый, — клыками ловит сладкую дрожь живота, — невероятный, самый лучший просто, — спускается по нежной складке кожи, дрочит быстро и прерывисто, губами притираясь у основания. Арсений жмурится до искр перед глазами и слепо шарит по постели, отыскивая его свободную руку и стискивая в своей. Он тянет настойчиво наверх, пока Антон не нависает над ним снова. — Сними, — жарко требует губами в губы, а сам по поясу штанов скребёт. — Сними, сними, сними. Только сейчас, словно очнувшись от наваждения, Антон замечает, что у него самого стоит почти болезненно, как будто он накачался кровью под завязку. Но это не кровь, это — Арсений, под ним искрящий от нетерпения, Арсений, который едва дожидается, пока он выпутывается из штанов, и наконец обхватывает их обоих. Антон накрывает его ладонь своей. Оргазм прокатывается дрожью по телу, резонируя в кончиках пальцев и постепенно затихая. Арсений обнимает его за шею совсем иначе — осторожно, ласково, — и коготками по загривку скребёт. Но легче Антону не становится, наоборот, новое чувство шаром надувается в груди. Он пробует облечь его в слова, уже перекатывает на языке, но не успевает. Арсений опережает его: — Я думал, у меня сейчас сердце забьётся. Да. Именно это он и хотел сказать. Так много он ещё должен узнать, спросить, даже потребовать, но это всё ждёт их за порогом нового дня. Сейчас всё, что ему нужно, он держит в своих руках. Притягивая Арсения ближе, Антон замечает у него в волосах маленькое белое пёрышко и вытаскивает его, смущённо морща нос. — Обычно с меня перья не летят, — оправдывается он. — И тебе, кажется, нравились мои крылья, хоть я и… Арсений не даёт ему закончить, врезаясь поцелуем в губы так, что Антон забывает обо всём — о смущении, оправданиях и тем более перьях. А когда отрывается, то лукаво улыбается уголком губ: — Мне нравится абсолютно всё. Полетаем?